мальчик, скованный солнцем

— В Ланьлине даже солнце золотое, — шёпотом ходила молва, прячась среди сотен заклинателей. Даже Лань Сичэню довелось прознать про эту нелестную байку, отрекаясь от правил, запрещающих подслушивание. Она гласила. — Всё куплено и продано: там едят цыплят в меду и пьют хуанцзю, там травы красят деньгами, а изо рта сыплются монеты. Журавли вместо лягушек едят драгоценные камни, а у Верховного Заклинателя вместо глаз сияющие на солнце цитрины. Мысль об украденном отзвуке слухов, настигнувших его слишком давно, чтобы оказаться правдой, почему-то появилась лишь сейчас. И так не вовремя, должно быть. Правда сказать об этом с прежней уверенностью он не сумел бы ни сегодня, ни когда-либо ещё — и никто не смог бы. А-Яо, отчего-то обеспокоенный, щёлкнул у него пальцами перед глазами, и рукав, тяжёлый и сияющий в свете солнца, скатился с запястья. Оголённая кожа тоже была слепила желтизной, но не так сильно как клановая мантия — в Ланьлине и впрямь всё сделано из золота. Даже люди, даже памятные гравюры, даже небо за окном, а Сичэнь почему-то заметил это только сейчас и так по-дурацки: дождавшись, когда ему заблокируют внутреннюю энергию, выслушав неброские извинения А-Яо, да выяснив так нелепо, что Ванцзи как всегда был прав. А ведь так хотелось, чтобы он ошибся всего лишь в этот раз: но ведь его младший братишка никогда не был достаточно снисходителен даже к семье. Разумеется, он был прав — а Сичэнь до сих пор держал за рукав страшного грешника, да всё никак не желал отпускать. А-Яо мягко, почти невесомо, потянул его вниз — аккуратно усадил на кровать — а после и сам сел рядом. На постель солнце почти не падало, но там оно было и без надобности: покрывала были холодными и будто действительно сшитые из золотых ниток. Зато А-Яо вздохнул устало и опустил голову вниз. — Не вини меня, пожалуйста, — донеслось как будто издалека. Лань Сичэнь моргнул, внезапно тоже ощутив себя усталым. Тоже склонил голову, которая стала слишком тяжела от беспечных мыслей о нитях и покрывалах. Он даже не мог понять, чью сторону хочет принять, так отчего все считали, что он способен так просто осудить? Но слова вязью осели на языке, так и не сумев вырваться из горла: рот залило горькостью, и скулы свело совсем. Много лет назад они говорили друг другу: «я одинокий человек, как и ты, нам следует держаться вместе», — но только сегодня Сичэнь думал, что кромешно одинок. И А-Яо собирался уйти. Не услышав ответа, тот встревожился: повернул к нему голову и сверкнул своими цитринами на солнце. Поднял руку, то ли намереваясь подбодрить, то ли ещё что, но замер, впервые не зная дозволено ли. Лань Сичэнь посмотрел на зависшую руку отстранённо, подумал: «Зачем сейчас всё это?» А-Яо выглядел искренне испуганным, но нельзя было сказать, правда ли это или обман. Теперь ничего нельзя было сказать и ничего нельзя было сделать, чтобы исправить их сердца. — Эр-ге, — золото съело и это. А-Яо бил точно в цель, точный и верный в каждом слове. Все ведь читали «Троецарствие». А там в свою очередь — история про трёх побратимов, что обменялись клятвами в цветущем саду и свершили немалое, — и Лань Сичэню в детстве хотелось того же. Хотелось и старшего, и младшего, и убивать зло, и вершить человеческие судьбы, вот только вышло всё неудачно. Старший мёртв уж сколько лет, младший будет мертвецом уже завтра, и даже свою судьбу он не сумел понять. «Эр-ге» — почти что насмешка над юношескими мечтами. «Эр-ге» — медовое утешение в слишком крепком чае. А-Яо говорил это с надеждой, что связь между ними осталась прежней. Лань Сичэнь, наконец, вспомнил как дышать. — Более называть меня братом вовсе нет нужды, — зубы болели, откусив слишком твёрдый камень. Здесь закончилась его праздная юность. А-Яо растерянно опустил руку: огорчённый, кажется, тоже искренне, спрятал золотое запястье. Нахмурился трогательно и по-детски — так что сердце где-то защемило, в тщетной попытке остановится, вернутся в минувшие дни, что пролетели так незаметно за суетой будней. Всегда было что-то важнее их: был Ванцзи и была А-Су, были бумаги и дела, была кровь и были напрочь стёртые с земель кланы. Будь они сейчас в Ханши, Лань Сичэнь налил бы себе чаю, выпил пиалу, раздумывая, поглядел бы на расшитую голубым картину и пришёл бы к правильному решению, как это происходило последние пять лет. Встал бы элегантно, улыбнулся милосердно, а после легким взмахом руки умертвил бы брата своего. Пусть и названного, но брата. А-Яо был ему совсем, как брат уже много-много лет. Когда-то они были просто отчаянными. Будь они в Облачных Глубинах, Сичэнь несомненно сумел бы встать и без духовных сил пронзить сердце своего близкого — чистота родных мест подсказывала ему правильность намерений, велела поступать по совести. Не страшно было испачкать белизну красным. Страшно было зачахнуть в золоте речей. — Цзэу-Цзунь, — А-Яо грустно улыбался, и невинно опускал глаза: ему так шла улыбка, что люди забывали о всяком другом, когда он появлялся. Теперь, когда Сичэнь присмотрелся, он не мог отличить её от своей. — Не будь жестоким. Приди в рассудок. Сичэнь посмеялся кротко, посмотрел вдруг со сниходительным весельем, но ничего не ответил. Только простыни смял покрепче. А-Яо, видно, сам не осознавал, что натворил. Бедный мальчишка. Бедный мальчишка, что когда-то убил ради него Вэнь Жоханя: такой кровожадный и такой несчастный, что Сичэнь с радостью закрывал глаза на любое несчастье. Это был их выбор: они, в одиночку, погубили друг друга. «Не будь жестоким» — сказал А-Яо. Когда-то он вырезал клан, а Сичэнь ему позволил. — Приди в рассудок, — недоверчиво повторил Сичэнь. Когда-то он считался мастером игры в Покой и Очищение. Ему почти удалось спасти названного брата от верной смерти. Кто мог бы указать ему, что в его речах и поступках было так малого разумного? А-Яо взволнованно моргнул цитринами — это знаменовало конец. Это значило, что он боялся. — В Ланьлине даже солнце золотое, — сказал Сичэнь, меч едва заметно прислонился к голени. — Так отчего же я должен был позволять кому-то вроде тебя, называть меня своим братом?