Внезапный свет

Да, был я здесь давно.    Когда, зачем — те дни молчат. В дверях я помню полотно,    Трав аромат, Вздох ветра, речки светлое пятно.   Я знал тебя давно.    Не помню встреч, разлук, мой друг: Но ты на ласточку в окно    Взглянул(а)* вдруг, И прошлое — ко мне пришло оно.   Всё было уж давно?    И времени, унёсшись прочь, Как жизнь, вернуть любовь дано:    Смерть превозмочь, И день, и ночь пророчить нам одно?   Данте Габриэль Россетти «Внезапный свет», перевод Владислава Некляева *в оригинале нет указания пола персонажа, к которому обращается лирический герой (прим. переводчика)   Время сегодня тянется медленно. Шум в редакции затихает, помещение постепенно погружается во тьму — люди покидают рабочие места и, прощаясь, гасят лампы, одну за другой. Он практически не слышит коллег — все его внимание занято работой. В конце концов и он покидает редакцию. Улицы Уайтчепела, которые никогда не бывают полностью пустыми, освещены неверным светом газовых фонарей, слабым эхом отдаются издалека возгласы и оклики, из паба за углом по влажному осеннему воздуху доносится приглушенный хохот. Он останавливается на мгновение и смотрит на фонарь. Свечение расплывается ореолом в сгустившейся влаге — дождь еще не идет, но пальто уже намокло. Кто-то крепко обхватывает его руку. Он вздрагивает от неожиданности и оборачивается. ­— Мистер Эш! — У остановившей его женщины впалые щеки, в глазах, которые ярко блестят в тусклом газовом свете, плещется паника. Голос ее подводит, губы изгибаются и дрожат от слов, которые она не в силах выговорить. — Помогите мне! — в конце концов вырывается у нее, прерывисто и хрипло. — Пожалуйста, помогите.   * На следующее утро он встает рано, проверяет все необходимое. Уверенно направляется к цели и задерживает дыхание, когда переступает порог. Даже в такой ранний час отделение переполнено. Мужчины в форме носятся туда-сюда, а те, что не в форме, сидят за столами, уткнувшись в бумажную работу. Низкий голос разносится по всему помещению, заставляя головы повернуться — словно у кроликов при виде нависшей тени коршуна. Генри, однако, его игнорирует, направляясь к сержанту за главным столом. Тому около пятидесяти, но он все еще в форме, и лицо его в полной мере отражает ядовитое разочарование от неспособности продвинуться дальше трех шевронов на плече. Сержант тянет: «Чем могу помочь, сэр?» только через несколько минут после того, как Генри оказывается перед ним. — Хочу заявить о пропаже человека, — отвечает он чуть более резко, чем обычно. Сержант наконец-то поднимает глаза, смотрит на аккуратный крой пиджака, на гордо вздернутый подбородок. — Ребенка, — убедившись, что завладев вниманием, уточняет Генри, достаточно громко, чтобы его услышали за соседними столами. Он задумывается, дошла ли мать пропавшей девочки хотя бы до этого этапа, учитывая, что ее выходное платье лишь чуть менее потрепано, чем рабочее, а голос прерывался от горя и паники. Генри ненавидит то, как все устроено в этом мире. — Очень жаль это слышать, сэр, — откликается мужчина, теперь явно готовый внимательно слушать. Берет со стола перо, макает его в чернильницу, кладет перед собой чистый лист бумаги. — Ее зовут Ребекка Соломон. Девять лет, проживает на Стар-стрит. — Генри стоит прямо и наблюдает за сержантом, аккуратно записывающим детали, но одновременно отслеживает обстановку в помещении — не прислушивается ли кто, из тех, кто уже знает эту историю. — Мать отослала ее два дня назад в булочную, и девочка до сих пор не вернулась. — Два дня назад, — хмурится сержант, — почему же никто до сих пор не заявил об исчезновении? Генри до боли сжимает челюсти, ногти впиваются в ладони. — Мать уже четыре раза пыталась подать заявление. — Голос поднимается чуть ли не до крика, но здесь это не работает. Он пытается сдерживаться, но говорит громко, так, что слышно во всем отделении. — Сначала, когда девочка не вернулась в течение трех часов. Дежурный констебль сказал ей, что дети часто убегают играть с друзьями, и заявлять можно не раньше ужина. Она попыталась снова, в восемь вечера, но другой констебль снова отослал ее прочь. Вчера утром была третья попытка: в этот раз она дошла до этого отделения, и ее снова отослали: все оказались слишком заняты, чтобы принять заявление. И снова — вчера днем. Бедная женщина сходит с ума от волнения, а городская полиция даже не хочет записать имя пропавшей девочки. — А вы ей кто, сэр? Отец? — Нет. Просто знакомый матери, которому, судя по всему, есть до этого дело больше, чем лондонской полиции. — Сэр, мне не нравится ваш тон. — В голосе сержанта слышатся нотки предупреждения. — А мне не нравится... не нравится полное отсутствие интереса к заявлению о пропаже ребенка. — Как вы сказали, Стар-стрит? Думаю, вы и сами знаете, что дети такого сорта зачастую убегают, как мой коллега сообщил вашей... подруге, — это слово он произнес с такой насмешкой, что у Генри сжались кулаки. — Наверняка она пошла домой к подружке, потеряла счет времени, а может, отправилась на улицы, где можно побольше заработать. — На что вы, черт побери, пытаетесь намекнуть? — Его голос сбивается с уверенного тона представителя среднего класса. Из груди, где клубится горячая ярость, вырываются рычащие ист-эндские гласные. Сержант впервые ему улыбается, донельзя самодовольно, словно эта реакция — именно то, чего он ожидал от Генри. — Совершенно ни на что, сэр. — Улыбка превращается в нейтральную. Перо падает на стол, сержант достает новый лист, кладет поверх записей, которые начал было делать. — Вы уж извините, у меня неотложные дела.   Генри сдерживается из последних сил. Прикусывает язык и не спрашивает сержанта о членах его семьи, не желает им доброго здоровья — он знает, как это может быть использовано против него. Вместо этого одаривает полицейского гневным взглядом, вкладывает как можно больше яда в благодарность за помощь и разворачивается на каблуках, чтобы уйти. Гнев клубится внутри, то вздымаясь, то резко обрываясь, связывается в узлы, обхватывает за горло и душит. Генри пулей вылетает из отделения, сбегает по ступенькам и выскакивает на улицу. — Осторожнее! — На плечах оказываются чьи-то руки — сильные, но не грубые, и Генри видит перед собой знакомое лицо, на котором написано беспокойство.   Генри знает этого человека. Знает эти добрые глаза под нахмуренными бровями, знает твердую линию челюсти под мягкой бородой. Но откуда? И тут у него в голове щелкает. Фотография, которая прямо сейчас сохнет у него в квартире. Снимок не получился — глупая попытка использовать новую вспышку в такой яркий день на такой широкой улице — но он все равно его оставил: что-то в лице человека показалось ему знакомым, утешающим. Благородный профиль, добрый поступок. Долгий обмен взглядами — с Генри обычно не случалось такого на улице, при свете дня, но он тогда ничего с собой не мог поделать. — Вы в порядке? — спрашивает мужчина, все еще держа Генри за плечи, и тот осознает, что таращится. — Да, все нормально, — умудряется выдавить он, отступая на шаг и оправляя пальто. — Прошу прощения — мне, конечно, стоило смотреть, куда иду. Мужчина все еще не сводит с него светлых глаз, смотрит изучающе, и у Генри возникает ощущение, словно ему под кожу втыкается иголка. Вторжение, но такое тонкое и искусное, что его сложно заметить. Компетентная работа. Внимательный взгляд сдвигается ниже, всего лишь на долю секунды, но Генри успевает расслабиться, даже когда светлые глаза снова озабоченно изучают его лицо. — Вы расстроены, — замечает мужчина, и, конечно, он совершенно прав. Но в его голосе нет обвинения — он звучит мягко и тише, чем можно было ожидать от человека с таким серьезным лицом. — Да, — отвечает Генри — отрицать нет никакого смысла. Он вздергивает подбородок и указывает головой на отделение полиции у него за спиной. — Не знаю, на что эти люди вообще годны. — Он уже сочиняет в голове заголовок за заголовком. — Что? И тут Генри вспоминает. Тот самый добрый поступок всплывает в памяти. Мать, которая умоляла, чтобы ее пустили в полицейскую карету к сыну. Властность, исходившая от этого человека: в том, как он стоял, как с ним обращались полицейские в форме. Мужчина — полицейский — должно быть, видит, как на лице Генри проступает осознание, и кончик его рта изгибается в улыбке. В пристальном взгляде впервые мелькает искорка юмора. — Есть сильное желание написать комиссару, — бесстрашно говорит Генри, и ярость, которую он так старательно сдерживал внутри отделения полиции, вырывается наконец наружу. — Этим, — тыкает он пальцем в здание позади, чувствуя, как презрительно кривятся губы, — вообще наплевать на людей. Если у тебя нет в кармане достаточно монет, то и искать тебя не нужно. Мы ведь все это уже проходили, так? Два года назад те, кто побогаче, слишком поздно спохватились и начали хоть что-то делать — только после того, как уже было убито столько женщин! И это никого ничему так и не научило! На серьезном лице снова появляется озабоченность, но теперь она обращена внутрь. — Что случилось? И Генри рассказывает этому серьезному мужчине с добрым взглядом все, что знает о Ребекке. Рассказывает о том, как Сара пыталась подать заявление, как он сам попытался сделать это несколько минут назад. По мере того как он говорит, мужчина хмурится все сильнее, а челюсти его сжимаются все крепче. — И вот я вышел, врезался в вас, а потом накричал из-за всего этого, потому что вы единственный из всех, по кому можно предположить, что вас хоть что-то может заботить, — закончил Генри более мягким, чем собирался, голосом. Завершение получается не таким ударным, как ему бы хотелось, но оно цепляет внимание мужчины, и тот поднимает взгляд от верхней пуговицы на жилете Генри, на которую рассеянно смотрел до этого. — Вы знаете, как зовут дежурного сержанта? — спрашивает он, глядя Генри в лицо. Тот качает головой, но описывает внешность. — Уэбб, — вздыхает мужчина, сокрушенно встряхивает головой и снова смотрит на Генри со сдержанной улыбкой. — Вы обратились по адресу, сэр. Инспектор Альфред Хиллинхэд к вашим услугам. Он предлагает руку, и Генри без колебания пожимает ее. — Генри Эш. Хиллинхэд, слегка улыбаясь, кивает. Его рука в перчатке сжимает крепко, но не сдавливает. Генри думает, что это, возможно, исчерпывающе его характеризует. — Пойдемте со мной, мистер Эш. Уверен, что смогу в этой ситуации что-то предпринять. * Хиллинхэд не ведет Генри обратно в отделение — и это, возможно, к лучшему: тот не уверен, что сможет сдержаться, если еще раз столкнется с дежурным сержантом. Они идут в чайную и ведут себя, как на светском приеме. — Что побудило вас заняться делом мисс Соломон, мистер Эш? — спрашивает Хиллинхэд, намазывая маслом булочку. Для Генри он тоже заказал, но тот ее не трогает. — Как я уже сказал, — отвечает он, стараясь говорить спокойно — сейчас ему не нужно взывать ни к чьей совести, — я — друг ее матери. Точнее, мы знакомы, и Сара обратилась ко мне за помощью. — А почему она решила, что вы сможете ей помочь? — По вопросу может показаться, что он задан с целью задеть, но тон у Хиллинхэда нейтральный, и Генри не верит в злой умысел. — Ну, для начала я совершенно по-другому выгляжу — наверное, она решила, что со мной скорее будут разговаривать, чем с ней. — Хиллинхэд, опустив взгляд на заварочный чайник, слегка морщится, и Генри понимает, что попал в точку. — Во-вторых... Я журналист, так что подумал — даже если не смогу прорваться в полицию, по крайней мере напишу об этом. «Лондонская полиция отказывается искать пропавших детей», что-то вроде того — а может, и острее. Чтобы вас встряхнуть. Наверное, она тоже так подумала. Она умная женщина. — Генри Эш, — бормочет Хиллинхэд, внимательно его разглядывая. — Я где-то уже видел ваше имя, оно мне сразу показалось знакомым. «Стар»? — Генри кивает. — Вы ведь истории про жизнь в Ист-Энде пишете, так? Не совсем новости, скорее... — Зарисовки о местных персонажах. Повседневная жизнь. — Генри гордо вздергивает подбородок, но при этом ждет, что его сообщение вызовет смех. — Я их читал, — вместо этого говорит Хиллинхэд, и еле заметная улыбка, мелькающая на его губах, начинает казаться Генри наградой. — И мне они очень нравятся. Пытаюсь заставить и остальных ознакомиться, чтобы имели представление о жизни людей, которых мы охраняем. — Правда? — Я похож на льстеца? Генри со смехом качает головой, бросает на Хиллинхэда взгляд из-под ресниц и отвечает на улыбку. — Нет, — отвечает он. — Не похож. Вспышка интереса — он чувствует ее, когда встречает взгляд поблескивающих глаз Хиллинхэда, теплый и любопытный. Чувствует и в том, как большой палец Хиллинхэда поглаживает ручку чайника за секунду до того, как берется за нее, чтобы наполнить обоим чашки. В утреннем свете Генри замечает, как золотится обручальное кольцо на руке инспектора, и сглатывает. — Можете описать девочку? — спрашивает Хиллинхэд, добавляя в чай молоко, и Генри выныривает из не относящихся к делу мыслей. — У меня есть вариант лучше, — отвечает он и вытаскивает из сумки фотографию. Она была сделана три месяца назад — Ребекка смотрит в камеру большими темными глазами и застенчиво улыбается, блестящие черные волосы заплетены в косу, перекинутую через плечо. Генри помнит момент снимка: румянец на щеках, который не может передать черно-белый нитрат серебра, нервно сжатые пальцы, не попавшие в обрезанную рамку. Нет на этом снимке ни смеха девочки после того, как он был сделан, ни матери, которая целует ее в щеку. Дома у Сары хранится еще одна — мать и дочь вместе, торжественно позируют для более традиционного портрета. Хиллинхэд долго смотрит на фотографию и кивает. — Можно, я ее возьму? — Можно, у меня дома осталась пластина, я могу сделать еще копии, если понадобится. — Хиллинхэд смотрит на него, приподняв брови. Издает еле слышный смешок — скорее, выдох, и придвигает к себе фото.   * Следующие несколько дней Хиллинхэд каждый вечер навещает миссис Соломон и отчитывается о результатах поисков. Генри не пропускает ни одного из его визитов. Каждый вечер Генри провожает Хиллинхэда обратно на Комершиал-роуд и выслушивает все подробности. Генри кажется, что Хиллинхэд подбирается к разгадке: заявления о пропаже детей, немного, но одно, другое, третье — все неизменно ведут на север. Генри наблюдает за тем, как думает Хиллинхэд, как четко, словно часовой механизм, работает его мозг. Он убеждается, что Хиллинхэд — стремительный, упорный, отзывчивый, и удивляется тому, насколько на самом деле не удивлен. Для него это не столько открытие, сколько подтверждение: ну конечно, ты ведь и так это знал. Еще он слышит, как Хиллинхэд говорит о собственной дочери, и нежность в его голосе ощущается, как удар в живот. На четвертый день Генри получает записку: ему срочно нужно отвести миссис Соломон в отдел полиции Уайтчепела, там ее ждут хорошие новости. Когда они приходят, его снова встречает тот самый наглый сержант, и Генри доставляет немалое удовольствие объявить, что их ожидает инспектор Хиллинхэд. Сержант — спина прямая, как палка, щеки свисают на накрахмаленный воротничок — сообщает, что Хиллинхэда еще нет, но просит более молодого и жизнерадостного констебля проводить их к рабочему месту инспектора, чтобы они подождали. Сара садится на табуретку и нервно стискивает руки на коленях. Губы ее побелели и растрескались от того, как часто она их закусывала, вокруг глаз — черные круги. — Как думаете, он ее нашел? Генри хочется ответить: «Ну конечно, зачем еще ему писать, что у него хорошие новости?», но он понимает, насколько хрупкой может быть надежда, как редко она оправдывалась в жизни Сары Соломон. — Даже если нет, — осторожно говорит он, опуская руку ей на плечо, — он ведь написал, что новости хорошие, так что она не может быть далеко. Сара с трудом сглатывает и нервно кивает, еще сильнее стискивая руки на коленях — так, что белеют костяшки. Генри оборачивается к констеблю и умудряется уговорить его принести им чаю, пока они ждут. Примерно через час — может, чуть меньше, — дверь с шумом распахивается, и Хиллинхэд заходит внутрь. Он не несет девочку на руках, не врывается в отдел, как герой. Он просто ведет ее за руку, опустив голову, что-то говоря ей тихим голосом. Увидев их, Сара издает громкий крик, срывается с места и с простертыми руками несется к дочери. Хиллинхэд выпускает пальцы Ребекки и отступает в сторону, давая ей обнять мать. Генри степенно подходит вслед за Сарой, грудь его сдавливает, глаза наполняются слезами при виде воссоединения крошечной семьи. Он встречается взглядом с Хиллинхэдом. Тот смотрит прямо на него, и улыбка, таящаяся в уголках губ, становится шире. Если бы Сара не бросилась в этот момент обнимать инспектора так же крепко, как до этого свою дочь, Генри поступил бы точно так же. История в итоге оказывается довольно-таки любопытной. Хиллинхэд рассказывает ее вечером, после того как заканчивает писать официальный отчет. Они пьют еле выносимый бренди в квартирке Генри, и тот узнает о женщине из Шордича, практически в двух милях отсюда, организовавшей «благотворительную школу» (Хиллинхэд произносит эти слова с издевкой). Эта женщина получала деньги от приходской общины за содержание сирот и бродяжек — на их питание и образование. Жадность, как часто бывает, ее погубила — она перестала дожидаться, когда ей приведут бездомных детей из церкви и полиции, и взяла дело в свои руки: отлавливала детей на улицах, заманивала их обещаниями угостить леденцом или горячим ужином, не слушала их возражений о том, что у них есть семьи, которые дожидаются их дома, и содержала в худших условиях, чем если бы они жили на улице. В приюте обнаружились дюжины детей — большинство находилось там вполне официально, но как минимум на десяток в разное время были написаны заявления о пропаже в близлежащих приходах. Все они были возвращены семьям — в случае одного мальчика спустя три месяца после пропажи. Генри c большим удовольствием размещает историю на первой полосе газеты, иллюстрируя нелестной фотографией хозяйки приюта. Он хлестко обвиняет и приглашает семьи, которых развернули из полиции таким же образом, как Сару Соломон, заявить о себе. На следующий вечер у него слезятся глаза — чтобы написать статью, он не ложился спать еще много часов после того, как Хиллинхэд отправился к своей семье (без сомнения, чтобы крепко их обнять и поблагодарить Бога за их безопасность). И потом еще ему пришлось остаться в редакции допоздна — сначала он ругался с редактором из-за резкости формулировок, потом проверял верстку и инструктировал посыльных, что им делать с семьями, которые, возможно, обратятся в газету после публикации. Когда в дверь раздается стук, он полуодет. — Я прочел статью, — говорит Хиллинхэд. Этим вечером он улыбается чуть шире, а круги под светлыми глазами не такие темные. — И хотел вас поздравить. Он протягивает бутылку бренди — на этот раз очень даже приличного. На зарплату журналиста такое себе не позволишь, да и на зарплату инспектора полиции в Ист-Энде позволить можно с трудом. Но Генри держит рот на замке, с благодарностью принимает бренди и приглашает Хиллинхэда разделить с ним подарок. Он давно уже не чувствовал себя так комфортно: сидя в комнате, залитой мягким светом, попивая вкусный бренди с другом, разговаривая о мире и всем, что его составляет. Генри наблюдает за Хиллинхэдом — того переполняет облегчение от хорошо выполненной работы. Это заметно по тому, как расслаблены его плечи и руки, причем расслабленность их увеличивается с каждой новой порцией бренди. Генри удивляется чувству юмора Хиллинхэда, тому, с какой готовностью он смеется. Дыхание Генри прерывается от каждого перехваченного взгляда этих внимательных глаз — они смотрят на него, и Генри сам не в силах отвернуться. Все это вместе ворошит угли в его сердце: не зажигает огонь, а возрождает тот, что тлел под пеплом, поддает воздух, подливает горючее. * Это превращается в рутину, становится привычкой: стук в дверь вечером в четверг, мелодичное позвякивание бутылки о стекло бокала, тихий, мягкий, теплый голос Хиллинхэда, заполняющий собой углы комнаты. Генри привыкает к звуку смеха инспектора, который звучит чаще, чем можно было предположить, учитывая, с какой серьезной ноты началось их знакомство. Генри ловит себя на том, что начинает с нетерпением ждать момента, когда Хиллинхэд достанет из нагрудного кармана очки и аккуратно водрузит на нос, чтобы прочитать то, что ему передает Генри: статью, наспех записанную идею, стихотворение. В такие моменты его охватывает сильнейшее желание сдернуть с него очки, нацепить их на собственную переносицу, вызвать у друга смех. Он знает, как этот смех появится: на выдохе, из глубины горла, после неудачной попытки сдержаться. Звук стал настолько родным, и Генри так хочет его услышать, но сдерживается и не протягивает руку: понимает, что это будет пересечением границ. Вместо этого он сидит и смотрит, как Альфред прищуривается сквозь стекла очков, сосредоточенно хмурит лоб, как на губах медленно появляется улыбка, когда он читает. Генри начинает с нетерпением ждать вечеров четверга, их уютную повторяемость, спокойствие, которое они приносят, но в то же время этот ритуал поднимает из глубин горечь. Напоминание о том, что Хиллинхэд ему не принадлежит. Что Генри всего лишь одалживает его на несколько коротких часов в неделю. Одним холодным вечером в конце октября напоминание об этом приходит совсем четко — когда Хиллинхэд не появляется. Генри ждет, и ждет, и ждет. В одиннадцать часов, когда Альфред обычно уже уходит, Генри встает и, прихватив фотоаппарат, направляется в сторону Лонгхарвест-лейн, средоточия ночной жизни и молли-хаусов. Волноваться он начинает только после того, как ему на колени шлепается Фанни: обдав запахом пудры, она целует его в щеку, сует в руку стакан виски и спрашивает, почему он так поздно и не умудрился ли влезть в заварушку в порту. — О чем ты? — спрашивает Генри и откидывается, чтобы посмотреть на нее. — Думала, ты в курсе, милый, — говорит она, проводя пальцем по подбородку. — Мне Чарли рассказал: все началось как раз, когда он направлялся домой. — Она машет рукой, подзывая Чарли, который в этот момент изо всех сил пытается разговорить Уильяма, знаменитого своей молчаливостью. — Чарли, дорогуша, иди сюда, расскажи представителю прессы, что у вас там в порту произошло. Чарли рассказывает: между бастующими портовыми работниками и штрейкбрехерами, которых привело начальство, завязалась драка. Она разрасталась и разрасталась, и в итоге со всего города согнали полицию, чтобы угомонить дерущихся. — Чертовы предатели, — сплевывает Чарли, и Генри видит, как на щеке у него наливается синяк. — Да и полицейские не то чтобы сильно улучшили ситуацию. Смотался оттуда, как только все начало принимать совсем уж неприятный оборот, — мне от них лишнее внимание ну вот вообще не нужно. Генри покупает Чарли выпивку и наблюдает за тем, как Фанни перепархивает на другие гостеприимные колени. Он делает заметки: все, что рассказал Чарли, плюс кое-какие известные ему детали о попытках портовых рабочих создать профсоюз. Все это время он упорно пытается игнорировать ледяной холодок, расползающийся в животе. Он уже видел драки и бунты, видел, как в дело вмешивалась полиция. Иногда это спасало ситуацию, чаще только ухудшало ее. Порт находится достаточно близко от Уайтчепела — Хиллинхэд должен был прибыть туда совсем рано, пройти через самое худшее. Генри пытается вообразить Хиллинхэда в самой гуще бунта: его аккуратность и рациональность посреди кровавого побоища, — и не может. Он вдруг понимает, что вот-вот заплачет, настолько глубоко его охватывает совершенно необъяснимая печаль. Он собирается с силами, чтобы дойти до дома, где сворачивается в клубок на кровати и сотрясается в рыданиях, чувствуя, как изнутри расползается мертвенный холод. Генри утыкается лицом во вторую подушку, которая не пахнет Альфредом ( и с какой стати она должна им пахнуть, черт побери? — тут же набрасывается он на себя), и рыдает еще пуще прежнего. В конце концов он проваливается в сон, сомкнув воспаленные от слез веки, и ему снится простая черная дверь на чистой, аккуратной улице частных домов с террасами. Эта дверь захлопывается у него перед лицом, и последнее, что он помнит, это залитое слезами лицо незнакомой женщины. * Он просыпается с ощущением глубокой пронизывающей тоски, с усилием выбирается из кровати и надевает лучший костюм. Он журналист и должен доверять инстинктам — они еще ни разу его не подводили. Он находит аккуратную улицу, состоящую из домов с террасами, и стучится в простую черную дверь. В проеме появляется женщина, но ее лицо не залито слезами, как он боялся. Она выглядит уставшей, да, но жизнерадостной. И симпатичной. Она улыбается и впускает его в прихожую. Генри слышит низкое рокотание голоса Хиллинхэда в соседней комнате и готов рассмеяться от облегчения — или расплакаться. Генри старается сдержаться, услышав мелодичный смех, разливающийся поверх хохотка Хиллинхэда. — Доброе утро. Я хотел узнать, не дома ли инспектор Хиллинхэд? — Конечно, позвольте... — Но Хиллинхэд уже успевает появиться, открыв дверь из столовой. Выглядит он страшно усталым, потрепанным и в синяках, но при этом улыбается. На какое-то мгновение мир зависает в равновесии — в момент, когда Альфред с улыбкой, которая все еще не сошла с лица после разговора в другой комнате, видит его и замирает. Это длится всего долю секунды, но ее достаточно, чтобы сердце Генри болезненно сжалось в груди. — Генри! — говорит Альфред, и его улыбка становится еще шире. Он делает шаг вперед, берет руку Генри в свою. — Что привело тебя сюда? И тут же Генри понимает, как глупо было приходить. Не может же он, если не хочет показаться сумасшедшим, сказать сейчас: «У меня было нехорошее предчувствие, что я уже отгоревал твою потерю, и мне нужно было убедиться, что ты все еще жив». Вместо этого он хлопает Альфреда по руке — так ведь все друзья делают — и произносит: — Я услышал о вчерашнем происшествии. Зашел убедиться, что ты в порядке. — Как видишь, — иронично улыбаясь, указывает на себя Альфред. — Цел и невредим, только отдохнуть немного надо. Вернулся на рассвете — всю ночь разбирались с арестованными. — Я вообще не спала, сходила с ума от волнения, — включается в разговор миссис Хиллинхэд, опуская ладонь на руку Альфреда. — Можете себе представить мое облегчение, когда он пришел — не раньше, чем я начала накрывать стол к завтраку. Она улыбается мужу и вопросительно на него смотрит. — О, какое упущение с моей стороны! Шарлотта, это Генри Эш, мой друг, журналист. Генри, это моя жена, Шарлотта. Шарлотта с улыбкой протягивает руку. — Это объясняет, как вы так рано узнали о новостях — должно быть, держите руку на пульсе, мистер Эш. Генри берет ее руку в свою и склоняется над ней в самой джентльменской манере, которую может выдать. — Стараюсь, миссис Хиллинхэд. Она смеется, легко и беззаботно, и снова оборачивается к мужу. — Прошу, — говорит Альфред, и его улыбка, хоть и измученная, кажется Генри самой яркой из всех, что он помнит. — Присоединишься к нам? Не обещаю, что окажусь отличным собеседником, но после вчерашнего буду рад видеть за завтраком как можно больше доброжелательных лиц. — Почту за честь, — отвечает Генри. Этим утром он ест самый чудесный завтрак на своей памяти — и одновременно его сердце разбивается на тысячи осколков. Было бы легче, думает он, если бы он не видел Хиллинхэда в домашней обстановке. Если бы продолжал рисовать в воображении приятную картинку бедного полицейского, запертого в ловушке постылого брака. Но проблема заключается в том, что теперь он все видит своими глазами, сидя за столом и изо всех сил стараясь вести себя как ни в чем не бывало. Видит нежность, любовь, юмор, которые царят в доме Хиллинхэдов. Самое ужасное — они ему понравились. Понравилась Шарлотта с ее приподнятыми бровями и поджатыми губами; понравилась Полли с ее живостью и талантом. Понравилось смотреть на то, как они поддразнивают Альфреда, как он краснеет, смеется и закатывает глаза, насколько привычным и уютным это выглядит. Понравилось чувствовать себя включенным в этот теплый маленький круг — он и сам покраснел от шутки Альфреда, расхохотался, когда Полли дерзко его поддела. Уходит он от Хиллинхэдов, напевая мотивчик отвязной песни из мюзик-холла. Полли, учитывая ее возраст и воспитание, даже и не должна была ее знать, но при этом исполняла так задорно и весело, что Генри просто не мог не присоединиться, в то время как Альфред смотрел на них с довольной улыбкой, а Шарлотта очень неубедительно пыталась изобразить на лице неодобрение. И все это время сердце его разбивалось. * Вечером в четверг, спустя несколько недель после развеселого завтрака (так Генри в итоге стал его воспринимать), Альфред спрашивает, над чем он сейчас работает. — Вчера как раз было чем заняться, — говорит Генри и поворачивается, чтобы снять развешенные на просушку фотографии. — Документировал местную ночную жизнь. Он давно уже этого ждет — чтобы Альфред спросил в нужный момент, как раз когда фотографии готовы к показу. Генри снимает их в нужном порядке, решив начать с самых невинных. Первые снимки изображают мюзик-холл: певицы на сцене, сильно накрашенные, в шокирующе коротких юбках. Зрители азартно рукоплещут. Групповая сценка из мелодрамы. Несколько кадров снаружи: группка гуляк на улице. Оживленный интерьер паба: хозяйка, в обнимку с мужем, улыбается в камеру. Дальше — глубже в тень: двоих мужчин удерживают друзья; проститутка облокотилась на стену в ожидании клиента; две проститутки на улице — одна смеется над тем, что сказала другая. Все это сценки, с которыми Альфред не может не быть знаком — обычная жизнь в Ист-Энде, — и слегка меланхоличная улыбка на его лице служит Генри подтверждением. Но вот следующая партия вызовет другие эмоции, думает Генри — и замирает в ожидании. Альфред перемещает фотографию с проститутками вниз пачки и застывает. Открывает следующую — и долго на нее смотрит. — Генри, — говорит он в конце концов, тихо и напряженно, — я ведь офицер полиции. — Знаю, — отвечает Генри, внимательно за ним наблюдая. — Причем хороший. И я не хочу больше ничего от тебя скрывать, Альфред. Не то чтобы он что-то по-настоящему скрывал. Вряд ли Генри на это вообще способен — люди всегда раскусывают его с самого начала. Иногда это хорошо, иногда не очень. Альфред человек проницательный, он разбирается в людях. Генри уверен, что Альфред обо всем знает — еще с того момента, когда их взгляды пересеклись на оживленной улице в Уайтчепеле. И все-таки это совсем другое — когда вытаскиваешь очевидный факт на свет. Слишком долго они ходили вокруг да около. — Это может очень плохо кончиться, — говорит Альфред высоким голосом, которого Генри от него еще никогда не слышал. — И для этих мужчин, и для тебя. — Я знаю, — все, что он может ответить. И он знает, и мужчины на фотографиях знают, и все равно ему позируют. — Ты знаешь, что может... Какое наказание тебя может ждать за одно только владение этими снимками? — Альфред поднимает на него взгляд, полный паники. Генри кивает. — Почему? — спрашивает Альфред, разглядывая фотографии, и в голосе его появляется дрожь. — Почему они … Зачем так рисковать? Он выглядит разозленным — Генри еще никогда не видел его в таком гневе, — и, не знай он Альфреда лучше, поверил бы ему. Генри глядит на Альфреда не отрываясь — как тот хмурит лоб, как пристально смотрит на фотографии, какой яростью горит его взгляд, когда он переводит его на Генри. — Зачем так рисковать? — переспрашивает Генри, пытаясь говорить мягко. Он медленно протягивает руку и забирает из пальцев Альфреда фотографию, словно срывает лепесток с цветка. Генри смотрит на первый снимок — на нем Джордж крепко обнимает Альберта. — Вы ведь женатый человек, инспектор, — замечает он, и Альфред кивает, не отрывая взгляд от фотографии в руках Генри. Генри хочется его как следует встряхнуть, толкнуть, заорать изо всех сил: «Почему это вообще должно быть рискованно?!», но по глазам Альфреда он понимает, что нужно быть осторожным. — И у вас есть фотографии жены, верно? Фотографии вас вместе? Они обрамлены и стоят на каминной полке, так? И на прикроватном столике, и еще в медальоне? — Ну конечно. — Альфред снова смотрит на него, и Генри не помнит, чтобы его когда-нибудь слушали так пристально. — Эти мужчины... — Генри вздыхает, удивляясь, как этот вздох вырывается из груди, и показывает Альфреду другую фотографию Джорджа и Альберта, в которой они оба с улыбкой смотрят в камеру, обнимая друг друга за талию. Эта фотография ничем не отличается от любого снимка женатой пары в Англии. Альфред берет ее в руки. — Эти мужчины вместе уже десять лет. Они мои хорошие друзья, и они... Почему их взаимная любовь должна задыхаться в темноте молли-хаусов? Почему она не может найти выражение в тех же памятных знаках, которые в изобилии есть у любых супругов? — Он прерывает себя и устало трет лицо, словно пытаясь стереть с него несправедливость мирового устройства. И снова открыто смотрит на Альфреда. — Почему эти снимки вообще должны быть опасными? Каким образом любовь этих людей друг к другу наносит хотя бы кому-то ущерб? Я могу рассказать тебе истории каждого из мужчин и женщин на этих фотографиях, и ты... ты поймешь, через что им пришлось пройти... — Его голос обрывается, ему сложно продолжать.— Это... — Не смей говорить «неестественно», я... — Это смело, — практически шепотом прерывает его Альфред. Он все еще не отрывает глаз от фотографии, рука его слегка дрожит. Генри ждет, смотрит, как тот прерывисто выдыхает, как блестят его глаза. — Как... как вы можете быть такими смелыми? Генри протягивает руку и медленно забирает у Альфреда фотографию. Их пальцы при этом касаются — не то чтобы намеренно, но и не вполне случайно. Генри чувствует, как вздрагивает рука Альфреда, слышит его резкий вдох. Он не отнимает руку — держит фотографию и невесомо касается при этом Альфреда. Альфред не двигается. Он не отдергивает руку, но и не берет ладонь Генри в свою. — Альфред, — еле слышно произносит Генри в невесомость, в которой они оба застыли. — Ты тоже можешь быть смелым. Звук, который издает Альфред, почти не похож на человеческий — такой высокий, горестный, сломанный. Генри вот-вот заплачет — странно, что не заплакал до сих пор, но он не отваживается даже шевельнуться. Он просто стоит, полудержа руку Альфреда, готовый как сжать ее крепче, так и полностью отпустить. Эта неподвижность длится бесконечно. Генри начинает подозревать, что время остановилось, что они так никогда и не выберутся из этого мгновения, застыв на пороге того, что должно произойти. Когда Альфред целует его, это так неожиданно, что застает Генри врасплох. Неожиданно, и нежно, и обжигающе жарко. Рука Альфреда, подрагивая, обхватывает лицо Генри, и Генри накрывает ее своей ладонью, прижимая к щеке, говоря этим Альфреду, что он может прикасаться, может получить все, что хочет, если будет смелым. Его рот такой мягкий и жадный, борода легко касается свежевыбритых щек Генри. Тот быстро убеждается в том, что рука Альфреда никуда не денется, и передвигает свою на лицо Альфреда — гладит шелковистые волоски, о чем мечтал с того самого момента, когда несколько месяцев назад сделал первую фотографию этого красивого незнакомца с добрыми глазами. Он позволяет Альфреду перехватить инициативу — Генри устроит все, что тот готов предложить, он понимает, что идет по острию ножа, между глубоко укорененным страхом и еще более глубоким желанием. Генри хватит и того, что он получает сейчас: робкого касания губ. Он может остановиться, если Альфред этого хочет, если ему нужно сейчас только это. Генри знает, как опасно перекармливать голодающего человека, он не хочет пугать Альфреда. Рука Альфреда зарывается ему в волосы, подтягивает ближе, и Генри не может при этом не ахнуть, не может удержать руку, которая до этого так осторожно лежала на плече у Альфреда, от движения вниз, на спину. Ему больше не сохранить выдержку, желание прорывается наружу. Когда Альфред слегка отстраняется, Генри готовится к тому, что его сейчас мягко оттолкнут. Вместо этого Альфред отрывается от него только для того, чтобы выдохнуть: «О боже», и тут же переместить губы на линию челюсти и ниже, на шею, которую Генри с готовностью подставляет, не в состоянии сдержать стон. Он сам запускает пальцы в густые кудри Альфреда и крепко его удерживает, пока не чувствует, как руки начинают дергать его за ворот, пытаться стянуть подтяжки. — Альфред, — бормочет он и мягко тянет Альфреда за волосы, чтобы тот посмотрел на него. — Альфред, — повторяет Генри, и глаза Альфреда открываются. Он медленно моргает и смотрит на Генри, словно человек, который долго спал, только что пробудился и обнаружил себя в новом мире. Альфред снова моргает, его взгляд проясняется, и на этот раз он целует Генри с открытыми глазами, неспешно и совершенно осознанно. Генри тянет его к себе — он уже не может держать себя на грани, после того как ее пересек Альфред. Они падают на диван, по пути врезаясь в журнальный столик и наступая на слетевшие вниз снимки. Генри успевает мысленно извиниться перед Джорджем и Альбертом, обещая напечатать новую фотографию с пленки, а также сказать им спасибо. После этого все его внимание снова переключается на Альфреда, на руки, которые стягивают с него подтяжки и вытаскивают из брюк нижнюю сорочку. Он не ожидал, что все будет именно так, когда вообще давал себе смелость фантазировать. Он думал, что Альфред будет осторожным, неуверенным, даже робким, но теперь видит, насколько он ошибался. Альфред целует его так же, как делает вообще все: с полной сосредоточенностью и любопытством. Генри уже наблюдал эту сосредоточенность извне, и теперь, когда оказывается в ее центре, это просто опьяняет. Генри следовало это предвидеть, следовало лучше подготовиться, потому что сейчас, когда Альфред прижимает его всем телом к дивану и жадно целует, Генри чувствует себя, словно школьник, который вот-вот достигнет пика прямо в нижнем белье. Он умудряется отодвинуть Альфреда, действуя вопреки всем инстинктам и вихрю желаний, который бушует внутри. Садится и снова вовлекает его в поцелуй, одновременно снимая с себя подтяжки и стаскивая через голову нижнюю сорочку. Он наблюдает за тем, как Альфред обводит его тело завороженным взглядом. Генри не страдает от тщеславия, но знает, как выглядит, не может не замечать, с каким одобрением на него обычно смотрят потенциальные и действующие любовники. Но ничто из этого не сравнится с тем, как сейчас смотрит на него Альфред. Так, словно он — это что-то невероятное и абсолютно новое. Генри тоже смотрит на Альфреда, на то, как тот снимает рубашку и нижнюю сорочку, и чувствует себя как ребенок, который разворачивает подарок. Это зрелище буквально его воспламеняет, от пальцев на ногах до кончиков ушей. Альфред Хиллинхэд, всегда такой сдержанный и собранный, раздевается догола в обветшалой съемной квартире Генри, позволяет жадным ладоням водить по своим сильным рукам, по мягким волоскам на груди и вверх по шее — дает обхватить свое лицо и вовлечь в очередной жадный, голодный поцелуй. Руки Альфреда электризуют кожу Генри, гладят грудь, бока, в то время как губы ведут по линии челюсти, зубы прикусывают шею, язык зализывает укус. Генри хочет, чтобы эта сладкая пытка никогда не кончалась, и говорит об этом Альфреду своим телом, подаваясь навстречу всем прикосновениям. Ловкие пальцы проходятся по соску, заставляя Генри ахнуть. В ответном мычании Альфреда слышен вопрос, он слегка отодвигается и внимательно смотрит на Генри, повторяя движение. Генри, выругавшись, откидывается на подушки. — Ты это специально, — обвиняет он, не в силах сдержать улыбку. — Какой ты догадливый, — отвечает Альфред, и изо рта Генри вырывается счастливый смешок. Альфред тут же его сцеловывает и целует до тех пор, пока Генри не может нормально дышать, не то что смеяться, только цепляться отчаянно за плечи Альфреда. Когда они умудряются оторваться друг от друга на время, достаточное для того, чтобы Генри мог скинуть брюки и нижнее белье, его мозг окончательно отказывается работать. Конечно, он уже думал об этом, провел немало времени за этим не самым благоразумным и полезным занятием — представляя, что будет делать, когда заполучит Альфреда Хиллинхэда в свою постель. Любопытно, что для него это всегда было «когда», а не «если». Он хотел сделать так многое, столько ему показать, столько ощущений вызвать, но как только Альфред касается его, кожа к коже, все эти мысли вылетают из головы так резво, словно он нараспашку открыл для них окно. И все, что остается Генри, это схватиться за Альфреда, подтянуть с себе как можно плотнее руками и бедрами. Они лежат так, крепко прижавшись друг к другу, шею Генри обдает горячее дыхание Альфреда, и он одновременно слышит и чувствует, как у того на выдохе вырывается: «Блядь». Генри смеется, сорвавшееся с губ Альфреда слово прошивает все его тело возбуждением. Он подается вверх бедрами и сам произносит ругательство, когда чувствует, как Альфред движется ему навстречу. Они вжимаются друг друга снова и снова, и каждый раз Альфред встречает его на полдороги, идеально попадая в ритм. Ему совсем ничего не стоит повернуть голову и, приоткрыв рот, вовлечь Альфреда в грубый поцелуй. Альфред, мерно двигая бедрами, продолжает рассеянно водить большим пальцем по соску Генри, что совершенно сводит с ума, и Генри, выдохнув «Боже», хватает Альфреда за блуждающую руку, переплетает пальцы. Он смотрит на Альфреда — смотрит и не может перестать, вбирая в себя незабываемое зрелище: как светлые глаза постепенно становятся темными от желания, как разгорается в них жар, как тяжелеют веки. Не сводя с Альфреда взгляда, Генри ведет их переплетенные руки вниз, еще ниже между телами — и обхватывает их обоих. — Боже, — повторяет он, запрокидывая голову, — ты идеален. Я знал, что так будет. Он говорит это Альфреду в рот, не замолкая, пока они синхронно водят руками, и хриплое дыхание Альфреда, нежные глупости Генри и гладкое скольжение их тел — единственные звуки в его чердачной квартирке. Свободная рука Генри закинута на шею Альфреда, нога — на бедро, прижимая к себе, бездумно, подчиняясь исключительно желанию и потребности быть вместе, в этом неизбежном вихре. Ритм нарастает сам по себе, словно их контролирует какая-то внешняя сила. Он становится все более стремительным, и единственное, что чувствует Генри, это Альфред над ним и на нем. Его мир сужается до жара кожи, скольжения языка и нарастающего внутри напряжения, от которого покалывает позвоночник и наливаются тяжестью яйца. Дыхание замирает в легких, спина выгибается — и он изливается на сплетенные руки и прижатые друг к другу животы. Раскрасневшийся Альфред смотрит на него, широко распахнув глаза, и кончает с протяжным стоном, который Генри заглушает поцелуем. Генри крепко обнимает его, давая отдышаться и прийти в себя. Пройдет не так много времени, и им придется разжать объятья, чтобы вымыться и переместиться с неудобного дивана на кровать. А еще им надо будет поговорить — выяснить, что для них значит то, что произошло (как будто есть сомнения в том, что это перевернуло весь их мир), решить, как им продолжать. Вопрос будет стоять именно «как», а не продолжать ли вообще — в этом Генри абсолютно уверен. Но сейчас Генри просто прижимает Альфреда к себе, уютно свернувшись у него на груди, не обращая внимания на остывающую жидкость между их телами. Это время — не для таких, как они, но здесь, на этом чердаке, они проведут его вместе и на мгновение притворятся, что внешнего мира не существует.