I’ve missed you/I hate you

      — Неужели твоё чёрное сердце снизошло до милостыни?       Рио откидывает прядь грязных волос, чувствуя себя менее комфортно, чем минутой ранее, поношенно, уязвимо. Чужие слова она грубо игнорирует, сохраняет достоинство, как будто совсем не растоптала его, заявившись сюда. Как будто её появление не является ответом на заданный вопрос. Как будто за этим не хныкало ничего. Как будто колени не собирались согнуться вот прямо тут от страха, беспокойства, неверия.       Агата насмешливо улыбается, но лишь потому что сама не хочет её видеть.       «Я ненавижу тебя» — так честно и откровенно.       Отпечатанное обещание бережно жжёт язык. Она могла повторить его ещё раз, если бы знала, что ей поверят. Будь у Харкнесс хоть капля отсутствия сострадания, она бы и дальше напрямую посылала Рио ко всем чертям, лишь бы избавиться от тягуче-неприятного ощущения внутри, возникающего всякий раз, когда та выплывала из-за угла (или выламывала дверь, как будто она каждый раз будет самовостанавливаться). Но у Агаты сердце не чёрное, хотя разбитое, что, впрочем, ничем не лучше.       Унять трепет, и всем проблемам каюк. Раз плюнуть, она Ведьма, чёрт возьми. Пусть и был провтык — милосердие исчезало до поры до времени, а затем снова появлялось, стоило Харкнесс пальцем игриво поманить. Её хитрожопое лицо мерещилось Рио во снах. Она слышала её голос — он был её совестью и противным чертёнком на плече, щекочущим ухо нашептываниями. Она и жизни-то без неё не знала — Агата бесплатно арендовала её голову, совсем не испытывая и капли стыда. Без неё никак, а с ней — легче умереть. Вместе. Бок о бок. Чтоб наверняка знать, что они не просто так столько прошли. Перетерпи — и будет тебе голова Салемской ведьмы на блюдечке. Всё, как и хотела. Но кто же знал, что её сердце действительно бьется для неё, а в отсутсвие — его словно нет вовсе.       Им бы сесть и разобраться хоть в чём-то, но как-то даже скучно. Когда ещё появится повод преследовать друг друга?..       «Я ненавижу тебя» — режет не хуже острого ножа.       Когда-то они действительно ненавидели. Пока всё не переросло в детскую игру «Кто выдерет клочок волос побольше». Столько напряжения, бушующего то тут, то там, но так легко оно искоренялось. Нужно было всего лишь вспомнить, как сильно ошибались насчёт ненависти.       Когда-то она была настоящей, но это случилось так давно, что Агата сомневалась, что было на самом деле. Даже если напоминанием служила детская комната на втором этаже, вскоре она перестала напрямую отсылаться на Рио. Сейчас напряжение не ранило — притягивало, магнитило, обволакивало. Ошибалась ли она? Наверное. Но, как только осознала, стало легче дышать. Стало проще принимать, отпускать, проигрывать, пусть и не нравилось, не хотелось, ныло.       «Я ненавижу тебя» — как привычка.       Тогда и болеть меньше стало. Когда поняла, что вообще-то всё давно забылось, залечилось, перебинтовало само себя. Нечестно, несправедливо.       Агата не хотела так. Она хотела ненавидеть, а потому повторяла всякий раз, словно если скажешь ещё сотню, это чувство в ней проснётся с новой силой. Не просыпалась. Ворочалось, всхрапывало, но от подушки не отлипало. А потому было ненавистно, что Рио даже при всех причинах её ненавидеть, могла запросто избежать этого направленного в неё чувства. Агате пальцы крутило от боли, лишь бы забыть её.       «Я ненавижу тебя» — за то, что не могу.       Заезженная пластинка. Которую кто-то забыл выключить. Пустышка. Бессмыслица.       И всё бы ничего, не будь они на пороге смерти. Со всей этой Ведьминской Дорогой как-то на ненависть просто не хватало сил. Когда можешь в любой момент умереть всё это казалось бесполезными глупостями.       — Могла бы тряпку побольше раскопать.       Рио неловко пристроилась у дерева, бросая под ноги недовольные взгляды. Ей к лицу, впрочем. Бывало, скривит такой покер-фэйс, что задаёшься вопросом, хочешь ли ты по нему ботинком пройтись или ненадолго присесть. Так. Подразнить.       Агата недолго понаблюдала за чужими попытками сделать вид, что всё под контролем и, надменно фыркнув, скинула громоздкий плащ на тонкие плечи.       — Буду ждать благодарности, sweetheart.       В проницательности ей не было равных. Ведьма она или опоссум.       Рио собрала остатки насмешки в себе, косясь назад в это кокетливое, безмятежное личико, губы которого неизменно заигрывали так близко к её шее, что она могла чувствовать тепло чужого дыхания.       — Всё ещё ненавидишь меня?       “Game on”, уже назад и не сдашь.       Агата примирительно сощурила глаза, опустив подбородок на её плечо.       — У тебя совсем не получается язвить, — пожаловалась она, завязывая плащ на чужой талии. От её тона становилось не по себе. — Я могла бы поддаться, но мы обе знаем, что тебе такое не нравится.       — Ха, — хмыкнула Рио. — Подумала, тебе не помешает немного покорности.       Будь она трижды проклята Дарк-Холдом, если не почувствовала, как Харкнесс ненарочно сделала выпад вперёд, теперь наверняка не оставляя между ними места комару. Грудь упёрлась в острые лопатки, и завитки волос шлёпнули по лицу от ветра.       — Только если тебе понравится, — шепнула Агата так тихо, что не будь она так близко, никто и не услышал бы.       Рио приятно передёрнуло. Она укусила себя за щёку.       — Колени преклонять не буду, — тут же сбила с мысли.       — Разумеется, — фыркнула Рио. — Тебя не так легко туда поставить.       Агата едва слышно усмехнулась, нашаривая карманы плаща, ненавязчиво проходясь из стороны в сторону по плотной ткани. Что-то в чужом поведении заставило её расплыться в улыбке. Тонкие пальцы на пару мгновений задержались на бёдрах, вызывая больше облегчение, чем неудобство.       — Тебе это нравится, — прошипела она на грани слышимости, и Рио тяжело сглотнула сухой комок, бросая оценивающий взгляд в сторону, где бывшая коп хвасталась навыками розжига. — Предвкушение.       В этот раз её лица не было видно. Трудно сказать, искренне она это или хочет подразнить. Агата любила провоцировать. Играть, дёргать за волосы, отбирать шнурок. Само её присутствие непрерывно орало «Секс!», рекламируя, выставляя напоказ. Весь её образ был синонимом слову «желание», но без обещания удовлетворить его. Она соблазняла красивой картинкой. Вот только, притронешься — сгоришь заживо.       Чужая фигура была обольстительной тенью, иллюзией выбора, обещанием чего-то недостижимого. Рио знала это деструктивно. Но — помилуй Боже! — из-за этого ставить на ней крест.       Впрочем, она и против не была никогда. Подигрывала, кусалась, шептала всякие гадости, ответом таскала за косичку — так по-взрослому. Знать бы, действительно ли это Агату раздражало или она из вредности ей капканы раскрывала. Так ведь веселее — всего одно слово, и вот вы душите друг друга потому что одной тон не понравился, а другая прогнуться не хочет. Им явно стоило сходить к местному терапевту.       — Попробуй.       Сейчас не было предлога, безвыходной ситуации или критического момента, чтоб красоваться, просить милостыню. Агате просто захотелось, и она светила козырями, которых на руках в конце любой игры оказывалось больше шести.       Разве могла Рио не поддаться хоть раз? Да кто посмел бы?       Они играли не столько ради победы, сколько из необходимости не проиграть окончательно. Чувства накатывали волнами, застывая в глотке каменюкой, что грозилась эту глотку разорвать. Рио пыталась найти подходящее слово, чтобы выразить это безумие, но слова просто сбивались в голове, разбегались в разные стороны. Так хотелось дерзнуть, блеснуть остроумностью, вывести на эмоции. Им явно обеим понравится.       Вместо этого она стиснула зубы, сдерживая бурю, и лишь наклонила голову, позволяя себе каплю чужой самовольности.       — А ты не можешь без этого, верно? — Усмешка тронула её губы. — Старые трюки, хотя я здесь затем, чтоб посмотреть, что случится.       Агата отвечает улыбкой.       — Ненавижу тебя, — ядовито выгрызает.       — Повторяешься, милая.       — Сколько бы раз ни сказала, — привередливо хмурится Агата, чем вызывает прилив несвоевременной радости, — своего веса эти слова не потеряют.       Рио сцепляет пальцы в замок, стараясь игнорировать чужое тепло. Вопреки своим мыслям, она вырывается из объятий, чтоб развернуться и закутать ведьму в распахнутый плащ.       — Тебе не идут завязанные волосы, ты знала?       — Потому и завязала, что тебе не нравится.       Агата действительно испытывала удовольствие смотря в темные глаза перед собой. Там плясали черти, вечно преследующие её душу, там же поселились воспоминания, которые просто напросто не позволяли её ненавидеть. Это был их язык: острота слов, недоумение и восхищение, смешанные с каплей агрессии, которая была настолько пассивной, что грех обзывать.       Агата посмотрела на неё с ухмылкой, и эта ухмылка показалась чем-то средним между насмешкой и обожанием. Она была как спичка, способная разжечь огонь, если только Рио позволит себе поддаться.       — Хочешь совет?       Харкнесс выгнула бровь.       — От тебя-то?       — Обхохочешься, — скривилась Рио. Её глаза захотели закатиться, но не посмели. — Носи что-то посвободнее.       — Это ты говоришь с точки зрения воздыхательницы или промёрзшей капели?       — С точки зрения твоей женщины, — фыркнула та и очень обрадовалась тому, что смогла заставить Харкнесс замолчать.       «Бывшей» — так и осталось невысказанным, повисшим в воздухе.       — Хочешь чтоб я щеголяла натурально, как Ева завещала?       — Ну, у Евы были фиговые листочки, — подразнила Рио.       — Оставь игры для спальни, — бросила Агата, облизав губы. — Нечего людей смущать.       — О, я видела. Кажется, твоя спальня называется «Улицы Вествью».       — Не понравилось? — хмыкнула Агата, игриво склонив голову.       Рио промолчала, уверенная, что ответ и без того ясен, как день. Ей не хватало пакета на голове со стикером «DUM». И она решила, что Харкнесс в воображении именно его и нарисовала. Наверное, от этого чужая улыбка растянулась ещё шире, а глаза просто заорали «ПОПАЛАСЬ!»       Не додумавшись до чего-то более остроумного, чем колкий взгляд, Рио прижала ведьму к себе, заворачивая в широкий разворот плаща.       Она действительно скучала, хотя не могла понять, за чем именно: за этими перекидываниями или запаху ладана, чем провонялось даже её пресловутое пальто, которым они сейчас так слащаво укрывались. А может, дело действительно было в ненависти. Вот только, противоположной её стороне, название которой вслух никто произносить не собирался. О, они обожали друг друга, как черви. Их затягивало посильнее, чем то болото, в котором так и не померла миссис Харт.       Раз попадёшься — считай покойник.       Ожидание, когда же её колкий язык перестанет функционировать оставило Рио на какое-то время. Она уже и забыла, с чего злилась вчера. Близость с Харкнесс делала её слепой, а это если не слабое место, то хотя бы раздражало.       Когда-то лес был самым безопасным местом, чтоб укрыться от разбойников или злого отчима. Когда-то огонь значил катастрофу, от которой бежали не оглядываясь. Агата так и не успела сжиться с мыслью, что всё меняется так быстро. Сама эта мысль казалась ей неостановимой. Тогда ей пришло в голову, что как-то это всё тоскливо и уныло.       Рио была ей чужой. Что бы их ни связывало, а это чувство никак не желало покидать насиженного местечка. Даже если с ней комфортно, даже если тянет, нравится, ноет — всё равно ближе не стать. Не позволит просто. Или не позволяла раньше? Уже как-то забылось даже.       Нельзя давать слабину — вот, о чём думала Агата. Нельзя поддаваться на эмоции. Нельзя показывать слезы или боль. Терпи — и будешь хорошей девочкой, потом спасибо самой себе скажешь. И это не её вина, что людям нравится сочинять сказки. За более, чем триста лет она и не такого наслушалась. Она пережила времена, когда ведьм сжигали на кострах, и не важно, что мало из них были настоящими. Сдать назад сейчас — худшая ошибка. С тем же успехом можно вот тут прямо в огонь броситься, и не замечать, какие довольные рожи повыскакивают на чужих лицах.       Люди порождали столько лжи, что сами перестали замечать. Одни лгали другим, другие третьим, и казалось, этот круг не разомкнётся даже когда солнце спалит их хибары. Так что плохого в том, что Агата просто в этот круг не вмешивается?..       — Почему ты позволяешь им думать о тебе такие вещи?       Рио подкралась к ней сзади, чем-то явно встревоженная, хотя эта черта не была ей к лицу.       — Потому что правда слишком ужасна.       Она была единственным человеком, которому не пришло бы в голову задавать вопросы, потому что ответы на них она уже знала. От одной только мысли об этом у Агаты расцепило сдавливающие клещи на груди. Хотя тоска продолжала сжимать, метаться туда-сюда, неприятно так, паршиво.       Холодные пальцы ухватили её мизинец. Это она так поддерживала. Толку ноль, зато приятно. Агата уже и не припомнила, когда кто-то касался её без намерения навредить. Она и сама таким грешила. Если и лапать кого-то, то только кулаком по челюсти.       — Вот всегда ты так, — буркнула Рио, не отнимая пальцев.       — Как?       Рио пожала плечами.       — Точишь ножи, чтоб потом их не использовать.       Агата усмехнулась, но колко глянула в ответ. Мерзость, когда кто-то видит тебя насквозь.       — Не ищи во мне то, чего там нет, — бросила она. — Я не тот человек, которым ты меня запомнила.       — Едва-ли, — фыркнула Рио. — Руки такие же горячие, когда я их касаюсь. Смотришь так же. Так же дышишь.       — Дышу? — Агата развернулась, оказываясь в опасной близости от чужого лица. — Какое тебе дело до того, как я дышу?       — Нравится ощущать, что ты жива.       На мгновение ей захотелось что-то сказать, что-то оскорбительное, пожёстче, чтобы оттолкнуть Рио. Но слова застряли в горле, не способные вырваться.       Может, однажды они разберутся с этим. Может, у них будет минутка или две расставить все обиды по полкам и обменяться ими, как томами дневников. Может, так просто нужно. Чтобы горько, больно и приторно сладко моментами. Потому что Харкнесс тоже нравится. Нравится видеть Рио так близко. Нравится вдыхать запах цитруса. Нравится цвет её ногтей. Нравится ненавидеть её вкус. Нравится грубо хватать за ворот одежды, вызывая недоумение. Нравится последующее за ним понимание, как будто они всего за секунду сказали больше, чем за столетия. Нравится толкать её в собственные руки, чтоб на мгновение уловить в глазах что-то жутко нежное и неприятно сопливое, прежде чем стереть его одним касанием губ. Нравится отчаянный выдох и как крепко чужие пальцы сжимают её рубашку. Нравится, как на ней сидит собственный плащ, и цветок в волосах. Нравится мягкость её кожи и солёность на щеках. Нравится боль разрывающая изнутри воспоминаниями. Нравится, что теперь болеть будет меньше. Нравится, что она не одна. Нравится, что так будет всегда.       Вот бы только верить в эту ложь подольше.