День повиновения

Встанет же солнце светло, как соль,

Прянет лоза из терний,

Чистая кровь обожжёт песок,

Время настанет для верных.

Хамсин, Мельница

Он устал. О, Луна, как же он устал! Устал делать вид, что пытается угодить, терпеть вечное недовольство и пинки, улыбаться сквозь едва сдерживаемые слёзы… Если ты рождён омегой, единственная цель твоего никчемного существования — доставлять удовольствие альфе. Подставляться, угождать, быть покорным для господина. Таков извечный уклад стаи, в которой Чонгук — чужак. Сиротка, принятый не из жалости или милосердия, неведомых клану Мэй. Трофей, доставшийся в дополнение к захваченной добыче тем, кто растерзал его родных. Чонгук предпочёл бы тоже быть растерзанным сразу и без промедления. Судьба распорядилась иначе — он стал добычей. Большеглазый, длинноногий, с едва уловимым, но таким манящим ароматом розы, пятнадцатилетний подросток-омега приглянулся захватчикам и только поэтому остался жив. Однако Чонгук не был уверен, что это жизнь. Он очутился в какой-то параллельной, дурной версии вселенной. В его версии оборотни жили дружными кланами, в комфортабельных лесных коттеджах, с электричеством, водопроводом и доступом к интернету; вполне мирно контактировали с людьми; дети учились в общинных школах, почти ничем не отличающихся от человеческих, а взрослые работали — кто в городах, кто в волчьих деревнях; в семьях царили уважение и любовь. Вместе праздновали совершеннолетия, приобщая каждого взрослого волка к вэ-мок-квана, свадьбы и дни рождения. Но были и другие — полудикие кочевники, существующие по своим жестоким законам. Злые, коварные, жадные до чужого, жили воровством и набегами, а если крупно кому-то не повезёт, как небольшому поселению Чонгука, то и убийствами. Во главе стаи стоял самый сильный и хитрый альфа, со своим ближайшим кругом чуть менее удачливых соратников. Охотники и патрульные были рангом пониже, но особо не тяготились своим положением. Омеги же считались низшими существами и использовались по усмотрению альф. Из общего кодекса оборотней признавались только два правила: «лучший кусок — вожаку» и «омег до созревания не брать». Вот в какую стаю попал Чонгук. Он вырос; распустился прекрасным цветком — огромные тёмно-карие, почти чёрные глазищи в обрамлении длинных ресниц сияли на смуглом лице с нежным румянцем, к ним прилагались чуть изломленные соболиные брови, нежный бутон губ и изящный овал подбородка. Чёрная роскошь вьющихся волос усмирялась тугими косами, уложенными в высокий венок, а красота тела не скрадывалась даже обносками, которые ему перепадали. Алчное восхищение во взглядах альф, с предвкушением ожидающих совершеннолетия омеги — чтобы наконец сорвать, одежду и девственность, согнуть, сломать, втоптать розу в грязь — пугало Чонгука тем сильнее, чем старше он становился. Три года Чонгук мечтал о побеге, и три дня назад мечта его осуществилась внезапным образом. Ночью на клан Мэй напали одичалые, ещё более жестокие и хитрые твари, чем те, кто владел Чонгуком. В пылу сражения никто не заметил метнувшегося в темноту леса чёрного волка. А тот бежал, бежал без оглядки, как можно дальше, оставляя за спиной чужой злобный вой, хруст ломаемых костей и свою неволю. Он волк, поджарый и сильный, у него крепкие челюсти и перекатывающиеся под кожей мускулы! Прохладный воздух ласкал кончики покрытых короткой шерстью ушей, и Чонгук нёсся изо всех сил по сумеречному лесу — длиннолапо хватая бездорожье, не заботясь о том, чтобы запутать следы, чёрной стрелой к свободе. Однако всякие силы имеют предел, и чонгуковы своего достигли к середине третьей ночи. Он замедлился, крутил лобастой головой по сторонам, выбирая место для передышки. Остановился вовсе на краю леса, перед залитой лунным светом поляной, принюхался, прислушался. Лёгкие горели огнём, в глотке острым песком царапала жажда, лапы едва держали, а в голове настойчиво крутилось: здесь уже не найдут, спать, спать, спать!  На востоке над тёмными кронами деревьев возвышались горные вершины, увенчанные белеющими шапками снегов, поляна манила мягкими травами, а где-то справа от Чонгука, совсем близко, тихо журчала бегущая по камням вода небольшого ручья — учуяв её вкус, он поплёлся в ту сторону, чтобы напиться. Силы иссякли окончательно, усталость навалилась невозможной тяжестью со всех сторон. Опасности он не ощущал — возможно, чувства его притупились от бесконечного бега, возможно, её и в самом деле не было. Возможно, Чонгук подумает об этом завтра. Или нет. Он блаженно вытянул натруженные лапы и провалился в сон прямо на бережке. Сколько медовых и серебряных лун Чонгуку снился один и тот же сон: его кто-то ждёт, зовёт и тоскует, но омега не знает, кто, где и почему. Предчувствие пахнет розово-вишнёво, скручивается в тугую пружину, ноет в нежном местечке между грудью и животом, а стоит только открыть глаза, исчезает в туманной дымке рассвета.    Чонгук распахнул глаза и сел. Надо же, во сне обернулся в человека! Всё ещё чувствуя усталость, несоизмеримо меньшую, однако, чем ночью, отряхнул прилипшую к телу мелкую гальку, на четвереньках подполз к воде, с наслаждением напился и неторопливо вымылся. Настороженно ступая, так, как есть, обнажённый, подошёл к поляне. Он так устал бояться, но не бояться — не мог! Неуверенная надежда, что жизнь, не единожды показывавшая ему звериный оскал, может сменить гнев на милость, подталкивала мягкой лапой в спину. И предчувствие, никуда не девшееся, упруго шелковящееся внутри, магнитом тянуло… Куда? Чонгук не знал. Просто шёл по наитию. Жемчужно-серое небо окрасилось первым розовым всплеском, превратившимся в алость, сразу же начавшую бледнеть — высь наливалась голубизной. Солнце неспешно вставало меж горных вершин, лучи его золотили верхушки деревьев и падали мелким крапом в траву под ногами. Расцветал день. День рождения осени. День совершеннолетия Чонгука. Сосны пропитывали воздух смолистым запахом. Ели сдвигались, протягивая навстречу друг другу голубоватые лапы. Густой подлесок подступал к поляне, пестревшей нежно-сиреневыми крокусами, розовой душицей и белым тысячелистником, кое-где разбавленными светло-пурпурным вереском. Чонгук, застыв в нерешительности у кромки леса, увидел розу — белые полураскрывшиеся бутоны рассыпались по плетистым побегам, увившим куст бузины. Розу, подарившую ему столь уникальный для оборотня запах — сладкий, свежий, манящий.  Не знак ли это? Чонгук не знал, и следом пришла другая мысль — а не заплакать ли ему, чтобы не сойти с ума? Вопреки страху он всё же шагнул вперёд, ещё, ещё и ещё. Склонившись к атласным лепесткам с тонкими полупрозрачными прожилками, нырнул носом в самую сердцевину, втянул нежную сладость в лёгкие, не замечая, как раскрывается его собственная. Чонгук чувствовал первозданность и ритм жизни, текущие из каждой поры Дня Всех Дней. Будет ли у него ещё один? Придёт ли следующий? Или дня, прожитого по полной, всегда будет более, чем достаточно? Беззаботно рассмеявшись, позволил тяжёлым мыслям покинуть голову и опустился на колени. Тонкие длинные травинки щекотали голые бёдра, солнечные лучи обливали чёрные кудри и покатые плечи, а Чонгук — плёл венок. Сакральный круг, оберег от дурного и — но об этом он и не подумал — символ магии любви…

*****

Ты волк, я волк...

Юго-2, Ночные снайперы

— Тэхён, живо за стол! — тон не терпел пререканий. — Без завтрака из дома ни шагу! Тэхён закатил глаза и пробухтел: — Пап, мне не пять лет. — Серьёзно? — насмешливо фыркнул Сокджин. — Конечно, тебе тридцать, а ведёшь себя хуже маленького. Носишься по лесам, дома почти не появляешься, а если и почтишь родителей своим присутствием, так всё молчишь, как бука! В кого ты только такой? — придав голосу трагичности, добавил своё коронное, столь Тэхёном ненавидимое, — я так состарюсь, пока внуков дождусь! Пока Тэхён соображал, что бы такого безобидного ответить, в разборки вступил Намджун: — Джин-и, может, у мальчика сложный период, он ищет себя и хочет побыть один. Сокджин прищурился и уставился на мужа. Могучий альфа, вожак стаи, бесстрашный мудрый лидер под взглядом своего омеги съёжился вдвое, внутренний волк поджал хвост и жалобно заскулил. — У мальчика? Сложный период? — вкрадчиво спросил Джин. — У меня вся жизнь с вами — сплошной сложный период! — голос его взлетел до опасных высот. — И где я нахожу себя?! На кухне, в обществе двух неблагодарных псин! Намджун протянул руки к мужу и храбро шагнул ближе: — Любовь моя, не надо так нервничать!  — Не надо меня доводить! — хлёстко ударив Намджуна зажатым в руке полотенцем, Джин неожиданно всхлипнул и позволил себя обнять. Тэхён, обойдя родителей по безопасной траектории, заварил себе кофе и флегматично поинтересовался: — Пап, а ты, часом, не беременный? Джин завозился в успокаивающих объятиях и зыркнул на сына: — Тоже мне, специалист-омеголог нашёлся! И с темы не съезжай. Когда внуки будут? Да ты вообще когда омегу последний раз трогал?! Прихлёбывая из кружки, Тэхён опять закатил глаза.  — Тише, Джин-и, — заворковал Намджун, наглаживая мужа по спине. — Мальчик сам разберётся, он и в город ездит, и здесь за ним сколько омег бегают, — и тут, поражённый собственной догадкой, вытаращился на сына. — А может, ты… Ну, того? Тэхён допил кофе и осклабился: — Что, того, отец? Намджун слегка замялся и неуверенно выдал: — Ну, того? По альфам? — Я не гей, уж будь спокоен, — усмехнулся Тэхён.   — Мы всё равно будем тебя любить, сынок, в любом случае, — заверил отец, но выдохнул с облегчением. — Вы не волки, вы бакланы, — пробурчал Джин, чмокнув подставленную сыном щёку. Тот, улыбнувшись, уже собрался уходить. — Мерзавец, куда?! А покушать?!  — Пап, если бы ты не был так занят переживаниями по поводу моей половой жизни, то заметил бы, что я съел всё, — хохотнул Тэхён. Уже открыв дверь, обернулся на пороге, — и я люблю вас, родители. — Тэхён-и, детка, ну куда босиком, — запричитал Джин, — опять волчарой по лесу рыскать! Хоть в такой день мог бы дома побыть! — Папуль, я ненадолго. К празднованию вернусь, — заверил Тэхён. — И если тебе так легче, обещаю не перекидываться.  Когда за ним закрылась дверь, Намджун нежно взял мужа за подбородок и приподнял его лицо к своему: — Так, а теперь я хочу побыть омегологом…

*****

Запомнился намертво чётко, мгновенно, почти буквально.

Сердце кипит, волнуется, чую, влюбилась фатально я.

Юго-2, Ночные снайперы

Тэхён смотрел, как тонкие пальцы сплетают цветы в идеальный круг. Омега, увлечённый своим занятием, пока не замечал его. Совсем молоденький, он казался таким маленьким, таким беззащитным и таким… притягательным? Ноздри альфы затрепетали, пытаясь определить аромат. Невероятно! Этот невозможный мальчишка пах розой! Феромоны Тэхёна взбрыкнули, бесконтрольно устремившись к омеге. Тот, учуяв терпкую вишню, сперва замер. Затем медленно начал поднимать глаза. Увидел — на краю поляны стоял альфа. Одетый в джинсовые шорты и серую футболку, огромный, очевидно, больше двух метров ростом, красиво обмускуленный, без излишеств и без недостатков, черноволосый, скуластый, а глаза… Тёмный янтарь цвета мягкой страсти и заботы, цвета поцелуев солнца и потому — высшая любовь в согревающем тепле с молчаливым пониманием. Этот альфа — его. Все хоженные дороги сплелись в тугой клубок, и не было ни одной, которая бы не вела их друг к другу. Венок выпал из вмиг ставших непослушными рук. Чонгук первым задохнулся в ударившей наотмашь истинности, но Тэхён задохнулся сильнее. Одно за другим и всё разом, исчезло, что было до. Исчез весь мир, были только эти глаза. Таких глаз Тэхён не видел никогда… Успокаивающая и домашняя прочность, которая обещает историю верности, долгой жизни и преданности. Цепкое и тонкое, прекрасное в любой форме и в любом времени года. Шоколад, гладкий, восхитительный и тающий. Посмотрел в глаза — попался. Так, как быть должно, и так, должно быть, написано на звёздах. Высшая степень любви и привязанности. Дать как можно больше, не ожидая ответного давания, не требуя обмена. Приходит понимание гармонии — как вселенная вращается вокруг одной точки. Не познавшие истинности часто считали, что запечатление — кара волков, их беда. Тэхёну плевать. Он обрёл пару, предназначенную самой природой. Как и этот омега. Они пока не познали друг друга во всей полноте, но просто уже любят. Без терзаний и сомнений. Степень личной свободы сведена к ничтожным величинам, но даже от них он готов отказаться, бросить к ногам единственного и любимого. Потому что нет ничего важнее его. Своего. Совершенная форма единства.    А у Чонгука внутри растёт: родной, надёжный, тёплый, хороший — мой! Любовь как поцелуй на рассвете. Как благоухание розы в вечерних сумерках. Как свет полной луны. Пришла с терпкостью осенней вишни, чтобы не уйти никогда. Всё стало иначе — песня ветра в верхушках сосен; взмывшая в небо пустельга; тронутая едва уловимым увяданием трава под босыми ступнями. Потянулось и волчье, и человечье — невидимыми нитями, сплетающимися в неразрывные тросы, миллионы стальных тросов. Тэхён рванул вперёд. Чонгук едва успел вздохнуть, как альфа рухнул на колени перед ним. В первом сближении задавать вопросы бывает сложно, но им друг с другом — нет. — Ты? — Чонгук чуть склонил голову к плечу. — Я, — без промедления согласился Тэхён. — А ты? — Тоже, — кивнул Чонгук. С небывалой для него робостью Тэхён коснулся тонких пальцев: — Не бойся меня, цветочек. — Я не тебя боюсь, — прошептал Чонгук, — я боюсь тебя потерять.  Тэхён прижал омежью ладошку к своей щеке, потёрся котёнком: — У меня нет сил оторваться от тебя. Чонгука только и хватило на тихое: — И не надо…  День взрезан откровениями. Поющее тепло между ними и мягкий уют прикосновений, оттенки собственных мыслей в постижении размаха чувства, связавшего двоих в одно — истинно, до надрыва сердца, с дрожью касающихся кожи пальцев — не кричало, при-печатало. И в-, и за- —«моё!». Неожиданно-случайный слепой дождь заморосил с голубеющего неба. Мелкие капли сверкали на солнце; как будто кружили, подхваченные ветерком, а потом легко касались бисеринками чёрных волос и разгорячённой кожи.  Чонгук крошечно засмеялся, зажмурился и поднял голову, подставляя лицо дождинкам. — Говорят, под дождём сердца открываются легче, — Тэхён бережно заправил мокрую прядку за ушко омеге и вздохнул. Отвечая на ласку, Чонгук медленно провёл ладонями по его плечам, спустился ниже и переплёл их пальцы. Потянулся к Тэхёну, кончики носов соприкоснулись. За мгновение до привкуса терпкой вишни на розовых губах — поймать нежнейшие поцелуи, готовые выпорхнуть изо рта. Тэхён поцеловал. Сперва — глазами, после — кончиками губ. Руки альфы обвились вокруг Чонгука, уверенно и крепко. Тэхён запрокинул его голову, прижав к своему плечу, и поцеловал уже со стремительно нарастающей страстностью, словно посылая к чёрту прошлое, в настоящем целуя своё единственное будущее. Чонгук почувствовал, как что-то тёплое, манящее, ранее немыслимое обволакивает его — он понял, что тоже целует в ответ. Длинно и томно, узнавая и принимая, подчиняясь и подчиняя.    Где прячутся поцелуи? В уголках обласканных губ. В глубине блестящих глаз. На пахнущей осенним солнцем и дождём тёплой коже омеги. Узороплетущие прикосновения связывают ещё сильнее, и Чонгук понимает, что, выбрав дорогу, чтобы уйти от судьбы, он именно тут её и встретил. Коротко рыкнув, Тэхён перехватил Чонгука крепче, тот дёрнулся вперёд и они столкнулись зубами до звонкого «клац!». Клыки царапнули рты, выступившая кровь смешалась, огнём полыхнула по дёснам —  онэвэ, ментальная связь истинных супругов, возникающая, когда пара обменивается кровью, неподвластная расстоянию, их онэвэ родилась не в свете ритуальных костров, не под полной луной, не под мерный бой свадебного барабана, а прямо здесь и сейчас — и не умрёт, пока дышат они. — Мой Чонгук-и, цветочек, — прошептал альфа, оторвавшись от губ омеги, но из объятий не выпуская. — Мой Тэхён-и, вишенка, — хихикнул Чонгук, завозился меж обнимающих рук, вцепившись в шею; подтянулся повыше, закинув на талию Тэхёну сперва одну ногу, потом другую; скрестил лодыжки у него на пояснице, запястья — на шее под затылком, чуть откинул плечи назад, запрокинул голову и счастливо рассмеялся яркому солнцу и почти закончившемуся дождю, — вишенка — мой! Слышишь, мир?!   Тэхён, подхватив его под бёдра, легко встал: — Твой, а ты — мой, — игриво куснул омегу за подбородок, — и сейчас тебя надо покормить. Самым вкусным обедом от Ким Сокджина. Чонгук завертел головой, уткнулся в ключицу и стыдливо пробубнел: — Я вообще-то голый. Вряд ли твои родители обрадуются такому знакомству. — Поверь, они примут тебя с распростёртыми объятиями в любом виде, — расхохотался Тэхён, ставя омегу на землю и снимая с себя футболку. — Особенно папа! Он больше всех тебя ждал, чуть не постарел. Так что готовься к радостным воплям, — нежно улыбнулся, — давай лапки, голышок. Чонгук покорно вытянул руки и нырнул в огромную для него майку. Длиной почти до колена, она так правильно и вкусно пахла его вишенкой, что Чонгук тут же решил: «Это — теперь моя одежда!». — У меня есть и другие, — Тэхён переплёл их пальцы и потянул Чонгука за собой, через поляну в лес, незнакомый пока, но которому предстояло стать домом. — Мы всё время будем друг у друга в голове? — вздохнул Чонгук, подстраиваясь под шаг своего альфы. Тэхён на голову выше него, шире в плечах и в целом гораздо мощнее. И хоть Чонгук сам не хрупкий, ему очень нравится ощущать себя маленьким и слабым рядом с ним. Это слабость иного рода. Та, которая щекочет омежье в нутре тонким преджеланием, на пробу потягивает за невидимые ниточки — потяни сильнее, Чонгук сопротивляться и не подумает: примет целиком и сам отдастся… — Цветочек, — Тэхён нервно сжал омежью ладошку, — я научу, как управлять онэвэ. В отличие от вэ-мок-квана, она работает в любом обличие. Мы всегда будем чувствовать друг друга, но вовсе не обязательно читать каждую мысль. — А вдруг у меня не получится? — взволновался Чонгук. — Омегам не положено пробовать вэ-мок-квана, и я не очень представляю… — Омегам положено то же, что и альфам, — перебил Тэхён, — в нашем клане волки не делятся по сортам, скоро сам убедишься. — Я верю тебе, — кивнул Чонгук, — только всё равно переживаю. — Не переживай. И, пожалуйста, постарайся не думать о той… стае, в которой ты жил, — желваки заиграли на скулах, — иначе, ручаюсь, я найду каждого и поотрываю им головы. Чонгук успокаивающе погладил Тэхёна по руке: — Вряд ли там остался кто-то, кому бы ты мог оторвать голову. Одичалые не знают жалости. — Чонгук… — вздохнул альфа и остановился. — Хорошо. А сейчас давай потренируемся. Это просто — я пускаю тебя в свою голову.  Чонгук напрягся: — И? — Без всяких и, — улыбнулся Тэхён. — Ты сразу всё поймёшь. Готов? — получив кивок от прикусившего в волнении губу омеги, кивнул в ответ. — Тогда добро пожаловать домой, цветочек!

*****

И по венам моим ходит вкрадчивый зверь...

Рукописи, Мельница

Намджун заискивающе посмотрел на мужа и в который раз повторил: — Ну прости! Пожалуйста, прости. Клянусь, я случайно! И я куплю тебе новый айфон.  Сметая в совок остатки того, что недавно было телефоном и вазой, Джин продекламировал: — Сегодня всё идёт по маслу, но через задницу пока, — предупреждающе вскинул веник на потянувшегося за мусорным ведром Джуна. — Не сметь! «Глаза боятся, руки из жопы, но я не сдаюсь!» — выбито на личном гербе Ким Намджуна! — Я хотел помочь, — виновато прошелестел альфа. — Не понимаю, как так произошло… — А я понимаю, — перебил Джин, — ты взял вазу, зацепился ногой за ножку стола, упал вместе с вазой на стол, разбил вазу, мой телефон, чёртов стол и частично — свой лоб. Джин хотел было продолжить чем-то в духе «слон в посудной лавке», насупленно глянул на мужа и… Ну разве можно на него сердиться — розовые щёчки, обе ноги левые и сердце бьётся так переживательно? И обе руки тоже частенько левые, уж кому, как не Сокджину, об этом не знать. Но это же самый любимый, самый лучший, самый умный, его альфа!  — Знаешь, Джун-и, не хочу айфон. Скажут ещё, что насосал, — хохотнул Джин, отставляя в сторону веник с совком и раскрывая объятия. — Иди сюда, бог разрушений.  Тот сконфуженно улыбнулся и шагнул к своему омеге. Задевая и веник, и совок. Со всем содержимым. Что-то жалобно хрустнуло под ногой Намджуна, и он застыл, как олень в свете автомобильных фар. Джин расхохотался и хотел уже было обнять мужа, но его внимание отвлекла суета за окном. Вэ-мок-квана прямо сейчас не работала, однако там явно что-то происходило — почуялось пятой точкой. А Джин привык доверять этому ощущению. Окно в гостиной не давало полного обзора. Они могли только видеть, что, казалось, все жители деревни побросали свои дела и собрались возле их дома. И рассматривали они отнюдь не дом — взгляды были направлены к восточной стороне леса, туда, где выныривающая из чащи тропинка превращалась в широкую главную улицу поселения клана Ким. Кто-то смотрел с улыбкой, кто-то удивлённо таращился, кто-то напряжённо щурился. Но угрозы не было совершенно определённо.  — Куда они все пялятся? — хмыкнул Джин. — Сейчас проверим, — Намджун моментально преобразился из виноватого неуклюжего щеночка во властного вожака. Когда они вышли на крыльцо, никто даже не обратил на них внимания. Джин удивлённо вскинул брови и перевёл взгляд туда, куда смотрели все — выше по улице. — Вот это да! — вырвалось восхищённое из его груди. Намджун рядом ошеломлённо охнул. Джин гордился сыном. Гордился гораздо сильнее, чем позволял себе признаться. Он любил Тэхёна безмерно, своего большого, красивого, доброго, умного мальчика. И мечтал видеть рядом с ним омегу самого лучшего, нежного, милого, такого же красивого и доброго, а главное — любящего и любимого. Но с характером Тэхёна — суровым, упрямым, несговорчивым — папа, казалось, уже любому будет рад. Лишь бы мальчик не остался один. Надежда на то, что Тэхён влюбится, с каждым годом становилась всё призрачнее. И Джин в отчаянии принялся давить на сына, отдавая, однако, себе отчёт, что это не правильно. Но как ещё повлиять на этого упрямца, он не знал. И вот теперь, слава Луне, его молитвы были услышаны. Тэхён, светя голым торсом, шёл к родителям и вёл за руку омегу. Одетого, между прочим, только в футболку Тэхёна. Нежный, милый, поразительно красивый, тоненький, гибкий, очаровательный — Сокджин готов был петь безостановочные дифирамбы этому мальчику, что крепко вцепился в руку сына, не отставал ни на полшага, настороженно сверкал большими чернющими глазищами и изо всех сил старался держаться прямо.  — Джун-и, завтра же отвезёшь меня в город, нам срочно нужны пинеточки, крошечные шапочки, присыпки и куча всего, что полагается для сладеньких пяточкоцеловательных младенцев, — тихо всхлипнул Джин.  Намджун попытался было осторожно возразить: — Любовь моя, ты не находишь это слегка преждевременным? Давай сперва познакомимся… Тычок в рёбра возражения эффективно остановил. — Не порти момент, дед Джун! Наш сын держит омегу за руку и, судя по выражению его лица, в ближайшую вечность отпускать не намерен. Ты понимаешь, что это значит? — Завтра подвезут младенцев? — почти беззвучно фыркнул вожак. От дальнейшего избиения его спасла только подошедшая пара. — Это Чонгук, мой истинный, — голос Тэхёна разнёсся над притихшей толпой, как гром среди ясного неба. Чонгук поклонился сперва родителям, затем, вполоборота направо и налево, насколько позволяли сцепленные руки — остальному клану. — Добро пожаловать в семью, Чонгук, — радушно улыбнулся Джин, незаметно толкая Намджуна. — Мы рады тебе, Чонгук, — не менее искренне продолжил Намджун. — Дети, в дом, — скомандовал старший омега и замахал руками на соплеменников, — представление закончено, расходимся, всё остальное потом! Чонгук, отвыкший от благ цивилизации, наслаждался самим понятием дома. И забытыми, но враз вспомнившимися элементами быта — мягким диваном, кофе-машиной, пузатыми яркими чашками. — Прибери, — Джин мотнул головой в сторону кучи осколков, тыкнул пальцем в грудь Тэхёна и выцепил у него Чонгука, — живо! — Ну пааап, — закатил глаза Тэхён, всё же смиренно принимаясь за уборку. А Джин уже ворковал над омеженькой своей мечты: — Детка, сейчас я тебя покормлю, обед ещё горячий, — усадил за стол, бросив через плечо, — глупые альфы тоже могут присоединиться, я ж не изверг. Когда все расселись перед тарелками с дымящимся жарким, Намджун произнёс: — Спасибо за еду, которую мы собираемся съесть. — Мы просим, чтобы Луна благословила эту пищу и продолжала вести нашу семью по верному пути, — с самым серьёзным видом подхватил Тэхён. — Перепись бакланов закончена? — поинтересовался Джин и погладил хихикнувшего Чонгука по руке. — Кушай, мой мальчик, и не обращай внимания, они не всегда такие клоуны. После трапезы младший омега принялся собирать грязную посуду: — Сокджин, позвольте помочь… — Детка, никаких «выканий», — фыркнул старший. — Сейчас мы отправим наших шкафов заниматься подготовкой к празднованию, а сами займёмся всякими омежьими приятностями. — Уже называть тебя папой? — робко улыбнулся Чонгук. — Мечтаю об этом с первого взгляда на тебя, — довольно кивнул Джин.   — Я правильно понял, вы собираетесь пройти обряд сегодня вечером? — встрял Намджун, переводя взгляд с Тэхёна на Чонгука и обратно. — Никак иначе, — выдали синхронно, в один голос, словно даже мыслили одинаковыми словами. Джин ласково погладил мужа по плечу: — Они такие очевидные, Джун-и, — а после по плечу же и шлёпнул, — всё, альфачи, на выход, самым красивым омегам клана Ким нужно припудрить носики и посекретничать. — До встречи у алтаря, — Тэхён окольцевал тонкую талию своего цветочка, обнявшего его за шею, запечатлел нежные поцелуи на лбу, на щеках и — на губах. — Я буду в чёрном, — рассмеялся омега и поцеловал в ответ. Тэхён ухмыльнулся: — Значит, узна́ю. Намджуну удалось урвать поцелуй у своего красавчика, прежде чем тот замахал руками: — Всё, всё, всё! Пошли вон, пока я окончательно не расплакался!

*****

Будет двое нас после стольких зим, после стольких вьюг...

Перекрестье слов, перекрёсток снов и скрещенье рук...

Будет двое нас после молний, гроз, ливней и огня.

Кто увидит пусть не отводит глаз, чтобы всё понять.

Держи, Мельница

На широком лугу горел большой костёр. Оранжево-алые языки пламени играли, обнимаясь, вздымались кверху, рассыпая фейерверки искр, медленно гаснущих в воздухе. День Всех Дней, главный праздник поклонения гармонии природы и мирозданию, близился к своему апогею — свадебной церемонии. С незапамятных времён первоосенние союзы считались самыми счастливыми, прочными и долговечными. И Чонгук всегда мечтал соединиться со своим альфой именно в этот день. Что ж, сама природа, наконец, пошла ему навстречу. До начала священнодействия паре не дозволялось соприкасаться, так что всё, что Чонгук с Тэхёном могли себе позволить в течение вечера — полные любви взгляды, нежные улыбки и чуточку, совсем чуточку онэвэ. На мгновение тронуть мысли друг друга, разделить волнение и трепет, невесомо поцеловать душой сердце.  Тэхён откровенно любовался своим омегой — его цветочек, с белой розой в подстриженных согласно предсвадебному обычаю кудрях, в узкой чёрной тунике, расшитой блестящими агатовыми бусинами, кокетливо приоткрывающей кругленькие коленки, совершенно определённо самый красивый и желанный омега. Любимый — для Тэхёна абсолютно. Чонгук без смущения любовался своим альфой — его вишенка, гора идеальных мышц, больше подчёркиваемых, нежели скрываемых денимом облегающих бёдра шортов и распахнутой на мощной груди жилетки, совершенно определённо самый красивый и желанный альфа. Любимый — для Чонгука абсолютно. И вот омеги запели Песнь Пленения, напряжённую и пульсирующую, источник силы, сохранённый от Первородных. Оборотни, молодые и старые, дети Луны, танцевали Танец священной волчьей связки — ритмично и грациозно-сдержанно двигались под мерные звуки барабанов и дрожащей прозрачной свирели, приветствуя восходящую над лесом Луну. Медовая, круглолицая, пышнобокая, она сегодня соединит нерушимым союзом души и тела тех, кто искренне этого желает. Огонь вспыхнул сильнее, тени метнулись по густой траве, снова отхлынули к костру, а звёзды в небе улыбались, маня, когда настал черёд соединения самой красивой пары. Тэхён и Чонгук шагнули в ярко освещённый круг и замерли перед старейшим омегой, хранителем-связывателем. — Смотрите в глаза друг другу и повторяйте за мной, — певуче приказал хранитель, и трёхголосие зашептало древние слова. — Я был на краю земли. Я был на краю вод. Я был на краю гор. Я не нашёл никого краше тебя. — В этот день повиновения альфы называешь ли ты, Чонгук, альфу Тэхёна своим? — спросил хранитель. — Называю, — медленно, словно забыв, как дышать, кивнул Чонгук. — В этот день подчинения омеги берёшь ли ты, Тэхён, омегу Чонгука себе? — Беру, — взгляд Тэхёна горел хищным, но одновременно нежным и сладким, обещанием грозы, которую Чонгуку непременно хотелось вкусить сполна. Надев друг другу амулеты, поданные старейшиной — коричневые кожаные кругляши, с тиснённой волчьей лапой, на чёрных шнурках, сплетённых из волос Чонгука, — они взялись за руки и отныне стали мужьями. — Властью Первородных нарекаю вас друг для друга Ви и Чантэ Ишта. Да будет так! — возвестил хранитель. Стоявшие чуть поодаль Сокджин с Намджуном одновременно тихонько всхлипнули; Джин поднял ладонь вертикально и приказал своему мужу: — Быстро дай пять! Растроганный, ничего не понимающий Намджун послушно отбил пятюню, и Джин тут же пояснил: — Ну ты только посмотри, какой альфа у нас с тобой получился, имба! А какого омегу отхватил! Не зря я столько лет ждал! И потащил вожака за руку к молодым, заговорщицки подмигнув: — Давай, быстро поздравим детей, чую, они уже хотят уединиться.

*****

Ныне, теперь —

если ты мне дверь,

я тебе стану ключом!

Апельсиновая баллада, Мельница

В лиловой тьме, на самом краю деревни стоял увитый жимолостью небольшой коттедж. В палисаднике благоухали поздние розы, а несколько молодых вишен, с проклёвывающейся на тёмно-зелёных листьях позолотой, тянулись ветвями к небу. — Это мой дом, но я тут редко бывал, — шумно вздохнул Тэхён. Внимательно посмотрел на Чонгука. — Ждал. Тебя. Чтобы жить вместе. Чонгук ободряюще сжал его руку: — Дождался. Давай жить. Они подошли к лавандово-серому в ночном свете широкому крыльцу и Тэхён подхватил Чонгука на руки, клыкасто улыбаясь: — Полагается переносить через порог! Толкнул незапертую дверь и шагнул в дом. Не включая света — доставало и смотрящей в незашторенные окна луны — понёс омегу в спальню. Чонгук же по сторонам не смотрел, дома своего не рассматривал; сердце стучало по рёбрам, дыхание перехватывало — всё, о чём он мог думать, это Тэхён и что они сейчас будут любить друг друга. Когда Тэхён осторожно поставил его на ноги возле огромной белой кровати с облаками лёгкой дымки тюля на балдахине, Чонгук нервно хихикнул: — Чувствуется рука папы Джина! — Очевидно, — ухмыльнулся Тэхён, в одно движение освобождая постель от всего лишнего. Шагнув ближе, взял Чонгука за руку, приложил его ладонь к своей щеке, — не бойся, цветочек. Ты всегда можешь остановить меня, если тебе что-то не понравится. Я люблю тебя. Чонгук погладил гладко выбритую щёку: — И я тебя люблю. Я тебе доверяю. Ловя ладошку в плен и целуя в самую серёдку, альфа выдохнул: — Хочу тебя съесть! — Покажешь мне, кто тут альфа? Я не против, — смущённо усмехнулся Чонгук. Тэхён вскинул темнеющие, с алыми вкраплениями глаза и низким полурыком-полустоном выдохнул Чонгуку в рот: — Ты мой, цветочек, и я возьму своё. Я скучал по вкусу твоих губ весь вечер. Омега мазнул шёпотом в ответ: — Я тоже. Тоже скучал и тоже возьму. — Твой первый раз должен быть на шёлковых простынях, — горячим обдало пунцовеющее омежье ушко. — Нежно и медленно, — и шею. — Бережно и горячо, — растаяло на ключицах. Чонгук, тягуче тонущий в каждом слове, зажмурился и тонко, наивно спросил: — Ты будешь ласков со мной? — С тобой нельзя неласкательно, моя роза. Посмотри на меня, — попросил Тэхён. И, когда Чонгук распахнул глаза, добавил, — ласка может говорить громче слов. — Хочу… — омега замялся. — Чего, скажи? — Ласки. И слов. Всего хочу с тобой, — смелел, глядя на своего волка. Волк, не далее как пару часов назад перед всеми повиновавшийся своему омеге, глядел янтарными горящими глазами, и взгляд из этого пожара — такая любовь! И Чонгук вспыхнул навстречу. — У тебя глаза, — Тэхён медленно расстегнул бусины-пуговички, потянул за рукава, освобождая желанное тело от одежды, — такие… — Какие? — о, как же жаден Чонгук оказался до похвалы да ласки, сам не знал раньше! Тэхён быстро скинул свою одежду, не отводя глаз от Чонгука: — Цвета единственного, особенного, только для них созданного. Когда двое занимаются любовью, они снимают не только одежду, но и кое-что ещё. Обнажается душа, и связь становится еще крепче и глубже. Альфа излучал ауру силы и опасности, но опасности ручной — исключительно для любимого мужа. Его мощь и властность были столь же очевидными, как и его привязанность к единственному, своему. И Чонгуку хотелось подчиниться, растечься покорной послушностью — и подчинить эту альфность себе. Их толкнуло друг к другу, притянуло невидимыми нитями, чистую наготу к наготе обещанием большего, интимного только между двумя. Тэхён прижал Чонгука к груди, повёл носом от основания шеи к виску; ноздри хищно затрепетали, член наливался кровью. Чонгук застенчиво положил руки на широкие мужнины плечи, тыкнулся носиком в железу, вдохнул запряневшую вишню и крошечно ойкнул, почувствовав, как собственный член твердеет, касаясь ответного твёрдого альфы — и это решительное желание отдаться любви, маленькость и беззащитность омеги в его руках подчиняло Тэхёна снова и снова. Он низко пригнул голову и глянул в бездонные глаза Чонгука. Тот улыбнулся, робко и неожиданно дразняще, и потянулся за поцелуем. Раздвинув языком губы альфы, неумело и старательно пихнулся в рот.   Бережно и вместе с тем властно, Тэхён подхватил своего цветочка на руки и уложил на белую шёлковую простыню.  Прямо перед его носом оказались круглые чонгуковы коленки. Тэхён склонился ниже перед этими благодатными, любимыми коленями, обцеловал каждую впадинку, каждый изгиб. На левой, чуть ниже чашечки, белёсым по спело-пшеничной коже наискосок тянулся тонкий узкий шрам. Тэхён нежно приник к нему губами и повторил узор, не отрываясь; Чонгук задержал дыхание, широко раскрыл глаза, потом вздрогнул и, когда широкие ладони и язык заласкали выше, к бёдрам, инстинктивно сжал простыню в кулачках. Но лишь на мгновение. Пальцы выпустили ткань и зарылись в чёрные непокорные пряди альфы. Тэхён подтянулся выше, навис над омегой, опираясь на локти и колени. — Ты как чарый хмель, — зашептал заполошно, — я пьянею от твоего запаха, — чуть прикусил мочку и облизал раковинку. — Обожаю, как ты вздыхаешь. Ещё раз, цветочек. Изо рта Чонгука раздался первый стон. — Вот так, мой хороший, — мурчаще похвалил Тэхён и принялся вылизывать шею.  Чонгук, весьма приблизительно просвещённый, как это происходит между омегой и альфой, с удивлением и нарастающим потрясением принимал чувственные ощущения, которые давала ему эта близость. Он запрокинул голову, подставляя шею под ласки, движением бёдер отзываясь на поцелуи. Между ягодицами ощутилась щедрая порция смазки, тягучей, как патока, розово пахнущей, и, судя по всему, тело останавливаться не собиралось.  Чонгук нежный, шёлковый, упоительно-кремовый — невозможно сдержаться, чтобы не облизать. Тэхён и не сдерживался, облизывал — глазами, языком — острые ключицы, гладкие плечи, бусины сосков. Подсунул правую руку под спину, перехватывая лопатки, левую —  под затылок, пропустил мягкие кудри сквозь пальцы, сжал и слегка потянул, сам наваливаясь сверху. — Прости… — Мне нравится, — сдавленно простонал Чонгук, вгребаясь, вжимаясь в мощную грудь и сильные любящие руки. Альфа зарылся носом в дурманно пахнущие волосы, шепча горячим в ямку за ушком: — Идеальный, мой… В паху и в копчике ожгло огнём; Чонгук заёрзал бёдрами, вёрткими, округлыми, зыбко-податливыми, притираясь сильнее. — Подожди, мой хороший, Я так хочу подольше насладиться тобой, — тяжело всхлипнул Тэхён и, приподнявшись, уселся между разведённых ног омеги, завёл ладони под мокрые ягодицы, склонился и поцеловал живот. Чонгук судорожно задышал, на висках и на лбу выступили бисеринки пота, глаза блестели влажно и сосредоточенно. — Мне нравится, как ты на меня смотришь, цветочек, — голос Тэхёна ласкал не меньше, чем умелые руки или бесстыжий язык. — И на мой член. Не прекращай. Тело Чонгука отозвалось на похвалу новой порцией густой смазки; хотелось изогнуться, извернуться, растечься, чтобы — захвалили, заласкали, залюбили. — Хочу, чтобы твой вкус остался на моём языке, — альфа сверкнул янтарными глазами из-под чёрной чёлки. — Позволишь насладиться тобой пониже, пока ты не начнёшь дрожать? Чонгук мелко закивал и прерывисто выдохнул, спотыкаясь на каждом слове: — Хочу… там… не могу… — Мой сладкий мальчик, такой слабый перед своим альфой, — Тэхён поцеловал нежную паховую складку и медленно вобрал в рот аккуратный омежий член. Собирая смазку, покружил пальцами возле девственного входа и осторожно, сперва на фалангу, ввёл сразу два.  Чонгук не понимал, то ли это его член скользит по языку альфы, то ли это альфа катает рот по его члену. А ещё пальцы, восхитительно длинные пальцы его мужа, с тихим хлюпаньем проникающие в нутро, задевающие там какую-то волшебную точку, растягивающие узость, подготавливающие для…  В сущности, ему не было до того никакого дела, когда каждое движение разливалось волнами удовольствия по всему телу. Чонгук просто хотел сгорать в этом удовольствии до самой последней клеточки. Тэхён выпустил член изо рта: — Ммм, такой вкусный, — мокро лизнул яички.  Где-то на периферии сознания Чонгук не успел додумать мысль, какой же широкий у альфы язык, и застонал. — Мне нравится слышать, как ты поскуливаешь, когда я касаюсь тебя тут, — обвёл головку языком. — И здесь, — спустился ниже к основанию ствола. — И вот так, — и — о, боже всемогущий! — добавил третий палец. — Хочу слышать твой самый сладкий стон. Чонгук, кажется, превратился в один сплошной блаженный стон под всем, что творил его мужчина каждым словом и каждым действием — вкусный, протяжный и несдержанный. — Моя сахарная роза, такой громкий, умничка, — Тэхён совсем не скуп на похвалу языком, в паху в том числе. Чонгук и не знал, что так можно хвалить! — Скажи, что тебе нравится? — Всё, мне нравится всё! — всхлипнул Чонгук, глядя широко распахнутыми глазами на Тэхёна.   Тот, не отрывая ответного взгляда, сладко причмокивая, творил любовное бесстыдство: — Ты такой сочный, — перемежая слова с поцелуями, двигал внутри уже четырьмя пальцами, — готов провести весь день у тебя между ног. Чонгук изогнулся в пояснице, толкая раскрытые бёдра навстречу пальцам и ласкающему рту: — Не останавливайся! Альфа и не думал — широко протянул языком по промежности, зализал шовчик на мошонке. Он старательно пытался контролировать собственное возбуждение; получалось всё хуже. — Такой мокрый для меня, — Тэхён зажмурился изо всех сил, пытаясь сдержать своё возбуждение, но образ Чонгука, невероятный, сладкий, манящий, продолжал цвести под закрытыми веками. Омега легче не делал: — Пожалуйста, не останавливайся, — прошептал сбито, и тут же едва не взвился, вскрикивая, — хочу тебя в себе!  Тэхён даже не понял, как всё произошло: рыкнул сквозь зубы, накрыл своим телом и в одно слитное движение оказался внутри. Нежный тугой жар вокруг его члена плавил, плавил, плавил — и он плавился: — Как же в тебе хорошо, господи, Чонгук-и… — Такой… большой, — омежьи ладошки легли на загривок, а сам он потянулся вверх, пытаясь уткнуться лбом в лоб. Капля пота скатилась меж сведённых бровей альфы, прочертила дорожку, минуя переносицу, и зависла на кончике носа. Чонгук скосил глаза — и изловчился чмокнуть. — Скажи, что любишь… — Люблю тебя, — гортанно прошептал Тэхён. Чонгук сорвался первым. Распалённый, заведённый почти до края, вцепившись короткими ногтями в спину Тэхёна до расцветающих красных полумесяцев, неистово заходил бёдрами вверх-вниз. — Мой маленький муж так старательно любит своего альфу, — тяжело выстонал Тэхён. — Берёшь всё, что тебе дают, сладость. Мышцы мелко подрагивали под пальцами Чонгука — Тэхён едва сдерживался. А Чонгук больше не хотел мягкости. Не сейчас, когда он насаживал себя на член Тэхёна.  — Ви, пожалуйста, — проскулил Чонгук, — возьми меня глубже! Спина Тэхёна застыла на миг в ладонях омеги, а потом из горла вырвалось рыком: — Мой, мой Чантэ Ишта! — чуть отодвинулся и почти просипел, — закинь ножки мне на плечи. Чонгук гибко потянулся, послушно исполняя просьбу; протестующе застонал, когда член выскользнул из него, но Тэхён тут же вошёл снова, по самые яйца, задвигался мощно и глубоко, извлекая из Чонгука, двигающегося ему навстречу, звонкие вскрики.  В этом совместном, идеальном движении они превращались в единое, сходящееся до мельчайших подробностей. Чонгук мелко задрожал, после напрягся и в этот миг Тэхён впился укусом-поцелуем в основание его шеи. Когда клыки прокусили кожу, Чонгук ощутил первобытный, пугающе острый восторг. Он излился между их животов, пока Тэхён, не отлепляясь от железы, любил его сквозь выжимающий все силы оргазм.  Через несколько толчков альфа догнал омегу; кончив глубоко внутри, тут же разжал клыки. Чонгук расслабленно скинул ноги вдоль его бёдер и тихонько пискнул, когда муж принялся зализывать метку.   Справившись, Тэхён откатился на бок, продолжая обнимать Чонгука, и прижался мокрым лбом к плечу. Чонгук, немного поёрзав, забрался сверху, растянулся на альфе и коснулся его шеи: — А сейчас ты повинуйся мне. Тэхён покорно повернул голову так, чтобы Чонгуку было удобнее. Тот обнюхал основание шеи, довольно куснул пару раз за подбородок и вонзил клычки в железу. Крошечно, совершенно по-омежьи, зарокотал в завершении и уставился на мужа абсолютно счастливыми глазами. Чонгук так остро любил его в это мгновение — любил его влажную от пота чёлку, прилипшую ко лбу, его губы, такие красивые и бесстыжие, его длинные пальцы, его нос, с родинкой на самом кончике — любил так, что хотелось завыть. Тэхён гладил его волосы, закручивая кончик пряди на палец. — Мы будем жить долго и счастливо, и у нас будет много детей. Или не много. Ты сколько хочешь? — Три дня назад я не знал, останусь ли жив, а сегодня, вернее, вчера, мне исполнилось восемнадцать, — Чонгук тихо рассмеялся, — ты правда думаешь, что я задавался таким вопросом? Тэхён рассмеялся в ответ: — Каюсь! Мне почти тридцать один, и я тоже не задавался. Теперь мы можем подумать над этим вместе, — чмокнул Чонгука в нос. — Мой маленький, сладкий, молодой муж готов ко второму заходу размышлений? Чонгук скептически изогнул бровь и ухмыльнулся: — А мой немолодой муж справится? Тэхён игриво ущипнул Чонгука за ягодицу: — Старый конь борозды не испортит. Тот хихикнул: — Но и глубоко не вспашет! — Зато широко развалит! — а пальцы уже завыводили узоры вокруг копчика, явно целясь ниже.   Чонгук закатил глаза, но задышал чаще: — Матерь волчья, у нас открытие посевного сезона?! — Открытие новой жизни, цветочек, — Тэхён потянулся губами к губам. — Поцелуешь, м? И Чонгук, конечно же, поцеловал. И Тэхён, конечно же, поцелуй возвратил…

*****

В одно мгновенье видеть вечность,

Огромный мир — в зерне песка,

В единой горсти — бесконечность,

И небо — в чашечке цветка.

У. Блейк

Они неслись наперегонки, чёрные волки, пружиня длинными лапами, хватая ноздрями запах осеннего леса. Омега, по-тонкому красивый, как усыпанный бутонами розоцвет, пронзительный, как первый луч на заре, с глазами цвета звёздной ночи. Альфа, громадный, опасно-сильный, желтоглазый. Добежав до ручья, остановились. Омега принялся неторопливо лакать воду, не обращая внимания на альфу. Тот вихрился вокруг пары, прыгал, припадал на лапы, совсем несолидно поскуливая, и жал уши к голове. Напившись, омега фыркнул, по-щенячьи чихнул и равнодушно глянул на альфу. Альфа бухнулся на брюхо, подполз ближе, замолотив чёрным хвостом по берегу, раскидывая брызги гальки. Растянув губы в волчьей улыбке, обнажил большущие клыки и вывалил язык из пасти, шкодливо потянулся лапой… Неожиданно омега рванул с места, в три прыжка преодолел расстояние до виднеющейся меж деревьев поляны. Альфа метнулся чёрной молнией, нагнал, с победным рыком завалил на усыпанную хвойными иглами землю, прикусил за холку и тут же отпустил.  Омега встал, отряхнулся с шумным «рррр!», коротко тяфкнул и лизнул альфью морду. Раз, два, три, четыре — стучали сердца; в подлеске чирикнула пеночка — раз, два, три, четыре. В солнечном безветрии шёлково-сизо поблёскивали паутинки на кустах багульника. Тихая осень неспешно вступала в права. Посмотрев друг другу в глаза, они запрокинули головы и торжествующе завыли. Альфа — особенным, низким густым басом с ударением на «ооо», омега — переливистым баритоном с нажимом на «ууу». Любовь-клятва и обещание-верность на розово-вишнёвом: «И сколько бы времени мы не провели вместе, мне всегда будет мало!»