Любовная хроника

Хитч отпивает немного чая, с некоторым интересом наблюдая за событиями, происходящими совсем рядом. Единственное, что отделяет её от них, не давая вмешаться, так это хитроумно продуманное стекло, с одной стороны самое обыкновенное, через которое можно спокойно за всем следить, а с другой — имитация зеркала. На деле о таком подвохе можно легко догадаться, например, по тому, в насколько странном месте подобный предмет интерьера решили вписать. Однако, даже если такое озарение кого-то настигнет, человек вряд ли сможет что-либо сделать. Именно этой особенностью Дрейс сейчас и пользуется, попутно поглощая всё, что стоит на столе. В ассортименте ничего серьёзного: остались лишь чай и парочка овсяных печенек. Дело на пять минут, быть может, меньше. На деле приходится посидеть чуть дольше, но Хитч не видит в этом ничего плохого: за время её трапезы Энни успела неплохо поработать с подозреваемым, поиграв разными циферками сроков у него на нервах. Теперь он отлично замотивирован сам начать давать показания. Заходит она как раз вовремя. От прежней уверенности у него уже, кажется, ничего не осталось. А ведь ещё в начале допроса он рьяно сетовал о своей полной невиновности. Его попытки обелить собственное имя оказались тщетными. Улики играли против него и, как бы он ни старался, с ними он ничего поделать не мог. Факт так и остался фактом: перед ними сидит убийца, и главная их задача сейчас — добиться от него признания вкупе с какой-нибудь полезной информацией для следствия. Именно с такими мыслями она занимает свободный стул возле Энни. Сама комната для допросов устроена так, что всё по большей части вертится вокруг стола. Этот предмет интерьера одной своей частью упирается в стену, прямо в том же месте, где чуть выше расположено фальшивое зеркало. На оставшихся краях стола, за исключением одного, стоят стулья: один, прямо возле стены, для допрашиваемого, а два остальных напротив зеркала отведены для них. Леонхарт всегда оставляет ей место справа от себя, причём делает это не без причины. И Хитч отлично помнит тот случай, положивший начала этой, можно сказать, традиции.

***

Тогда они только начали работать вместе. На допросах могли сидеть подолгу, причём нередко доводилось уходить буквально ни с чем. Естественно, это не могло не напрягать. «Какие же они следователи, если их работа не даёт следствию ни капли новой информации?» — возникал невольно вопрос. Наверное, на почве этого Хитч тогда и вскипела. Буквально бросилась на подозреваемого с чересчур уж резкими речами. Говорила она быстро, встав из-за стола и уперевшись в него ладонями, а чуть ли не сверкающими от злости глазами прямо в мужчину напротив: — Понимаете же, что все ваши попытки помешать ни к чему хорошему не приведут? Молчание в ответ. Чужой взгляд по-прежнему скучающе бродит по всему помещению, обделяя своим вниманием лишь двух настырных следователей. Оборачивается на сидящую справа Энни, по всем внешним признакам сразу понимая, что та тоже устала. И, видимо, совсем не против самодеятельности Хитч. «Ладно, это даже к лучшему», — мысль быстро проскакивает мимо, а она вновь впивается взглядом в подозреваемого, исполненная решимости добиться своего любой ценой. — Мы с вашей помощью или без до правды доберёмся, будьте уверены, — она действительно не желает отступать, даже немного рискует. — Если на чистоту, то всё мы уже знаем. Сейчас нам нужно только ваше признание. Какая наглая ложь. На деле ничего они и не знали, иначе бы здесь так долго не сидели бы. Да и вряд ли бы подозреваемый мог так спокойно сидеть здесь, безо всяких наручников. Между тем, она всё не умолкала: — Знаете, ваше враньё сейчас выглядит просто тупо. Вот чего вы добиваетесь тем, что каждый раз меняете показания? Сначала говорили в машине искать — пусто, хотя чего, чёрт возьми, стоило ожидать? Потом в какой-то там непонятной бочке в гараже — тоже ничего. А теперь и вовсе молчите. Фантазия закончилась, что ли? Да, сейчас они имели дело с каким-то мелким дилером наркотиков. И пускай какой-то особо важной шишкой он не был, но держался крепко. Всё время пытался увести их с верного пути, указывая совсем не туда, где можно было бы найти колоссальное количество наркотиков — самую важную деталь, полностью доказывающую его вину. Видимо, осознав, что бесконечно водить полицию за нос не выйдет, он принял решение в один момент просто заткнуться. В этом деле он тоже себе не изменил: как упорно называл заранее неверные места, так же и молчал, словно вовсе язык проглотил. — Мы в игры играем, по-твоему? Клад ищем? Неожиданно она перешла с прежде прилежно соблюдаемого уважительного тона в какое-то оскорбительное «тыканье». Этот тип действительно раздражал её, в особенности тем, что собирался выйти из воды сухим. И, стоит признать, у него пока что это отлично получалось. — Ты обо всём пожалеешь. В суде каждое твоё слово вспомнится. На деле его с имеющимися у них на руках данными вообще в суд увести не получится — пока они располагают лишь совсем крохами, составленными по большей части лишь из показаний соседей и урывков записей с камер. Однако ему об этом лучше не знать. — Ты ведь не хочешь этого, да? Совсем не хочешь, — Хитч уловила это в его взгляде. Крайне довольная произведённым эффектом она продолжала давить, выискивая те точки, на которые так действовать будет наиболее эффективно. — Но почему-то всё равно нам сказочки какие-то травишь. Аж тошно: столько времени тратим на тебя и всё без толку. Вот на что мы потратили последние два часа? Ты нам честно скажи… Как выяснилось, Хитч умеет не только глазки Энни строить — всё ради раскрытия дел, ничего лишнего, если только чуть-чуть — и страдальчески вдыхать на допросах. Среди её способностей числится ещё и талант выводить людей из себя. Тогда всё произошло очень быстро. Хитч даже толком ничего не успела понять: вот грузная фигура поднимается со стула, вот к ней тянется чужая грубая рука — наверняка тот хочет в знак примирения обменяться рукопожатиями, только почему-то как-то подозрительно высоко берёт, вот стул справа от неё с грохотом валится на пол — кажется, её ораторские способности покорили всех в этой комнате — Энни вот даже на стуле удержаться не смогла, а вот подозреваемый уже лежит прямо у её ног с заломленной за спину рукой. Такое зрелище не особо приходится ей по душе, и она уже открывает рот, чтобы возмутиться. Слишком уж ей хочется упрекнуть Энни в том, что она своими высокими умениями рукопашного боя только всё испортила, не позволила в кои-то веки расколовшемуся преступнику поведать правду. А потом приходит осознание. И она даже не знает, чего ей сейчас хочется больше — рассмеяться со своей непомерной глупости в сочетании с безнадёжностью или застыть в ужасе. Тогда она чуть ли не чудом избежала участи миловидным личиком принять удар чужого кулака или шеей ощутить хватку всё той же руки. Благо Энни успела вмешаться раньше, чем что-либо успело произойти. Ей следовало бы всячески благодарить её за такое внезапное спасение, а не выговоры устраивать, как хотелось всего несколькими мгновениями ранее. Она рвано выдохнула, прежде чем произнести первое, что только пришло в голову: — Спасибо… — Это просто моя работа, — её напарница как всегда была немногословна. — Неси уже наручники. Вся остальная возня с наркоторговцем происходила уже как будто где-то на фоне. Её голову всё не покидали мысли об этой кратковременной опасности и о том, как Энни с ней разобралась. Почему-то Леонхарт не видела в этом действии чего-то особенного, и даже те краткие словесные благодарности, которые Хитч неловко пыталась ей передать, принимала с большим трудом. И тем ещё более удивляла девушку, в голове которой только и крутилась мысль о том, что та среагировала мгновенно, без всяких раздумий защитив её. Такое поведение словно бы не вязалось с её образом всегда обособленной и волнующейся лишь о собственном благополучии персоны. Именно это противоречие и не давало покоя Дрейс. «Почему?» — ей уже который раз отвечают на этот вопрос, а ответ вечно как будто совсем не тот. Она просто отказывается верить, что всё дело лишь в простом желании исполнить свои служебные обязанности. Будь это так, то она бы вовсе не стала бы вмешиваться. Спокойно бы сидела рядом, пока пламя действа не перекинулось бы и на неё. Хитч ведь такой же полицейский, как и она, а значит, вполне способна сама за себя постоять. И не важно, что все нормативы на периодических проверках сдаёт на отвали, оттого и в том же рукопашном бою практически ничего против сделать не может. Между тем, уже ставшее привычным дело от них неожиданно уплыло. Наркоторговца, которого так героически скрутила Энни, передали другим следователям — начальство благоразумно сочло, что им должны заниматься более профессиональные сотрудники. Однако и им какую-никакую работёнку всё же дали. Следующий допрос не заставил себя долго ждать. Когда Хитч прошла в столь знакомое помещение, чтобы побеседовать с очередным допрашиваемым, её привычное место было уже занято. И, как бы она не пыталась, согнать с него Энни не выходило. Все её метания, просьбы и жалобные взгляды ни произвели на неё никакого эффекта. Тогда ей оставалось лишь горестно вздохнуть, принимая своё поражение, и наконец обречённо приземлиться справа. Вот на такой печальной ноте их свято соблюдаемая традиция и зародилась.

***

Хитч никогда не любила работать. Однако в обществе было принято учиться, затем искать своё дело и упорно трудиться вплоть до самой пенсии. И ничего с этим поделать было нельзя, как бы она не желала обратного. Оставалось лишь искать лазейки. И почему-то эти поиски привели её в полицию. Именно туда, где требовалось прилагать максимум усилий и постоянно рисковать. Безусловно, вышло всё очень странно и глупо: в ней ведь не было ни капли столь присущего всем её коллегам героизма в сочетании с тягой помогать людям. На своих соседей по государству, если на чистоту, ей было по большей части всё равно. Но в рядах блюстителей закона она всё же оказалась, пускай и лишь потому, что повелась на когда-то показавшиеся очень уж аппетитными льготы. Теперь же от неё требовали усердной работы, и она выполняла все свои обязанности, хотя и только до той поры, пока за её деятельностью наблюдал хоть кто-нибудь из числа начальства или его приближенных. В остальное же время она занималась своим любимым делом — активно бездельничала. В этом плане она явно преуспела: ей даже разрешили поселиться в общежитии для работников. Хотя её просьбы об этом, высказываемые практически при каждой удобной возможности, тоже, вполне возможно, ускорили этот процесс. Так или иначе, теперь она жила поближе к месту работу. И это было ей только на руку: теперь не приходилось ни снимать себе квартиру отдельную, ни ездить через полгорода каждый день на работу, да и вставать теперь можно было значительно позже. Короче говоря, всё было исключительно к лучшему. Проблемы возникли лишь тогда, когда выяснилось, что на каждую комнату приходится минимум по два человека. И здесь ей крупно не повезло: из всех возможных вариантов ей достался самый худший — Энни Леонхарт. Не сказать, чтобы это девушка была какой-то конфликтной или, быть может, любительницей разводить грязь. Напротив, она во всех своих проявлениях была максимально нейтральна, зачастую даже незаметна. Но была в ней одна деталь, что выделяла её среди остальных и омрачала в глазах Хитч, — чрезмерная исполнительность. В этом плане она была для Дрейс самой настоящей противоположностью. И всё было бы просто замечательно, если бы она одна была так рабочей деятельностью увлечена без привления других. Однако всё сложилось совсем иначе, и потому других она тоже старалась направлять в правильное русло. И в этом-то и заключалась её самая главная проблема. В надежде, что её не слишком активная деятельность не окажется замечена столь требовательным в плане работы человеком, удалось просуществовать не слишком долго. Буквально парочки месяцев их совместного проживания хватило, чтобы та догадалась о природе всех этих чересчур ранних возвращений домой, слёзных просьб как-то прикрыть её, когда ей в очередной раз якобы нездоровилось, и прочих хитростей. И тогда в один из вечеров она нагрянула в её безмятежное спокойствие — как же была мягка её постель и выразительна каждая трещинка на потолке — со своей скучной лекцией. Просто без каких-либо прелюдий села на край её кровати ближе к середине, тут же начав делиться своими наблюдениями и исходящими из них выводами. Что-либо новое в них было найти просто невозможно. Однако хотя бы ради приличия Хитч всё же решила её выслушать, пускай и с большим нежеланием в глазах вкупе с так не вовремя накатившей зевотой. Такое сочетание почему-то внезапно напомнило о школьных годах. Казалось, ничего практически и не изменилось: её по-прежнему пытаются расшевелить, но как обычно без особого успеха. Хотя нет, в этот раз всё иначе: учителя, хоть и любили повысить на неё голос или, допустим, отправить искать себе самостоятельно приключения за дверь, но руки никогда не распускали. Тем неожиданнее и неприятнее расходится боль от удара. Всего лишь жалкая пощёчина, но так больно. В качестве ответа с губ неосознанного сорвалась парочка грубых словечек. И за ними вновь пощёчина, словно бы в наказание за сквернословие. А затем ещё много таких, причём с явно соблюдаемым чередованием — сначала левая щека, потом правая. И когда только Энни успела забраться на её бедра, тем самым заметно упростив себе задачу? От таких действий Хитч даже опешила — невольно возникал вопрос, в здравом ли уме Энни. С небольшим трудом, но она всё же нашла глазами её лицо. Его выражение мало отличалось от того безучастного и холодного, что Дрейс видела на постоянной основе. Выделялись, пожалуй, только сведённые к переносице брови и такой несвойственный Энни огонёк в глазах. Ей никогда не доводилось видеть свою соседку в гневе — ровно до этого дня. — Когда ты уже работать начнёшь? Для чего вообще в полицию пошла? На языке у Дрейс куча вариантов ответа и такое же разнообразие вопросов, но, увы, нет какой-либо возможности высказаться более полно, чем просто какими-то урывками фраз. Со временем понимать, что творится вокруг, становится всё труднее. Всё ощущается таким смазанным, слишком резким и чересчур часто меняющимся. Нетронутыми изменениями как будто только и остаются, что этот безжалостный процесс да давление где-то внизу из-за чужого тела. Стоит радоваться хотя бы тому, что пощёчины уже не ощущаются столь болезненными как, например, в самом начале. Энни устала, и потому ей невольно пришлось как-то сбавить силу, прониклась резко к ней сочувствием, или просто сами щеки Дрейс постепенно начали терять свою чувствительность — причина неизвестна. Только спустя время до неё доходит, что в её распоряжении есть такая удобная и простая вещь как рука. Хотя нет, у неё их даже целых две. И это весьма значительно, во всяком случае, именно так она думает, когда обхватывает чужие запястья этими самыми конечностями в полной уверенности, что это и есть ключ к решению проблемы. Но торжество длится недолго: без всяких сомнений Энни заезжает ей локтем прямо в солнечное сплетение. От такого действия захват тут же становится слабее, чем та и пользуется, освобождая свои руки. Словно бы в качестве мести, она ловит и чужие, сцепляя их давлением только одной своей прямо над головой Дрейс. В такой позе и дальше раздавать пощечины оказывается значительно труднее. Однако она всё продолжает, а Хитч теперь совершенно ни на что не способна. Как бы она не пыталась вырывать свои руки или извиваться под Энни, на сложившуюся ситуацию это никак не влияло. Девушка сверху была в разы сильнее, и это было ощутимо. Неизвестно, сколько бы это всё ещё продолжалось, если бы в один момент Дрейс просто не решила устроить переговоры. — Хватит, — что самое удивительное, Энни и правда тут же остановилась, словно бы по команде. Быть может, ей самой всё это однообразие успело наскучить? — Я буду работать. Нормально работать, — тут же уточнила она, прекрасно осознавая, насколько этот пунктик важен для Энни. — Так что можешь закончить. Пожалуйста. — Врёшь? — видимо, её речь вышла не слишком убедительной, раз во взгляде Энни так и читался скептицизм. Кроме того, её недоверие выдавала и неизменная поза: пускай её истязание и было приостановлено, но свободу рукам и прочим частям тела никто не давал. — Конечно, мне нет смысла врать, — Дрейс расплылась в самой безобидной улыбке, на которую была способна. Будь её руки сейчас свободны, то обязательно бы и их над собой тоже подняла в миролюбивом жесте. Всё, лишь бы это поскорее закончилось. — Не верю. — Хорошо, и как тебя убедить? — как выяснилось, её методы в отношении этой девушки не работают. «Ничего страшного, я могу просто подстроиться», — тут же успокаивает себя Дрейс, уже радуясь хотя бы тому, что теперь у неё ей возможность строить какой-никакой диалог. Озвученный вопрос заставляет Энни серьёзно задуматься, на несколько десятков секунд она как будто бы вовсе покидает её, уходя мысленно куда-то в астрал. — Я буду за тобой следить, — наконец выдаёт та единственную пришедшую в голову адекватную, даже вполне реализуемую идею. Прозвучала эта реплика слегка угрожающе, и, возможно, как раз поэтому Энни дополнила её кратким объяснением. — Будет вместе работать, в паре. Такой расклад не особо обрадовал Хитч: если она согласиться, то наверняка навсегда потеряет возможность проводить свои будни как раньше, то есть лениво и потому приятно. Однако вместе с правом согласиться всегда идёт и возможность отказаться, так что она в надежде на своё светлое будущее всё же спросила: — А можно отказаться? Только устроившаяся где-то на её плече свободная рука Энни тут же взметнулась вверх. Намек оказался даже более чем прозрачным, так что Дрейс поспешила высказаться: — Ладно-ладно. Пусть будет так. Я согласна. Собственно, именно это событие и положило начало их текущих отношениям. Пускай тогда Энни и поступила очень грубо, однако впоследствии это не раз оправдало себя. Быть может, когда-нибудь Хитч даже сможет вспомнить этот день без гримасы недовольства.

***

Слово это, конечно, сила и с его помощью можно многое сделать, однако Энни больше интересовали действия. Именно из-за этого она, видимо, и потащила Дрейс при первой же возможности осматривать место преступления. Тогда ей крупно не повезло, ведь по прибытию пришлось столкнуться с весьма милыми хозяевами квартиры, которые, однако, не были богаты на красивые речи. И у них на это были свои разумные причины — супруги к моменту их прибытия уже давно почили. Собственно, с ними девушки и должны были работать. И, если Энни была крайне трудолюбива, подмечала все детали и оперативно составляла протокол, ещё на месте строя некоторые предположения, то её напарница почти сразу же скрылась за дверьми квартиры, не выдержав нахождения в ней. Она не могла дать ответ, что именно так сильно на неё влияло. Как будто бы всё вокруг было причиной для этого: и лёгкий сладковатый запах разложения, словно бы во все части квартиры успевший просочиться, и сами два этих тела, так неестественно занявших свои места в разных частях квартиры, и вся эта ситуация. Неужели ей одной здесь было так тяжело? Почему ни у кого другого не возникло ни капельки страха или хотя бы отвращения? Как, чёрт возьми, они могут с такими каменными лицами ходить туда-сюда и с таким спокойствием, словно бы даже умиротворением, что-то помечать себе на бумаге? Однако никого не волновало, какое скопище вопросов сейчас оккупировало её разум: нужны были только действия, причём исключительно идущие в пользу следствия. Именно так она вновь и оказалась внутри — естественно, по воле и инициативе Энни, чуть ли не за руку приведшей её обратно. Ей вновь хотелось уйти, но, будто чувствуя это, Энни положила ей руки прямо на плечи, словно бы на невербальном уровне говоря, что всё это тщетно. И почему её напарница решила остановиться именно возле одного из трупов? — Твои мысли? — этот вопрос со стороны Энни становится самой настоящей неожиданностью. Хитч даже невольно вздрагивает: она ожидала чего угодно, но уж точно не светской беседы, тем более не с таким неразговорчивым человеком, как Леонхарт. — Мне всё это не очень нравится. Если честно, то это просто ужасно мерзко. — Тебе их жаль? — без какого-либо промедления выдаёт Энни, словно озвучивая где-то записанную реплику. «Неужели она действительно готовилась к этому разговору?» — мысль улетучилась так же внезапно и быстро, как, впрочем, и возникла. — Немного. — Хочешь для них правосудия? Хитч вновь кидает взгляд на тело в прошлом кого-то любящего мужа, словно бы оценивая, достоин ли он такой милости. Такой холодный расчет пугает, будит где-то глубоко внутри чувство омерзения к самой же себе. В сочетании с тошнотой от самого вида покойника выходит не слишком приятно. — Ну, если это возможно, — кратко выдаёт она, всё же придя к выводу, что справедливости достоин каждый. А каким путём она пришла к нему — через сочувствие ко всем и вся, омерзение к собственной чёрствости или просто благодаря развитому чувству устраивать порядок везде и вся — уже не важно. — Не боишься, что такое случится с твоей семьей? В воображении Хитч тут же предстали её родители в таком же обезображенном виде. От такого зрелище как-то сами возникли ком в горле, неуверенность в глазах и страх в душе. Пускай с родителями она и держалась больше нейтрально, но всё же увидеть их смерть ей абсолютно не симпатизировало. Особенно, чтобы она была такой жестокой. Её ответ оказался честным: — Боюсь. — Сможешь предотвратить? — Не уверена, — вновь искренне высказалась она, тут же дополнив высказывание на редкость нетипичными для неё мыслями: слишком уж Хитч далека от каких-либо чётких целей и труда. — Но хотела бы. — Тогда работай, — с этими словами Энни вложила ей в руки какую-то непонятную горстку бумаг, гордо именуемую «протокол». А после направилась прямиком прочь из комнаты, на прощание лишь кинув: — Быть может, твой вклад будет полезен. Такое необычное развитие событий немного смутило её, ситуация сложилась даже в какой-то степени комичная. Кто бы мог подумать, что такая серьёзная речь со стороны её напарницы приведёт к тому, что теперь уже ей нужно будет во всё лезть и со всем разбираться? Она отпустила взгляд на документы в её руках. «Кажется, на этот раз отвертеться не выйдет», — проскочила печальная мысль, прежде чем она начала вчитываться в текст.

***

Между ними произошло еще немало таких ситуаций, прежде чем Энни перестала столь докучливо влезать во все те дела, что касались Хитч и её работы. В какой-то момент она просто осознала, что та вполне может существовать и без её присмотра. Это открытие стало для них двоих одновременно и счастьем, и самым настоящим разочарованием. Ведь если вспомнить всё, что успело между ними произойти, абсолютно каждое действие и слово, так или иначе было связаны с их изначальным уговором. В их истории всё началось отнюдь не с нежностей и мягких чувств, а с насилия и требований. И кто бы мог подумать, что с течением времени всё выльется именно в это? Как они выяснили на собственном примере, совместное проживание и, что более важно, времяпровождение сближает. И, пускай сначала их жизнь была такой лишь по инициативе Энни, то спустя время это почему-то стало весьма удобно и привычно. Незаметно они сблизились, хотя раньше Хитч считала, что добиться чего-то более чем просто взаимной неприязни между ними попросту невозможно. И как же было одновременно странно и приятно осознать, что тёплые чувства Хитч, испытываемые к её напарнице, соседке и предмету воздыхания в одном флаконе, взаимны.

***

Хитч занимает привычное место справа от Энни. И буквально уже через несколько мгновений чувствует приятную тяжесть и тепло чужой руки поверх собственной, — это ещё одна их традиция. Они ввели её достаточно давно и, как можно заметить, до сих пор активно практикуют, вот так обмениваясь касаниями под столом в качестве поддержки или просто приветствия. Такой контакт не приносит никаких неудобств, ибо всё происходящее остаётся вне доступа и для взора допрашиваемого, и для камеры, периодически что-то в комнате да снимающей, — так что беспокоиться о чём-либо не приходится. Вскоре Энни отпускает её руку, возвращая конечность обратно на стол. Не стоит забываться, они ведь всё ещё на рабочем месте. Впрочем, Хитч хватает и такой мелочи. Она поднимает свой взгляд прямо на человека напротив — пора приступить к очередному допросу.