Очарованный

      Небо черное, как смоль. Ворота Раттае уже давно закрыты, когда Радцигу сообщают о прибытии его сына. Он не тратит много времени и, как только охранник принес радостную весть и закрыл дверь, заставляет себя отказаться от объятий постели, чтобы одеться к спеху. Закончив, мужчина быстро вышел на улицу. Холодный ночной воздух заставляет его вернуться в страну пробуждения во всей безжалостности.       Однако награда вполне стоит небольшого дискомфорта. Наклонившись над балюстрадой, пан видит Генри. Мальчик огоняет свою лошадь, мягко поглаживая шею животного, как бы в знак благодарности за то, что он понес его на спине всю дорогу до Пиркштейна. Затем Генри, наконец, позволяет своему взгляду заблуждать вверх и встретить взгляд своего отца. Даже издалека, видя друг-друга и будучи видимым в ответ, появляется теплое чувство, которое вызывает улыбку на обоих их лицах.       Времени, которое они вдвоем проводят вместе, в последнее время так мало, так как их обязанности очень различаются. Этот взгляд, обмененный ими в глубине ночи, — это первый вид контакта, который у них был друг с другом за четыре дня. Это длится, может быть, мгновение, и все же Радцигу кажется, что проходят целые зимы, пока Генри не поворачивает голову и не присматривает к своей лошади. А затем сам Радциг осознает свое окружение, охранники вокруг них и особенно тот, кто держит факел справа от него.       Внезапно он чувствует холод на кончиках пальцев, на мочках ушей и на конце языка. Последний он использует, чтобы произнести приветствие в адрес Генри, которое звучит так же поверхностно, как и немедленная реакция его сына.       Радциг напоминает себе, что нужно быть терпеливым, осторожным. Они не могут позволить своим взглядам или мыслям проявиться, не в пределах видимости какой-либо другой души. Он видел Генри в худших условиях, но все же, то, как молодой человек вел себя, а также синеватый оттенок его губ и видимый шок, который пронизывал сквозь него после того, как его привели в безопасность Пиркштейна, беспокоили пана до сих пор.       Простое блюдо для Генри, состоящее из пряного хлеба и мясного супа, все еще оставшихся после сегодняшнего ужина, и двух бокалов вина для них. После того, как все было готово, Радциг отпускает служанку вместе с охранником, который охраняет коридор, чтобы он и его сын могли иметь некоторое уединение. — Ты благополучно добрался? — Пан спрашивает молодого человека, теперь, когда они наконец-то остались одни. — Да, вполне, — отвечает Генри, окуная кусочек хлеба в суп, прежде чем съесть его, — Я покинул Прибыславицу около полудня, но на пути было больше остановок, чем было необходимо. В последнее время я ужасно много катался и подумал, что было бы лучше дать Шемингу больше времени на отдых, чем обычно. Это было путешествие без происшествий. — Розоватый цвет, к счастью, вернулся на лицо его сына. Но еще лучше то, что он ест в неспешном темпе. Пан был свидетелем того, как измученный Генри не мог проглотить и кусочек еды, Радциг был счастлив, что этого больше не повторится.       Вид Генри, немного уставший, но в целом сердечный, вызывает теплое, избавляющее чувство счастья в груди Радцига, которое гораздо приятнее, чем назойливая тяга беспокойства, которое поражает его, когда он разлучен с сыном на более длительный период времени. — Приятно слышать, но я все еще думаю, что вы должны быть более внимательны, когда путешествуете в одиночку. Ты всегда должен рассматривать вариант выехать раньше или остановиться в корчме на ночь, если это возможно. Дороги опаснее в темноту, особенно в такие времена, как сейчас —       Вопреки тому, как отреагировал бы сам Радциг, если бы он получил такой совет от своего отца, когда был моложе, Генри кивает и обещает следовать этому совету всегда когда будет возможно.       И все же Радциг сомневается, что молодой человек примет близко к сердцу то, что он сказал, но не из-за безрассудства или неповиновения. Еще до того, как он стал судебным приставом Прибыславицы, или, точнее, с тех пор, как он узнал о своем истинном происхождении (и по сей день Радциг проклинает не только этого ублюдка Иштвана Тота, но и самого себя за катастрофические обстоятельства этого откровения), присутствие Генри в Раттае заметно уменьшилось.       Если он не нужен, Генри никогда не остается в городе больше одного дня за раз. И всякий раз, когда это происходит, он прибывает после заката, чтобы провести моменты с Радцигом, похожие на этот. На следующее утро и в полдень Генри становится соучастником шалостей молодого пана Яна Птачека, тренируется с капитаном Бернардом, пьет или играет в кости в гостинице, торгует с владельцами магазинов или навещает свою подругу Терезу на мельнице за пределами городских стен.       И после того, как он закончил с тем, за чем он пришел, он некоторое время ждет перед Пиркштейном (Генри, кажется, довольно заинтересован в том, чтобы избежать Нижнего и Верхнего замка днем, как будто странные дворяне просто ждут, чтобы усадить его, как только он сделает шаг внутрь).       Если Радциг там, они обмениваются несколькими последними словами, прежде чем Генри попрощается, только чтобы вернуться через пару дней и повторить ту же процедуру. Если пана нет, парень не станет дожидаться его.       Радциг знает, что это не он, Генри, избегает пана, а сын благородного человека. И все же он скучает по тому, как это было раньше, когда молодой человек так легко находился рядом с ним. Если бы пан спросил, Радциг уверен, что Генри остался бы дольше. Но он не намерен заставлять своего сына играть новую роль. Генри нужно приспособиться к этому в своем собственном темпе. Все, что Радциг может и должен сделать, это дать ему безопасность, быть терпеливым с ним и помочь своему сыну как можно легче пройти этот путь. — Как дела в Прибыславице? — Он обнаруживает, что продолжает разговор. — Мы добились хорошего прогресса, пан, — следует ответ, затем Генри берет первый глоток своего вина, слегка кашляя, когда ощущение жжения распространяется у него во рту. — Нет, я-я имею в виду «отец», — внезапно запинается он, — простите меня за мою рассеянность — — Тебе не нужно просить у меня прощения, ты не сделал ничего плохого, — сговорчиво говорит Радциг. — Я не так уверен в этом, — уныло возвещает его сын, — Я имею в виду, сколько времени прошло с тех пор, как… вы знаете. И все же я даже не привык к своему положению, некоторые обращаются ко мне «пан». Все еще кажется, что я украшаю себя заимствованными шлейфами, когда на самом деле я просто ваш ублюдок —       Что-то царапает и переворачивается в животе Радцига, когда Генри склоняет голову от стыда, как будто острый меч проткнул его живот. Это ощущается так же болезненно.       — Генри — выдыхает, тянется за руку другого. И только после того, как теплая ладонь его сына покоится под его собственной, Радциг понимает, что они не прикасались к друг-другу сегодня вечером.       Кажется, такая же мысль пришла в голову и Генри. К счастью, молодой человек больше не избегает взгляда пана, вместо этого он смотрит на него с определенным блеском в глазах и застенчивой улыбкой, которую обожает Радциг.       Это, опять же, один из тех моментов, который не нуждается в объяснениях, вообще не нужны слова. Но Радциг все равно хотел бы выразить это словами, это сделало бы все намного проще. Но вместо этого он и Генри сидят там в абсолютной тишине, поглощенные присутствием друг друга, наслаждаясь моментом, обмениваясь близостью, которая так же непостижима для Радцига, как и блаженна, как и мучительная. — Вы, Генри из Скалицы, — произносит Радциг, тем самым нарушая заклинание, связывая их, — один из самых смелых, честных и добродетельных людей, с которыми я когда-либо сражался. Я даже зайду так далеко, чтобы сказать, что в тебе гораздо больше чести, чем обладают большинство мужчин законного рождения, которых я знаю. И если бы в мире было больше людей вашего рода и меньше людей похожих на Маркварта и Иштвана Тота, эта война, возможно, вообще не происходила —       Радциг с удовлетворением замечает, что его слова окрашивают лицо Генри в прекрасный оттенок красного. — Будь более внимательным к себе, Генри. Научиться жить по правилам этого мира и так достаточно сложно, если ты родился в этом. С другой стороны, ты был брошен в это всего несколько месяцев назад, все из-за меня, — Радциг судорожно вздохнул, пока он говорил, — теперь ты должен привыкнуть к тому, чтобы вести жизнь, совершенно отличную от той, которую ты всегда знал и это после… Он не может заставить себя закончить предложение. Но мальчик знает, что он имеет в виду, слегка кивая с пониманием во взгляде. — Тогда есть еще… Ты… Я… Мы… — говорит Радциг под нос, — для тебя это должно быть еще более запутанно, чем для меня.       Есть много вещей, о которых они не говорят. Они не говорят о Скалице, не в деталях. Они не говорят о том, как Тот каким-то образом знает и что озлобленный ублюдок может намереваться сделать с этой информацией. И они особенно не говорят о том, что они отец и сын, не ведут себя так, как должны быть отец и сын, и о том, какие ужасные последствия их секрет может повлечь за собой для них в этой жизни и в следующей.       Научиться вести себя как дворянин — это единственная тема, которую любой из них осмелится затронуть. И даже это нелегко, потому что реакции Генри, как правило, осторожны, если не уклончивы, и Радциг не хочет давить на него. Но в этот раз пан не только смог заговорить с другим об этом, но и намекнул на некоторые щекотливые события.       Но шквал, который начал захватывать Радцига, исчезает, когда его сын нежно сжимает его руку. — Ты слишком добр ко мне, — говорит Генри, улыбаясь, — Я буду помнить о твоих смелых словах. Тем не менее, есть одна вещь, в которой я больше всего уверен, и это моя привязанность к тебе, Радциг —       Эта фраза, брошенная со столь алчной интонацией и то, как она катится на языке молодого человека, острая, как клинок, и гладкая, как шелк, невинно светлая в своем тоне, и все же похотливо хриплая в своем высказывании, которое сделал его сын. Радциг, услышав свое собственное имя с откровенно грешным удовольствием впихает зубы в нижнюю губу. Безнадежная попытка сохранить воспоминания обо всех случаях, когда Генрих стонал, задыхался или выкрикивал его имя от нечестивого удовольствия, теперь собираясь перед глазом разума, как облака перед сильным дождем, от того, что заставило его окраситься до ушей.       А затем этот блаженный момент разбивается быстрее, чем мелькает молния в небе, когда громкий внезапный удар заставляет Радцига отступить и отвести руку от другой. Охваченный чистой, пронзительной паникой, он смотрит на дверь, но там нет испуганного охранника, стоящего с открытым ртом, в немом удивлении, ни кого рядом.       Растерянный и напуганный, Радциг оглядывается вокруг в поисках источника шума. О, какой он чертов идиот.       Казалось бы, слуга неправильно закрыл одну из оконных ставней. Ветер заставил его распахнуться и удариться о стену, в результате чего пан чуть не умер. Радциг не может ничего, кроме как смотреть в окно и его приоткрытые стекла. Бешеное сердцебиение и ползучая плоть занимают его слишком много, чтобы осмотреть дорогое расписанное стекло на какие-либо повреждения, не говоря уже о том, чтобы подумать о том, как он объяснил такое несчастье пану Ганушу.       Только в тот момент, когда пан понимает, что ничего страшного не произошло, до него доносится кроткий «отец?»       Страх отлипает от Радцига, как жидкая сталь, с помощью которой Генри и Мартин изготавливали мечи и доспехи для него и жителей Скалицы, только для того, чтобы уступить место обжигающему стыду.       Потовые шарики на лбу, его расширенные зрачки и напряженные мышцы — как преувеличено и глупо, чтобы опытный воин и гетман короля реагировал подобным образом.       Но неприятнее всего лицо Генри, такое жалкое и виноватое, что Радциг боится, что мальчик вполне может встать и сдаться палачу Герману в любой момент. — Прости меня, сынок, — говорит Радзиг, но молодой человек качает на него головой. — Мы всегда должны быть осторожны, — возразит Генри. — Если бы только это было неправдой — Теперь они оба потеряли дар речи, но на этот раз тишина углушает. Как может быть так, что в один момент они были так близки, а в следующий они друг для друга то же, что незнакомцы?       Все, чего хочет Радциг, это быть с Генри, и все, чего хочет Генри, это быть с Радцигом. И все же, каждый раз, когда они находят друг друга, их снова что-то разобщает. — Вы упомянули Прибыславицу — Радциг, наконец, заговорил. – О, да… Я хотел сказать, — молодой человек берет ломтик хлеба в руку, кусая его, вспоминая, что он хотел спросить у своего отца до того, как их разговор неловко прервался. – Рабочие построили новый мост, и когда я ушел сегодня утром, они уже закладывали фундамент торгового дома. Я сам… Я, э-э, сопровождал строительные работы и искал поставщиков, — начинает Генри. «На самом деле, помимо желания увидеть вас, я также здесь, чтобы узнать, какую цену я получу за скот в Раттае. После того, как я закончу с этим, я посещу местных углежогов — они и мясник Раттая — последние, кто остался в моем списке. Затем я сравню предложения каждого поставщика, с которым я разговаривал, и выберу те, которые обеспечивают хорошее качество по доступной цене» – Вы очень осторожно и мудро относитесь к вашим средствам, — отмечает Радциг одобрительно, прежде чем опустошить свою чашу из оставшегося вина одним глотком, чтобы затем налить себе другой «Кажется, вы довольно хорошо заполняете свою новую роль судебного пристава» – Спасибо, отец. Я искренне надеюсь, что оправдаю великую честь, которую мне оказали… честно говоря, я сомневаюсь, что подхожу для такой важной должности – Генри вздыхает. – Рабочие могут быть… проблемны. С отсутствием алкоголя, женщин, надлежащим жильем или едой вокруг, ссоры и конфликты между ними происходят очень часто, и обычно я единственный, кто вмешивается. Дисциплинация их споров также не способствует моральному духу или их симпатии ко мне, а наоборот. Если ситуация не улучшится в ближайшее время, некоторые из них могут собрать вещи и уехать. С карьером в Тальмберге и строительством в монастыре Сазаве в непосредственной близости, где есть спрос на их услуги, и размещение в любом месте намного лучше, чем то, что я могу им предложить в настоящее время – – Понятно, — кивает Радзиг. – То, как вы это описываете, возможно, несколько работников уволится, но я не думаю, что это резко повлияет на прогресс. В карьере и монастыре уже есть все люди, которые им нужны, и даже если бы они наняли ваших, ненужным сотрудникам платят не столько, сколько необходимо. Вы также предлагаете своим рабочим то, что никто другой не делает: и это постоянное жилье. Как только Прибыславица снова станет пригодной для жизни, они и их семьи будут жить в домах, которые они построили для будущих поколений. С другой стороны, рабочие монастыря потеряют свой кров после завершения строительства. И по сравнению с тем, что предоставляет карьер, дом в Прибыславице гораздо более удобный – – Вы правы, мой лорд. Я не думал об этом таким образом – в своем размышлении, Генри не замечает проскальзывающего обращения, но указывать на это ему — это самое последние, о чем думает Радциг. – Я никогда не отвечал за столько людей… или отвечал за что-либо, на самом деле. В Скалице я тоже продавал наши товары, но это не сравнится с той дальновидностью и знаниями, необходимыми для восстановления целого города… это далеко за пределами меня. Слава Богу, Мариус помогает и советует мне. Он заботится о финансах за меня, но я все еще тот, кто должен принимать все важные решения. Вот почему я пытаюсь узнать как можно больше и, по крайней мере, пытаюсь понять это… Но… –       После паузы, недостаточно длинной, чтобы дать Радцигу шанс прокомментировать, Генри тихо добавляет: "Боюсь, что я не оправдаю доверие пана Дивиша." – То, что вы обеспокоены тем, что можете лизать его доверия, является доказательством того, что такого никогда не случиться –       Генри хмурит брови, не доверяя словам своего отца. – Без сомнения, у тебя гораздо больше, чем нужная деловая хватка, сынок — в конце концов, твоя проницательность и дальновидность были тем, что дали нам тактическое преимущество, без которого мы не смогли бы отвоевать Прибыславицу в первую очередь, — усиливает Радциг. – Что гораздо важнее, чем ваши сомнения или трудолюбие, так это ваша доброта — черта, не слишком распространенная среди дворянства – "Дворянство". Одно только упоминание о об этом заставляет молодого человека опустить глаза. Радциг достаточно хорошо знает своего сына, чтобы сказать, что это не из-за манер крестьянина, который все еще глубоко укоренилась в нем, а просто признак неуверенности. – Есть слишком много людей, не заслуживающих власти, наделенной им при рождении, руки королей, которые обкрадывают и разрушают свои земли, чтобы погрязнуть в пороке и гордыни, которые грабят и морят голодом тех, кто живет под ними, из жадности. Дворяне, которые не что иное, как бандиты в дорогой одежде — вы сами видели некоторых, и они, к сожалению, были не единственными – Мальчик позволяет Радцигу найти свой взгляд. Внезапно эта интимная связь, натянутая между ними, как нить шелка, возвращается. – Но ты, Генри, чист сердцем, свободен от жадности, лени, высокомерия и злобы. Вы заботитесь о своих людях и о земле, которой вы были взращены, вместо того, чтобы быть равнодушными к потребностям первых и относиться к последней как к своей собственности. С течением времени вы получите опыт и станете более уверенными в своих решениях и навыках, вы увидите. То, что нужно хорошему правителю в его сердце, тем, чем вы всегда обладали –       Он готов подписаться кровью под каждым словом.       До разрушения Скалицы он никогда не мог быть более чем прохожим в жизни своего единственного потомка. Наблюдая за ним издалека и несколько раз, когда у него была возможность говорить с ним, он всегда знал, что Генри отличается от других простолюдинов, и все же… бедствие сблизило их, больше, чем он когда-либо мог себе представить, Радциг продолжает удивляться своим замечательным сыном.       И теперь это великая самоотверженность, которая раскрывает усилия и переживания Генри, еще раз заставляет отцовскую гордость прорасти в сердце. Но эта эмоция сопровождается гораздо менее знакомой. Той, из-за которой способность к самоконтролю Радцига ставится под сомнение, когда его переполняет желание прижаться губами к молодому человеку.       Но он может устоять, хотя бы на данный момент.       Генри улыбается ему горько-сладко. – Мне очень приятно слышать эти слова от вас, Отец, но я не имею права на такую похвалу – - Я вынужден не согласиться с тобой, Генри, — возразит Радциг. – Я не тот человек, который будет преувеличивать твои способности, чтобы прильстить тебе. То, что я сказал, было всей правдой. У меня есть все основания очень гордиться тобой и твоими действиями – Мальчик вздыхает. – Хотел бы я поверить тебе, правда. Я хочу чувствовать, что заслужил свое новое место здесь, рядом с вами, среди таких людей, как пан Дивиш, пан Гануш и пан Птачек, — признается его сын, – Но с тех пор, как я взялся за эту задачу, не было и дня, чтобы я не спрашивал себя: "Как я могу когда-нибудь стать паном, когда я даже не думаю, что способен быть судебным приставом?" Я смотрю в зеркало, и то, что смотрит на меня, — это скотный бык, который думает, что может бегать с боевыми лошадьми –       Радциг наклоняется вперед, касаясь сына под предлогом пополнения своего кубка, его пальцы мягко скручиваются вокруг пальцев Генри на стебле бокала. – Мне кажется, что ваше зеркало треснуло, потому что то, что вы описываете, так не похоже на то, что я вижу – На мгновение он думает, что нить вот-вот разорвется, но глаза молодого мужчины остаются прикованными к нему. – Тогда это должно быть реальностью; так как ваши способности к наблюдению гораздо более надежны, чем любой кусок стекла — говорит его сын, не без того, чтобы звучать более чем немного застенчиво, — Я надеюсь, что однажды я тоже это увижу.       Если бы только Генри понял, как сильно он изменился от испуганного молодого человека, которого Радциг видел, бежавшего через пламя, ужас и кровопролитие, и кого он боялся, больше никогда не увидит.       Теперь Генри залечил большинство ран, нанесенных ему потерей семьи и дома, хотя это не означает, что они полностью зажили. Временами, в тусклости комнаты и уязвимости кровати Радцига, когда они более чем открыты перед друг другом, после того, как дымка похоти рассеялась, его сын обнажает ему невидимые шрамы, которые он скрывает от всех остальных.       Но в то время как пан все еще прикован к прошлому, он оплакивает, другой не поддался боли, вместо этого он построил себе новую жизнь из хаоса.       Так как же Генри может не признать, насколько необыкновенными его поступки делают его?       Какой сын кузнеца пожелает, чтобы его обучали грамотности и бою на мечах?       Какой сын кузнеца успешно проникает в логова грабителей и бросает вызов такому гиганту, как Коротышка, на бой?       Какой сын кузнеца осмеливается бросить вызов приказам дворянина и бежать от безопасности, чтобы похоронить свою семью?       Какой сын кузнеца ведет переговоры с таким серебристым языком, независимо от того, стоит ли это за буханку хлеба или благополучие заложников?       Какой сын кузнеца станет рисковать своей жизнью, чтобы вернуть украденный меч для своего лорда, потому что он обещал доставить его?       Какой сын кузнеца имеет мужество поцеловать своего господина в губы и бесстыдно признаться в своей привязанности?       Какой сын дворянина мог заставить своего отца чувствовать таким благом, чтобы быть его любовником?       Тем не менее, смирение и неуверенность Генри отталкивают любое осознание, и дотянуться до своего сына в этом отношении все равно, что пытаться пробить ворота Трои обычным молотком. – Я знаю, что ты не хуже меня понимаешь, что большинство нужных навыков и знаний нельзя получить в одночасье, — сочувственно говорит Радциг, отступая от прикосновения своего сына во второй раз сегодня вечером. Он делает вид, что не замечает разочарования, которое это вызывает у Генри. – Требуются годы, чтобы развить навыки, необходимые для правления, и целая жизнь, чтобы успешно править. Вы так молоды, и все же вы уже так много раз доказали, что достойны такой ответственности. И я не единственный, кто так думает. Просто спросите пана Дивиша или пана Гануша, они скажут то же самое –       В конце концов, все зависит от самого Генри, и как бы Радциг не хотел признавать, опасения молодого человека не были беспричинны. Но пан уверен, что Генри, докажет себе, что он действительно заслуживает этого, будет нести его наследие с достоинством. Если у Радцига еще будет наследство, которое он сможет завещать своему наследнику. Поскольку Скалица сгорела дотла, а король Вацлав был заключен в тюрьму, пан полагается как на свои средства, так и на гостеприимство лорда Липы, чтобы пережить эту войну.       Даже если они победят и король выживет, неизвестно, будет ли Его Величество таким добрым и снова наделит его властью, учитывая, насколько несчастна судьба его земли и серебряных шахт. Сам Радциг не владеет землей — судьба шестого сына. Это может означать возвращение к жизни при королевском дворе, в лучшем случае, впасть в бедность, в худшем.       Но это не то, что его обеспокоило бы Генри. Их будущее может быть неопределенным, но важно здесь и сейчас. Если возникнут проблемы, Радциг позаботится о них — это достаточно сильно давит на ум его сына. – Верь в себя, ты на правильном пути, – и с подмигиванием он замечает: «и позволь мне сказать тебе еще одну вещь, Генри — ты можешь быть уверен, что ты уже гораздо лучше справишься со своими задачами, чем я, когда был примерно в твоем возрасте –       О, как забавно выражение абсолютного неверия на лице молодого человека. – Я очень сомневаюсь в этом, отец, – – О, поверь мне. В юности я был сумасшедшим, таким же упрямым, как мул, к любому хорошему совету, который я когда-либо получал. Я бы сказал, что я даже мог переплюнуть пана Птачека, с точки зрения безрассудства. Никто в здравом уме никогда бы не доверил мне заботу о поселении, потому что я даже не мог должным образом позаботиться о себе – – Правда?! Расскажи мне больше! — воскликцает Генри, прежде чем поспешно добавить: "если хочешь, я имею в виду!"       Радциг улыбается. Он откидывается назад, позволяя своему разуму блуждать в прошлые времена, хорошие и плохие. – С того момента, когда я был способен владеть мечом, не переворачиваясь на землю, я всегда гонялся за своим следующим славным подвигом, не понимая всех рисков. Я хотел стать более великим, чем Карл Великий. Я был глуп. –       Радциг очень благодарен за то, что Генри не унаследовал от него слишком много, особенно его юношескую наглость. Даже просто горстка зрелости и разумности Генри принесла бы ему много пользы в те годы. – Мне потребовалось много времени, прежде чем я понял, насколько опасно такое мышление — или, скорее, отсутствие мышления, было не только для меня, но и для тех, кто зависит от меня. К счастью, осознание наконец-то пришло ко мне, даже если бы это чуть не стоило бы мне жизни – – Когда это было? – – Ты бы поверил мне, если бы я сказал тебе, что я уже был рыцарем при королевском дворе, когда это произошло? – Радциг смеется.       Генри нерешительно трясет, а затем кивает головой. – Ты видел шрам на моем животе? – Щеки мальчика слегка краснеют при напоминании: "Видел, отец»" – Это было то, что, наконец, ввело в меня чувство. Я когда-нибудь расскажу тебе эту историю –       Нет, не "когда-нибудь". Он не хочет говорить мальчику "когда-нибудь". Он не хочет, чтобы Генри уходил утром. Он хочет разорвать круг. Он хочет… Это страх потерять кого-то, который в конце концов стал ему настолько близок. — Интересно, каково это было бы, встретить свое старое, неосторожное «я», — предполагает Генри, невольно поднимая руку к уху и слегка потянув за мочку. Радциг давно заметил, как часто мальчик делает это, но еще не понял, какие эмоции или ситуации вызывают этот жест, или он совершенно беспричинен. — Слава богу, что такое невозможно: дворянин, пытающийся стать более великим, чем Карл Великий, не является хорошей компанией, Генри. В лучшем случае ты бы заставил меня хоть немного задуматься, но, скорее всего, я бы оказал плохое влияние и втянул бы тебя в неприятности — — О, я думаю, я бы справился с тобой. Я привык быть в компании неразумных дворян.       Голубые глаза Генри, мерцающие, как драгоценные камни, каждый раз Радциг очарован тем, насколько они прекрасны.