Быть рядом

      Диаваль не любил своё человеческое обличье. Находясь в нём, он не мог летать и чувствовал то, чего ни одна здравомыслящая птица не должна.       Тогда он думал, птичье сердце разлетится вдребезги, попутно умыкнув пару десятков лет его жизни. И оно действительно треснуло. Пусть он закрыл глаза и укрылся крылом — увидел во всех красках и подробностях, как маленькая Аврора летит вниз. Но, открыв, увидел, как сильные ветви качают девчушку над обрывом и бережно возвращают на место.       — Что? — спросила Малефисента.       И трещина в сердце заныла глубже.       Должно быть, он полюбил её. И это всепоглощающее, странное человеческое чувство оказалось слишком большим для его привыкшего к вольному ветру сердца. Голову посетила мысль, что именно поэтому животные и птицы так остро реагируют на предательство, в то время как многие люди способны это переболеть.       С Авророй он рос. Снова чувствовал себя воронёнком, правда, куда смышлёнее многих, а затем — храбрым и дерзким вороном, без памяти одержимым небесами.       Он полюбил. Полюбил в тот самый миг, когда принёс ей — плачущей от голода крошке — нежный молочный цветок и укачал в сплетённой из лоз колыбели, напевая хрипловатую птичью колыбельную.       Её смех… её свет — солнечные блики в волосах — ему заменяли солнце. И он летел к его лучам, мечтая о том, чтобы показать Авроре, каким прекрасным может быть небо. Помочь дотянуться до пышных облаков, вдохнуть совсем иной воздух, затеряться в невесомости, где обжигает холодный ветер, а в ушах звенит от скорости. Он представлял, как развеваются в потоке её золотые волосы, как светятся восторгом синие глаза, а земля превращается в пёстрый ковёр далеко внизу. Каждая клеточка его птичьего естества кричала об этой красоте, вспоминая упругость воздуха под крыльями, сладостное напряжение мышц в полёте, головокружительную свободу падения и взлёта — всё то, что он отчаянно хотел разделить с ней.       Она любила сидеть наедине с собой и смотреть на воду, укутанная ночными неоновыми красками, и совсем не отличалась от фей в сотканном из цветов и росистых нитей платье.       — Диаваль, — обронила Аврора, верно, заметив его, укрывшегося в ветвях. — А я, кажется, влюбилась. Ты знаешь, что это такое? Можешь подсказать?       Диаваль замер. Не боль — нет, скорее, лёгкий укол под ребро, словно заноза от шиповника. Миг — и тепло, разлившееся по груди, заглушило это. Он поймал взгляд — в нём светилось что-то новое: смущение, восторг, трепет первого сильного чувства. Аврора сияла изнутри, как светлячок; весь её вид — от растрепавшихся прядей до кончиков пальцев, сжимавших край платья, — кричал о самом чистом, самом детском счастье.       И он привязался ещё сильнее, любуясь этим. Как неумело и прекрасно, искренне и безоглядно она любит… принца Филиппа. Он видел, как румянец заливает её щёки при одном упоминании о нём, как губы сами складываются в улыбку. Эта любовь была её новой сказкой, только что раскрывшейся, как первый бутон поутру, и Диавалю выпала честь первым её услышать.       Пускай сказка эта не о нём. Главное — видеть Аврору вот такой: живой, счастливой, с горящими глазами. Пусть цветёт. А он будет рядом, как та самая надёжная ветвь в тени, наблюдая, улыбаясь и готовый поймать, если вдруг у Авроры закружится голова.       — Принц Филипп… Он…       — Испарился? — спросила Малефисента, сорвав с губ Диаваля смешок.       Не нужно обманываться — он хотел бы.       Открытая, сердечная… Как боялся он, что её обманут, и как хорошо, что у него есть силы успеть к ней на выручку.       Людям свойственно мнить о величии, но попробуйте забрать у ворона птенца или просто пройти под его гнездом — он будет гнать и клевать до тех пор, пока не посчитает нужным перестать считать вас врагом. До следующей встречи.       За Аврору Диаваль готов был драться насмерть, не раздумывая. И Филиппу бы выклевал глаза, если бы узнал, что из-за него Аврора плачет.       Но Филипп любил. И Диавалю это нравилось. Он ценил и берег этот выбор, как настоящий старший брат. Друг. Ворон, у которого до появления уродского обличья, именованного человеческим, никогда не было собственной стаи.       — Диаваль, помоги!       Она впервые так отчаянно схватила его за руки; в испуганных глазах блестели слёзы, а позади за запертой дверью погибал народ болот под органную музыку, что должна была ознаменовать свадьбу.       Ещё никогда. Оказалось, ещё никогда Диаваль не ненавидел так своё человеческое тело, до тошноты, до ломоты в костях. О, эта жалкая, беспомощная тушка! Он чувствовал, как дикая, птичья ярость бьёт в виски, требуя крыльев, когтей, клюва, а его руки — эти жалкие костлявые придатки — могли лишь сжиматься в бессильных кулаках. Внутри бушевал зверь. Он яростно желал вмиг обернуться огромным, свирепым медведем, чья шкура — броня, а лапы — сокрушительные дубины. Представлял, как с рёвом, от которого сотрясаются стены, врывается в зал, как бесконтрольно рвёт когтями и клыками всех, кто заставил доверчивые глаза Авроры заполниться слезами горя. Он бы стёр в кровавую пыль этих придворных, эту отраву, этот фальшивый вой!       — Госпожа, прошу… Малефисента, ты нужна. Мне.       Он был её первым стражем, задолго до Филиппа. Он качал её в колыбели из лоз, когда она плакала от голода. Он срывал для неё самые сладкие ягоды, рискуя быть пойманным. Наблюдал, затаив дыхание, как она делает первые шаги по мягкому мху. Видел, как её свет угасал под проклятием и разгорался вновь от прикосновения истинной, материнской, пусть не по крови, любви. Знал её сны и страхи лучше любого.       Их связь была глубже человеческих условностей о родстве. Она была сродни связи крылатых, где верность измеряется не годами, а готовностью броситься в пропасть следом.       Он трепетал от единства Авроры с Филиппом не только потому, что любил её, но и потому, что видел: его птенец нашёл своё небо. И если Филипп для Авроры — солнце, то он, Диаваль, был её надёжной скалой в тени.       — А у тебя есть семья? — сонно спросила Аврора, устроившись у него на груди. — Среди птиц.       Ветви держали их высоко, и казалось, что на болотах рассыпались те же звёзды, что и на небе.       — Была. Их нет, — скупой ответ прервал раздумья.       Диаваль не любил вспоминать те дни, когда не знал Малефисенту. Одни были счастливыми и весёлыми, как личико юной Авроры, другие — страшными, чёрными и зловонными, как тот пёс, которым Малефисента его однажды обратила. Или волк. Какая разница? Из-за представителей собачьего рода Диаваль остался один. Из-за пса был бит в глухом поле за то, что воровал зерно.       — Можно я буду твоей стаей?       В груди дрогнуло. Вместо ответа он заботливо погладил её рукой и сильно жалел, что не крылом.       Диаваль никогда не произносил этого вслух. Слова даже на языке воронов мало чего значат.       Высоко над землёй, в надёжной колыбели из переплетённых ветвей древнего дерева, Диаваль и Аврора погружались в сон, сожалея лишь о том, что не могли до самого рассвета любоваться бриллиантовой пылью звёзд, рассыпанных по бархатному полотну ночи.       Мерцающая гладь болот далеко внизу отражала свет луны, словно осколки разбитого зеркала, а вокруг танцевали светлячки, оставляя за собой неоновые следы розового, зелёного, голубого и сиреневого.       Редкие цветы, невиданной красоты, распускались в ночной тиши, опьяняя воздух ароматами, и волшебные леса приветствовали их тихой музыкой.       В отдалении — зажгли памятные свечи поля алых гробоцветов. И, казалось, ушедшие в иной мир, феи порхают над каждым цветком, собирая огненную пыльцу.       Неповторимая симфония ночи разрасталась по царству Малефисенты. Стелилась по земле, помнившая голоса великих чувств и горючей боли.       Она берегла души спящих и бодрствовавших, переплетая их как корни древнего дерева.       Однажды юная принцесса Аврора и храбрый ворон Диаваль обрели здесь настоящий дом. И какие бы бури ни бушевали в мире, каким бы предрассудкам ни подвергались людские сердца — он останется им навсегда.