может мы просто герои песен "the smiths"?..

— Холодно, Шур? — Нет, просто руки мерзнут. - тихо фыркнул Саша, пряча руки поглубже в карманы пальто. На дворе стояла середина февраля. В некоторые дни до этого уже приходили оттепели, с характерной им слякотью, лужами, промозглостью и влажностью, а потом ударили колючие морозы и вся слякоть намертво леденела, образуя на дорогах не пойми что. Не смотря на то, что ходить по таким улицам достаточно опасно, Миша все равно регулярно "выгуливал" Сашу, тщательно следуя всем рекомендациям врача, а так же следил за тем, чтобы Думской выпивал таблетки и лично обрабатывал ему места с бывшими колодцами. А по вечерам или даже ночам работал, дела столицы никто не отменял. Шура тем временем по немногу приходил в себя. Прояснился взгляд, руки тряслись намного реже, иногда появлялся аппетит, уходило желание свести счеты с жизнью. Он стал более тихим, но все так же огрызался, если что-то не нравилось. Часто зависал у окна, рассматривая серые сугробы, людей, одетых в такую же серую одежду, пустым взглядом смотрел на голубей и нахохлившихся воробьев, тихо посмеивался с какой-нибудь девчушки, которая шла после школы, радостно размахивая портфелем. "Как-будто из мультика вылезла" — думал он. — А я из ужастика... “ Рецидив не всегда был продолжительным. Часто Саша срывался. Закрывался в комнате, кричал, ковырял старые ранки и места уколов, хотелось забыться, хотелось уйти от всего этого, хотелось дозы. Доктор говорил об этом, полностью наркотики выйдут из организма лет через десять, если доживет. Знал об этом только Миша, Шуре он все чаще говорил, что все в порядке. Думского это ещё более раздражало. Московский видел, что все не в порядке, так почему из раза в раз говорит ему о скором улучшении, почему обращается с ним как с ребёнком? Шура пытался рыться в шкафах, ящиках, даже в рабочем столе Москвы, чтобы найти какие-нибудь документы, попробовать узнать что с ним, но либо эти бумаги лежали под замком, либо Московский слишком тщательно их прятал. На набережной гулял ветер. Где-то справа проехала машина, сбоку два ворона клевали своего мертвого брата, на соседней улице пробежала собака с голодными глазами, на закованную в лед Неву тихо падал снег. — Я же вижу ты дрожишь весь. — в ответ упрямцу сказал Миша, начиная стягивать с рук кожаные перчатки, отделанные внутри мехом. — Я ведь предупреждал, что будет холодно, что мы будем гулять по набережной. Возьми. — протягивая перчатки. — Уже даже я привык к твоему сложному климату. — "и характеру" - додумывал Московский. Саша дальше рассматривал улицу. Перед ними шла молодая мать с коляской, пытаясь успокоить кричащего что есть силы ребенка, какой-то мальчишка спешил на каток с перевязанными между собой и ужасно потрепанными коньками, собственная грудь ныла, а внутри тяжёлым клубком ворошился кашель. "И где я только успел простудиться..." — Шура! Да возьми ты уже наконец перчатки, руки уже синеют! - воскликнул Москва, начиная терять терпение. Саша совершенно безразличным взглядом окинул предложенный ему аксессуар. — Не надо перчаток. Оставь. Возьми меня за руку, пожалуйста. - Миша, в удивлении приподняв брови, убрал неугодный предмет и протянул вперед ладонь. Думской вынул из кармана руку и переплел свои ледяные пальцы с теплыми, даже горячими пальцами Московского. По телу от руки начали расплываться волны наслаждения, Миша был как портативная печка, пользуйся не хочу. — Тепло? — Тепло. Вдруг жизнь решила переиграть все против Саши и он зашелся тяжёлым сухим кашлем, разорвав телесный контакт, одной рукой потуже заворачивая лацкан шерстяного пальто, а другой закрывая рот. Миша даже поморщился от услышанных звуков умирающей собаки, не иначе. Но нет, то был Саша, что еще больше расстраивало. — Я ведь просил тебя не сидеть под открытым окном, Шур. - начал заново эту канетель Московский, от чего Думскому едва ли не стало ещё хуже. Мало того, что скрывают собственные диагнозы, так еще и лекции как дитю малому читают. — Перестань, я прошу тебя. Конечно, я понимал, что это будет чревато, не надо думать обо мне как об отстающем в развитии. — Я забочусь о тебе, твой организм сейчас так ослаблен, а ты вместо того, чтобы поддержать его и надеть лишний свитер, наоборот делаешь все, чтобы приковать себя к койке. Зачем, Шура? Что за бессмысленный протест всем моим действиям? - задавался все новым и новым вопросом Московский. Саша ничего не ответил. Носком ботинка раскопал в снегу на обочине серый камешек, который тут же стал легонько пинать. Один пас был дан Мише, но тот проигнорировал импровизированный мячик и безразлично перешагнул нго. Тогда Саша поднял глаза к нему и заговорил. — Как ты думаешь, Миш... Если нам дается возможность воскреснуть после физической смерти, можно ли воскреснуть и после нравственного падения?... Его серые глаза смотрели, куда-то сквозь Москвы. Сердце вдруг неприятно застучало, в груди опять заворошился кашель, а по спине и шее пробежали мурашки. — Что ты сказал!? — Ничего я не говорил. — Ты умереть захотел??? — Я ничего не хочу, замолчи, Миша. - липкое чувство стыда и собственного отвращения расползалось по всему телу, от этого начинало тошнить. — Нет уж, ты не открещивайся и объяснись по человечески, что не так? Что я не делаю, что твоей царской душеньке не угодило? О нет. Нет, нет, нет, ради Бога, только не это. Да. Москва знал на что нужно надавить, знал, что сейчас действует абсолютно против всех наказов врача и психиатра, но когда тот, на которого он столько тратит столько времени, сил, да в конце концов денег, намекает о том, что хочет снова свести с собой счёты, Мишино терпение лопалось как воздушный шарик. — Миша пойдём домой. И не говори обо мне так. Я давно не царская душенька. — А мне все ещё кажется, что где-то внутри тебя сидит этот Александр Петрович, который привык, что ему все на блюдечке да с золотой каемочкой подают! Ты все ещё не ценишь того, что тебе дают и то, чем тебя обеспечивают совершенно бесплатно! Очнись, включи голову и будь любезен соблюдать мои правила, я не собираюсь всю жизнь бегать за тобой! На нижних ресницах Саши предательски образовалась слеза. Он шел, уткнув нос в шарф, желая только того, чтобы Москва быстрей закончил. Он повторял ему все те же слова, которые говорил перед расставанием в 1918. — Миша, ты теряешься. Хватит. — Да ты ведь... — Я сказал хватит! - громче, чем нужно, вырвалось у Саши. — Я не просил тебя приезжать, я не просил тебя вытаскивать меня из этой ямы! Да, да, да, я хочу и хотел побыстрее сдохнуть и не видеть бы еще столетие тебя и этот чертов устрой! Я ненавижу эти таблетки, которые ты суешь мне, ненавижу эти прогулки, я чувствую себя заключённым в психбольнице! Оставь меня в покое. Что-то не нравится? Возвращайся к себе, но не надо возвращать меня к жизни только ради галочки. Вторая бусинка случайно упала с длинной ресницы. О, как было гадко на душе... Думской быстро развернулся и спешно, на сколько это позволял асфальт, зашагал прочь. Московский хотел было кинуться за ним, но Молох внутри него был сильнее. "Пусть идет, - говорил он. - Далеко все равно не уйдёт." Миша поднял голову и глубоко вздохнул. Все также гулял ветер, дороги все также были застывшей кашей. “Он обязательно позвонит". - решил он. Но ошибся. Саша не позвонил ни через день, ни через два, ни через неделю. Миша и правда вернулся к себе, благо, копии всех документов были у него под рукой. Все опять придётся начинать заново. Уже в который раз. А может лучше все оставить?..