Горевать было не о чем

Я никогда не понимал его. Он разговаривал о высоком, и я всегда подыгрывал его рассуждениям. Мне нравилось думать, что мы с ним выше всего мирского. Мне нравилось думать, что мы с ним — равны, что нас связывает эта невидимая нить непринятия миром. Мне нравилось, как он разговаривал, и совсем не нравилась его мерзкая фальшивая улыбка. Да что уж там, мне много чего не нравилось в Винсенте. Нездоровые суицидальные наклонности, высокомерие, его истории. Хотя с чего бы мне судить, мои рассказы настолько же неоригинальны, насколько его были однобоки. Он ни во что меня не ставил, а смысл жизни видел только в своём романе. Я не выносил его в детстве, так почему сдружился потом? Впрочем, дружбой это можно было назвать с трудом — мы начали общаться за неимением аналогов. Анри никогда не нравился Винсент. Она считала, что он слишком уж зазнаётся. При разговоре с ней он её даже не слушал. Я и сам был не уверен, что он меня слушал, но виду не подавал, просто продолжал и продолжал свой поток сознания. Иногда Винсент будто бы невзначай касался своей перебинтованной шеи или гладил синяки на руках. Я не спрашивал, откуда они — он вряд ли расскажет, да и, кажется, всё было понятно и так. Мы никогда ничего друг у друга не спрашивали. Это не история про понимание без слов, просто я опасался, а ему было неинтересно. Иногда мы просто часами гуляли, не произнося ни слова. С Анри такое было невозможно — она всё время о чём-то болтает, на что-то жалуется или ругает меня за что-то, пытаясь за громким и постоянным бубнежом скрыть желание влиться в общество и собственную, настоящую, непринятую натуру. Если так подумать, мы все, втроём, были одинаковы. Мы не знали, как быть «такими же, как все», и каждый справлялся с этим по-своему. Анри красилась и голодала, желая вписаться в стандарты красоты, разговаривала с одноклассницами о неинтересующих её темах и врала, постоянно врала. А ещё была честна со мной, рассказывала о своём тупом брате, идиотах-родителях, их условиях жизни и, видимо, ждала от меня того же, но я не мог быть настолько же откровенным. Скарлетт бы изрезала мои руки. Винсент научился пародировать человека, только когда пошёл в школу. В первую нашу встречу на его лице не было видно ничего, кроме безразличия. Во второй раз я увидел его уже в средней школе и не узнал. Вместо поджатых губ была широкая улыбка, хотя глаза оставались такими же тусклыми. Наверное, если бы нам не дали один проект, мы бы и не «подружились». После нескольких разговоров с ним я понял, что, несмотря на смену амплуа, он остался таким же. Не знаю, обрадовало меня это или огорчило, но дышать будто стало легче после осознания, что я не один такой, лишь мимикрирующий под часть общества, на деле являющийся разлагающимся остатком человека. А я… Я просто стал тенью. Меня никто не замечал, и роль наблюдателя меня вполне устраивала. Учителя забывали называть меня при перекличке, одноклассники не помнили моё имя, на улице взгляд людей, казалось, проходил сквозь меня. Я старался подбирать не выделяющуюся одежду и сливался с фоном. Никто и не догадывался, почему я был отличником и отчаянно боролся за наивысший балл (а ведь это был вопрос моего физического благополучия). Благо, Анри после нашего знакомства отправила меня к психиатру и хотя бы на некоторое время Скарлетт пропадала (пусть и с каждым появлением после была в бешенстве). Если бы это был один из моих фанфиков, я бы сказал, что наша встреча друг с другом была предначертана судьбой. Но в реальности так не бывает, соулмейтов и избитых клише не существует. Наверное, поэтому людям так нравились мои фанфики — в них они чувствовали то, чего никогда не смогут ощутить в реальной жизни, а я мог почувствовать себя нужным, даже несмотря на упорные попытки Скарлетт доказать мне, что мои рассказы бред для идиотов и пустая трата времени (которое можно было потратить на подготовку к очередной контрольной). Моё увлечение стоило мне окровавленных рук и многих нервов, но это единственное, что осталось после меня, и меня это устраивает. После Винсента тоже остался только его роман (и непоправимое влияние на мою жизнь). Ну, может ещё кровавое пятно на асфальте, хотя учитывая, насколько дождливым тогда был год, это вряд ли. *** Я не знаю, что побудило Винсента прыгнуть. Были ли это родители, неумение распознавать эмоции или в кои-то веки законченный роман? Я старался об этом не думать. Точнее, старался не думать в присутствии Скарлетт, которая запрещала даже заикаться о чём-то кроме подготовки к университету и ухода за Матерью. Вот она-то радовалась смерти Винсента. Она всегда говорила мне, что он лишь отвлекает меня от учёбы и выключала компьютер из розетки каждый раз, когда я писал ему. Но последним с Винсентом говорил именно я. Он держал меня за руку перед прыжком. Наверное, он хотел, чтобы мы прыгнули вместе, но я слишком труслив. И его мировоззрение про создание новых вселенных из сознания умершего человека казалось мне неправдоподобным и нелогичным. Я хотел остановить его, но это же Винсент: ушли бы мы с крыши тогда, он бы вернулся один и прыгнул. С Анри мы продолжили общаться, но через несколько месяцев она переехала. Она пообещала, что будет писать, хотя нас уже не связывали фиктивные отношения. Я отвечал ей в перерывах между подготовками к поступлению, вечными учебниками и Матерью. У неё там, кажется, всё начало налаживаться, но я точно не помню. Скарлетт сказала, что если я продолжу ей писать, она выкинет из окна мою кошку. Я знаю, что Анри пыталась до меня дописаться и дозвониться. Я знаю, что она меня любила. Понимаю, почему она покрасила волосы в чёрный, почему постоянно устраивала эти фальшивые свидания, почему так много рассказывала, почему была так поражена моим предложением двойного суицида. Я же не мог ей ничем ответить. Моя милая Анри всегда волновалась больше, чем следовало бы. *** Матери с каждым днём становилось всё хуже. Она и раньше не вставала с кровати и видела во мне нерождённую Скарлетт, но теперь ей было сложно даже произносить слова. Было ощущение, что она гнила заживо — в её комнате стояла ужасная вонь, мне силой приходилось кормить её, а когда я пытался сдёрнуть одеяло, она начинала истошно кричать, будто я сдирал с неё кожу. Может, она уже срослась с кроватью? Я боялся вызывать докторов — они бы сдали меня в детский дом или психушку, а маму бы отправили в больницу. Или, что ещё хуже, в хоспис. Я читал про её симптомы в интернете, покупал нужные таблетки, но Мать продолжала медленно умирать. Скарлетт обвиняла в этом меня — говорила, что я недостаточно хорошо учусь и расшатываю Матери психику. Порезов на моих руках стало больше, я учился без перерывов, но Скарлетт этого не хватало. Она считала, что меня надо наказать ещё сильнее и била меня головой об стол за каждую ошибку и не давала спать, пока я не прорешаю определённое количество заданий. Неудивительно, что с таким образом жизни на вступительных в медицинский университет у меня случился нервный срыв, с которым меня вывели из аудитории и отправили к врачу. Я никогда ещё не видел Скарлетт такой злой, как в тот день. Она разбила мой компьютер и пыталась выкинуть меня самого из окна, но я вовремя принял таблетки и остался в кои-то веки один. Выкинув сломанный компьютер, я пошёл готовить Матери обед. Зайдя с супом в её комнату, я, как обычно, подошёл к кровати, чтобы покормить Мать, но она не реагировала. Была даже более безучастной, чем раньше. Я на всякий случай проверил её пульс и оробел, выронив миску, которая упала на пол и разбилась, все ингредиенты разлетелись по полу и попали на мою чистую одежду. Сердце Матери не билось. Я сел на пол, обхватив голову руками и пытаясь остановить набегающие слёзы и истерику. Рядом уже стояла Скарлетт, начинавшая свою тираду о том, почему в смерти Матери виноват я — мало занимался, плохо убирался в доме, тратил время на фанфики и общение с Винсентом и Анри… «Я была бы лучшей дочерью, и Мать бы умерла совсем не скоро». Я закричал и резко закрыл рот рукой, боясь последствий и заметив следы от супа на моём кардигане. Бросив всё, я побежал переодеваться и умылся, придя в себя. Скарлетт кричала где-то на фоне сквозь дымку сожаления и стыда. Её похороны стоили мне почти всех денег, но это не страшно — я всё равно не собирался дальше жить. Обеспечив Мать достойным гробом и могилой, мне больше не о чем было волноваться. Я был единственным человеком на похоронах, исключая могильщика. Он закопал её тело, и я окончательно осознал, что делать мне больше в этом мире нечего. Выпив залпом несколько пачек таблеток, после которых Скарлетт наконец пропала, я мог провести последние минуты жизни в тишине. Написав Анри короткое прощание из одной фразы я убрал телефон и лёг на пол. Голова кружилась, меня очень тошнило, а глотка, казалось, скоро вытолкнет всё обратно. Наспех найдя ближайший нож и преодолев страх я рассёк своё запястье до локтя. Тёмная кровь заполнила всё пространство рядом со мной. Казалось, будто я тону в чёрном океане и никогда больше не очищусь. Все мои попытки неизменно оставаться чистым, полупрозрачным оказались провалом. Я грустно улыбнулся — вся моя жизнь напоминала Сизифов труд, который я ещё и делал из-за красноволосой тульпы в голове. Всё вышло совершенно противоположно тому, как я описывал смерть в фанфиках. Я не бился в агонии и не рыдал, скорее чувствовал облегчение. Кто знает, может и встречу Винсента где-нибудь там, в его Вселенной? Последние капли рассудка быстро утекали в забвение, я терял сознание. Горевать было не о чем.