кого бог поцелует

напряжение, облепившее стены площадки лестничного пролета и струящееся вниз по ступеням, осязаемо. оно не злое и не гнетущее, не обещающее скорую боль, уже нацелившуюся своими ядовитыми когтями на сердце за грудиной, — окружившее их настроение похоже, скорее, на тёмную тень токоями, — и мидория бы обязательно отправился проверять самочувствие друга из самых искренних и благожелательных побуждений, если бы не был… так занят. после нескольких лет геройской практики любой из них способен различить тень от заката и вышедший из-под контроля квирк даже сквозь пелену ускользающего сознания. ты ощущаешь, словно сизый дым, заполняющий пространство, проникает в каждую клеточку твоего тела, а кислород пахнет раскалённым песком и, что удивительно, наэлектризованным холодом. как перед освобождающей грозой, проливающей на мир свою опасную, тяжелую, ясную красоту. вот какое вокруг царит напряжение. это — сочетание барахлящих, несмотря на усердное держание узде, сил тодороки и изуку. у них было время, чтобы выяснить, как работает слияние огня, льда и малахитовой молнии. повезло, что в общежитии в поздний час не бродит никаких зевак, включая и учителей, и учеников. возможно, это не простое везение. в любом случае, у мидории будет шанс выяснить всё, подслушать или разгадать, когда э-т-о закончится. увядающие багряные лучи из высотного открытого окна за спиной проникают сквозь слои футболки, оседая слабым теплом на кожу. скоро солнце окончательно спрячется за деревьями, но пока прилетевший с юга и наводящий свои хозяйские порядки ветер, разогнавший с неба облака, не позволяет этому случиться. изуку смотрит на шото, застывшего изящной, искусной статуей перед ним, у лестницы, ведущей со второго этажа вниз, где они и встретились. он знал, что тодороки должен сегодня вернуться из дома, хотя они по-человечески не разговаривали добрые пару дней. излишне долгих и недвусмысленно неприятных. мидория медленно вбирает свежий, наполненный ионами воздух, в легкие. парень слишком далеко от него, чтобы почувствовать, каким запахом тот покрыт, — но близость сейчас и не обязательна. не для мидории с его наблюдательностью и опытом изучения карты привычек шото. на первый взгляд кажется, что ничего не изменилось, — то же бесстрастное лицо, плотно прижатые друг к другу губы, на грани раздражения. но он-то в курсе, что никакой грани там на самом деле нет и в помине, а шото на данный момент представляет из себя сгусток исключительно негативных, едва сдерживаемых эмоций. каменные приподнятые плечи, заходящаяся в истерике вена на шее под ухом, скрытом белоснежными кончиками волос, спутанных чьей-то жестокой хваткой и не рассчесанных после, сцепленные за спиной руки — всё говорит об этом. от ногтей на поразительно нежной коже чужих ладоней наверняка снова останутся кровавые лунки. тодороки, наконец, переводит на него взгляд, прекращая бессмысленно бередить пространство. тот открытый и острый, а крошечная окружность зрачка могла бы прожечь в черепе изуку дыру. этого, однако, не требуется. но и ближе он не подходит. он осматривает знакомое, – нет, родное, – но такое отрешенное сейчас лицо, подмечая и заоострившуюся челюсть, и, казалось бы, случайную, незначительную и практически ускользающую от внимания в своей миниатюрности царапину на подбородке. это короткий миг и больше мидория на неё не смотрит. голубой глаз, выделяющийся своей яркостью на бледном лице, горит диким инфернальным огнём, и в таковом, должно быть, где-то в аду догорают грешники. изуку не совершает опрометчивых действий, хотя мысли его тоже греху подобны и к нему же подталкивают. второй глаз, скрытый поволокой тени, видится бездонной чёрной дырой под кожицей века, и только блеск эмоций на разлитой коньячной радужке убеждает юношу в том, что глазное яблоко осталось на месте. мидория не напряжен, но перебирает пальцами в карманах уличных штортов. он не лелеет бесплотных надежд, что шото заговорит первым, — осознает, что эта реплика должна быть за ним. он также знает, что парень не уйдет и уходить не собирается. произошедшая между ними ссора была, скорее, отчаянной просьбой прислушаться, и изуку не сомневается, что они ничего между ними не надломила и не изменила. их чувства сильны и взаимны, он слабо представляет, как они могли бы по-настоящему разойтись раз и навсегда. для этого они слишком давно близки, переплетены душами. дело тут в другом, в том отрывке жизни шото, куда мидорию никак не пускают, запрещая ломиться в скрытые за семью печатями двери и прорываться с боем в самую глубину непроницаемого омута на дне глухого колодца в разуме тодороки. прямо сейчас изуку не собирается ничего предпринимать; никаких археологических раскопок и демонтажных работ. эта часть внутреннего мира шото должна поддаться, чтобы они сдвинулись с чертовых развалин к выстраданному истинному пути, да, безусловно, но изуку здесь не ради какой-то части. ему, как и прежде, нужен весь тодороки шото. шото, который, вопреки распространенному ошибочному мнению большинства, какой угодно, но не холодный, какой угодно, но не спокойный. сдержанный и стойкий, изломанный, сильный, напоказ уверенный, заботливый, внимательный, эмоциональный сквозь всю его выученную рационализацию, талантливый, упрямый, мягкий. обидчивый, как и все молодые люди, пусть они трижды герои и гении. мидория понимает, что все эти знания у него имеются лишь из-за его уникального допуска к сердцу шото и выданных им эксклюзивных полномочий. он любит все уголки его прекрасной, причудливой личности, и благодарен, что может наблюдать, как тодороки дуется и по-глупому скалится из-за чего-то незначительного, что тот позволяет себе расслабиться рядом с изуку достаточно, чтобы не бросаться сухими фактами, а демонстрировать вызывающее игнорирование. будто он такой же обыкновенный подросток, как и все они. правда, мидория и сам не торопится открывать рот. юноша тянет носом рассеянный вокруг них аромат непогоды глубже и следит за тем, как чужой взгляд смещается на его качнувшуюся грудную клетку. хочется улыбнуться. он разрешает себе считать, что знает парня напротив достаточно хорошо, чтобы без труда предположить, какой речи от него ожидают. кривой след от чьих-то ногтей, — и не нужно обладать навыками следопыта, чтобы отгадать, кем тот оставлен, — рассекающий кожу под нижней губой тодороки тонкой линией, словно царапает мозг изуку изнутри, хоть мидория и запрещает себе смотреть в его сторону. легко представить, как с пореза сдирали запекшиеся капли крови, оттирая ту пальцами или мочалкой, как кожа горела и краснела, затягиваясь, но еще просто не успела до конца зажить. мидория и сам понимает, что ему стоит произнести вслух, пока кто-нибудь не вторгся в их личное пространство. всё-таки они находятся на общей территории и стоят на одном месте приличное количество времени. — верёвки остались у тебя? — вот, что изуку говорит. шото не вздрагивает и не отводит глаз в каких-либо отталкивающих их друг от друга эмоциях. — да. парень едва заметно вскдывает светлую бровь и мидория тихо хмыкает. действительно, куда бы он их увёз? с собой, в традиционный особняк? — я не настаиваю. всё хорошо, если ты не хочешь. просто подумал, что это было бы подходящим. на мгновение разноцветные глаза, и без того раздраженные, яростно вспыхивают в сопротивлении, и мидория сглатывает, — таки всё выйдет из-под контроля. только в следующую секунду шото уже остывает, даже внешне постепенно, но заметно расслабляясь, плечи под свитером обнадеживающе опускаются. усилием воли или в искреннем порыве — неясно. узкий зрачок словно отмирает, расширяясь под взглядом изуку. тот на пробу облизывает губы. никаких физических изменений не происходит, лишь чувство подступающей грозы сменяется расцветающим, пряным июльским зноем, греющим взмокшие от пота ладони. — они наверху, в моей комнате. в рюкзаке. тодороки не двигается, однако вся его поза теперь пронизана оживлением в сравнении с тем, каким мраморным изваянием она являлась десять минут назад. мидория, ласково улыбнувшись, делает шаг вперёд.