Repentance

Если бы я был главным героем любовного романа, то, во имя сюжета, автор бы сейчас рассказал вам, что моя депрессия испарилась, как дым, после выписки из больницы, либо мой парень, который слишком хорош, чтобы быть настоящим, или притупил ее с помощью таблеток, или просто вычеркнул из моей души красноречивым росчерком пера. Увы, в центре сюжета, кажется, именно мое буйное помешательство, потому что я все так же поломан, даже после того как меня выкатили из моей освещенной неоновым светом палаты в суровый мир, одетого в толстовку оверсайз, спортивные штаны, розовые кроксы, и с пузырьком таблеток наготове. Если вы дважды убили своего парня, что вы делаете дальше? Семейная терапия? Одиночная терапия? Собачья терапия? (Возможно, я укусил полицейского, но это ни к чему не относится). В любом случае, терапия казалась такой же хорошей отправной точкой, как и любая другая, независимо от того, с какой конкретно целью она проводилась. В любом случае, врачи-психи проходили одну и ту же школу, верно? Иисус думал именно так, и поскольку у меня не было ни желания, ни сил спорить, я следовал за ним по городу, пока он сопровождал меня. Вот так и получилось, что через пять недель после неудачного самоубийства моего любовника я открыл дверь на двадцать четвертом этаже одного из этих впечатляющих небоскребов, которые выглядели мрачновато — прохладными и в то же время гладкими, были сделаны в основном из стекла и стали и в которых пахло, как в отеле. Женщина за стойкой, Патриция, если верить бейджу, профессионально улыбнулась мне. — Пожалуйста, присядьте в холле и заполните эту анкету. Доктор прибудет с минуты на минуту. Если бы. Но, вооружившись ручкой и бумагой, я отправился выполнять указания. Пять минут я отвечал на вопросы о своих сексуальных предпочтениях и последних месячных, а еще десять смотрел в стену, когда дверь открылась, и вошел Иоанн. — Здравствуй, — вежливо поздоровался я, потому что, по крайней мере, старался, — Давно не виделись. Тоже здесь на лечении? Иоанн улыбнулся. — Нет. О, черт. — Итак, — сказал Иоанн, когда мы уселись в классические кресла друг напротив друга, — Убить его дважды, да? Явно рекорд. Некоторые люди назвали бы это закономерностью. — А ты бы не назвал? Иоанн склонил голову набок, грызя ручку. — Я пока сомневаюсь. Но готов выслушать твою версию произошедшего. — Вау, только посмотрите, — произнёс я, откидываясь на спинку стула, — Ты так вырос и хоть раз в жизни относишься к чему-то серьезно. Он улыбнулся и театрально раскрыл мою карту. — Ты ведь знаешь, зачем ты здесь, верно? — Чтобы излечиться? — Потому что таково было решение суда, дурак. Ах да. — Но улучшение состояния — это хорошее начало. Ты хочешь стать лучше? «Нет». — Да. — Хм, хм, — пробормотал Иоанн, что-то лихорадочно записывая в своем блокноте, — и зачем ты хочешь стать лучше? — Что это вообще за вопрос? — Предоставь решать это специалистам, ладно? — ответил он, улыбаясь, — И перестань представлять, как я истекаю кровью на полу. Такое не будет положительно смотреться в твоем послужном списке. Ну офигеть. Я осмелился бросить быстрый взгляд на настенные часы, висевшие слева от меня. Осталось пятьдесят семь минут. Боже милостивый. Когда Иоанн отпустил меня, похлопав по спине и улыбнувшись, у меня разболелась голова. — Не убивай никого, в том числе и себя, — попросил, протягивая свою визитку, — Позвони, когда дела пойдут совсем плохо. Я кивнул и пробормотал что-то, что могло означать что угодно, от «до свидания» до «спасибо». — Как прошел сеанс? — спросил Иисус, забирая меня. Никто не мог объяснить, как Иисус был мертв в один прекрасный день и жив в другой, и почему он настаивал на том, чтобы заботиться о человеке, который пытался его убить, но все позволили ему делать то, что он хотел. — Замечательно, — мрачно сказал я, — Это был Иоанн. Ты знал? — Да, поэтому так и сделал, — ответил, ведя меня к своей машине. Бог знает, когда он получил водительские права. — У нас есть групповой чат в WhatsApp, — добродушно добавил Иисус, — Я бы добавил тебя, если бы ты захотел, но я сомневаюсь. А. Ну ладно. Иисус посмотрел на меня с опаской. — Ты хочешь? — А? — Присоединишься к групповому чату в WhatsApp? — Нет, — выразительно ответил я. Скорее уж я буду вечность гореть в Аду, чем когда-либо снова услышу, как Варфоломей рассказывает о редиске. Или что-нибудь интересное о фермерских рынках. Чтоб они засунули свою капусту туда, где не достаёт солнце. Иисус кивнул. — Проголодался? Я покачал головой. Таблетки оказали на меня огромное влияние. — Мы могли бы заказать суши, — сказал Иисус, пытаясь соблазнить (ха!) меня жирным тунцом. — Прекрати, змей, — сказал я, и Иисус улыбнулся так красиво, что у меня защемило в груди. — Тогда без суши? — уточнил Иисус, и я покачал голово, — Что-нибудь еще? — Нет, я… нет. Я в порядке, — пробормотал, — Спасибо, — запоздало добавил. Иисус размышлял над этим, барабаня пальцами по рулю. — Ты, я имею в виду, точно не в порядке, но как себя чувствуешь прямо сейчас? — Хорошо, — сказано с легкостью, потому что на этот раз мне не нужно лгать. Иисус смотрит на меня отстранённо, не доверяя миру. Какой мудрый человек. — Хорошо, — сказал он, медленно кивая сам себе. — Да, — бросил, чтобы заполнить зияющую пустоту, внезапно образовавшуюся где-то в груди и грозившую поглотить меня целиком, — хорошо. У меня внезапно сжало горло, и пришлось дышать медленно и осмысленно, чтобы не задохнуться. Хорошо было то, что я не задохнулся, плохо то, что медленное и размеренное дыхание, к сожалению, было настолько громким, что целая опера остановилась бы, чтобы посмотреть, в чем дело, не говоря уже об одном человеке рядом с тобой. Я яростно смахнул слезы, грозившие вот-вот пролиться. — Иуда, — Иисус сказал это так чертовски тихо, что мне захотелось кричать. — Почему ты не можешь ненавидеть меня? — прошипел я, вкладывая в это всю злобу, что все еще текла по венам. — Потому что я люблю тебя. О, ради всего святого, может кто-нибудь, умоляю, оставить меня в покое, черт возьми? Я издал еще больше отвратительных звуков и вытер свои сексуальные и мужественные сопли о рукав толстовки. — Я сказал что-то не то? — спросил Иисус таким тихим голосом, что мне захотелось содрать с себя кожу в знак раскаяния. Почему я был таким? Почему я не мог просто побыть нормальным хотя бы три секунды подряд? — Нет, — икнул я. — Просто… — я беспомощно пожал плечами, — Я бы с удовольствием чувствовал себя разбитым и одиноким все время. Тогда я, по крайней мере, знал бы, что со мной что-то не так. Но это не так. Я почувствовал, как в уголках глаз вновь проступили слезы, и сердито стер их. Еще один побочный эффект от таблеток. Все эти неприятные эмоции выскакивают, как грибы после дождя, совершенно неподвластные самоконтролю. Дурацкие грибы, — В основном у меня все хорошо. — До того как тебе становится плохо, — сказал Иисус. — До того как мне становится плохо, ага, — согласился. — Неужели я, — спросил Иисус, не отрывая взгляд от дороги, — заставил тебя почувствовать, что ты не можешь поговорить со мной? В такие моменты? Я вздохнул. — Нет, — «Да». Перестань врать, ты, кусок дерьма, — Да, — слишком резко, идиот! — Иногда, — повисла тяжелая пауза, — но не специально. Это просто как… — я еще сильнее вжался в кресло. Иисус кивнул, но промолчал, давая мне спокойно высказаться. — Когда я с тобой, мне хорошо, замечательно, изумительно, но бывают моменты, когда я ненавижу… все, — Боже. Как я ненавижу Бога. За то, что он делает это. Заставляет меня действовать на нервы. За то, что он издевается надо мной и заставляет переедать. — Все нормально, — сказал Иисус, и я подумал, знает ли он, кого я имею в виду. Возможно. А возможно, и нет. — Но только не ты, — добавил я несколько запоздало, — Я не испытываю к тебе ненависти. — Было бы неплохо, если бы ты иногда ненавидел меня. — Ну, а я — не ненавижу, — ответил почти раздраженно, потрясенный тем, с какой готовностью я отдал Иисусу всю эту власть надо мной. Но, честно говоря, мне вообще было что теперь терять? * Я переехал к нему, что было странно по целому ряду причин, во главе с (покушением?) убийством, последствия которого все еще висели надо мной, как Дамоклов меч. И все же, несмотря ни на что, жить вместе было до смешного легко, если не считать еще одной больной проблемы, помимо убийства, — секса. Или его отсутствия. Мы, или, скорее, Иисус, перепробовали многое, но мой член больше не интересовался этими вещами, он не напрягался, даже когда Иисус брал меня в свой благословенный рот или облизывал мою задницу своим святым языком, как будто это была конфета. К черту эти таблетки. Они сказали мне, что это может случиться, когда выписывали рецепт. Либо это были они, либо Божья месть. Оба. Никто. Что угодно. Самое время посмотреть фильм и уснуть на диване, уткнувшись головой в его чудесную грудь, и думать, надеяться, молиться, чтобы в конце концов все закончилось хорошо. Странно было оставаться в живых после того, как, казалось, мое лучшее свидание закончилось. Перечитывание того, что произошло в прошлый раз, не принесло мне пользы. — Что случилось? — тихо спросил Иисус однажды ночью, когда нашел меня, свернувшегося калачиком и рыдающего так, словно умерла моя любимая комнатная собачка. Я отмахнулся от него, и это сработало как заклинание, если бы я намеревался приблизить его, а не отдалить. — Ты бросишь меня, — бросил я ему, как будто это было его намерением с самого начала. — Нет? — слабым голосом произнес Иисус, сидя рядом со мной, но не осмеливаясь прикоснуться ко мне, вероятно, опасаясь за свои пальцы. — Но в прошлый раз ты ушёл, — всхлипнул я в подушку, — На Небеса, — невнятно пробормотал, когда Иисус продолжал выглядеть как преданный, но смущенный золотистый ретривер. — Иуда, — сказал он, положив свою теплую руку мне на плечо, — Я не оставлю тебя. — Но в прошлый раз оставил, — я захныкал. Иисус, наконец, осмелился прикоснуться ко мне, его теплая рука легла мне на ногу. — Но на этот раз я так не сделаю, — сказал он успокаивающе, — Иуда, посмотри на меня. Я так и сделал, но не без того, чтобы не нахмуриться. — А почему ты так не сделаешь? Иисус на секунду замолчал, рассматривая свою руку. — Потому что в прошлый раз у меня не было причин оставаться. В другой ситуации это было бы самым милым, что можно сказать, но поскольку это было моим проклятием (или парализующей тревогой, посттравматическим стрессом и глубоко укоренившимся страхом потерять все, как однажды выразился Иоанн), я воспринял это неправильно. — Я не твой благотворительный проект, — прошипел, отталкивая его руку, — И тебе не нужно связывать свою жизнь с этим беднягой. Если ты хочешь уйти, то уходи. Мне будет прекрасно и без тебя. Я взял одеяло и стал вечным грустным буррито. Иисус, наконец, не выдержал и вздохнул, прикрыв глаза, будто почувствовал первые отзвуки приступа мигрени. — Ты ел сегодня? — Да, — солгал, оглядываясь через плечо. — Иуда, — он бросил на меня один из своих суровых взглядов, вызывающих слабость. — Нет, — признался я, — Но еда ничего не решит. — Да, но, можешь считать это причудой, мне просто нравится смотреть, как ты ешь. Кто бы смог устоять перед таким предложением, честно?