Homo Legis

      Homo legis       Теперь половина шестого. Пора вставать. За окном холодный и влажный туман полз по двору, и сквозь него все казалось серым. Тоскливое утро. Когда тосковать, если не утром. Самое раннее утро не принадлежит ни вчерашнему дню, ни нынешнему. Потайной кармашек небытия.       В комнате полумрак, но ее хозяин видит отлично и свет не зажигает. Ему не хочется вставать, лежащая рядом «Игра в бисер» на секунду приковывает взгляд, но – дела, дела не ждут. Через полтора часа в доме станет шумно. «Братья спят, слава Богу».       К слову о боге. Он посмотрел в окно, скосил глаза туда куда домики уходили за раму дальше и дальше. Через пол часа будут бить к заутрене, и нестройные ряды зябнущих щуплых девочек пойдут, мелко трясясь, и зевая; придут и будут шептать: pater noster qui es in caelis…(1)       Роланду пришлось себя останавливать. Вампир, пусть и на половину – ему не стоит произносить этих слов. «Привычки, черт бы их побрал!» Более подходящее выражение, хотя хорошие мальчики так не говорят. Он премированный щенок: Служить! И нельзя, а вот они – знания так и лезут на язык. «Я знаю! Я!.. гадко».       Там, куда утекает бессильный туман и тратит всего себя, там скоро проснется она, его Лия.       «Аве, Оза. Ночь или жилье,       псы ли воют, слизывая слезы,       слушаю дыхание Твое.       Аве, Оза...»(2)       Нежная и тихая, вчера он играл на скрипке, так играл, хорошо, и она так смотрела. Смотрела, вздыхала и самые звуки дрожали у нее внутри и выливались со слезами. Он играл, и не смотрел на нее, и не видел, как она плакала, но утром в окне, в отражениях и силуэтах он видел ее так, как будто бы она стояла и плакала прямо перед ним.       В такие моменты он казался себе живым, как будто он одеревенел на какое-то время, стоял упругий и крепкий – идол; и вдруг, все морок, фантазия, нет ничего: обычный парень, отличник на скрипке играет, влюбленный. Он на секунду почувствовал волнение и тревогу: «Как все легко и просто, только не нужно думать! Ну же, не сметь! А, не знаешь ты этой команды». Он сидит на своей кровати и чувствует, как теплый член касается его бедра.       Его член, осовелый, вставший со сна, он кажется совсем чужим и касается холодной гладкой кожи бедра, как насекомое. Роланд как бы нехотя погладил член холодными пальцами. Совсем не чувствительный с утра, член почти не отозвался на нежное прикосновение. Роланд с усилием вызвал в голове картины, самые для него соблазнительные. Роланд представил, как он приходит в ее комнату в свете луны. Ночь – это его время. Как выглядит ее тело в свете луны, сначала укрытое белой тканью ночной рубашки. Потом, когда она совсем обнажена, ее бледная кожа фосфоресцирует в свете луны. Она кажется крохотной фигуркой, выточенной из перламутра, но это обманчивое впечатление. Она мягкая и теплая, такая теплая, что разом всего согревает, когда он целует ее.       Он постарался представить, что это ее теплая ладонь обхватывает его член, такой горячий, как будто он тоже воображает, что причастился к ее теплу. И она чудесная, как скрипка, совсем обнаженная смотрела бы на него, как на чудо. Роланд был бы прекрасен в лунном свете, как выточенный из мрамора. Холодный, но она одним взглядом разожгла бы в камне огонь и камень бы плавился одним ее дыханием, она бы так смущалась, что не заметила бы этой своей магической силы: обращать камень в живое пульсирующее тело. Что бы она почувствовала, если бы знала что Роланд, ее идол смотрит на нее, с таким восхищением, когда она не видит?       По телу прошла теплая ломота. Роланд привычно вытер руку бумажным носовым платком. В голове была приятная пустота и он позволил себе откинуться назад и на несколько минут закрыть глаза. Постепенно в голову возвращались мысли, так после отлива рыбы, вернувшись на мелководье, с удивлением смотрят на траву и подсохший, потрескавшейся ил и думают: неужели полчаса назад меня здесь не было и здесь была суша.       «Готический роман: вампир растлевает девицу, как положено набожную юную деву». Почти тоже самое, мальчишка хочет девчонку, которую любит, и всего одна подробность отделяет одно от другого, но такая, которая стоит Роланду всего.       Он изгой, как бы он не служил. В последнее время совсем механически, как бы иногда рассеяно. А иногда зло и сосредоточено. И имя его проклято, и сама его кровь и плоть, которые она никогда не примет. Она принимает плоть и кровь своего Господа.       «Противоположности свело.       Дай возьму всю боль твою и горечь.       У магнита я - печальный полюс,       ты же - светлый. Пусть тебе светло.»(2)       Наверное, просвирня уже ставит свое пресное тесто. Сегодня воскресенье. Весь причт шепчет молитву, наливает кагор, просвирне надо торопиться, печь еще не прогрелась, как следует. Алтарник уже готовит нож, ждет когда старый padre крест на крест разрежет просфору.       И она, она коснется своими холодными блеклыми губами, такими нежными, как флоксы. И никогда она не поцелует его. Так их называют: Христовы невесты.        «И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо.»(3) Неужели он ослеп и не видит их с Лией и не может сказать: это хорошо. «Поступит ли судия всей земли неправосудно?»(4)       И скажет: panem nostrum quotidianum da nobis hodie.(1) Panem, о чем можно говорить, когда он не знает каков на вкус этот panem. Он остро чувствовал запах пекарни, и запах дрянного, задохнувшегося хлеба в школьной столовой. Хьюго любил хлеб из пекарни и ненавидел хлеб в столовой. Роланд считал, что ни один из них не пах лучше другого; он не ассоциировал эти запахи с едой. Вот будет половина восьмого и Марта пожарит хлеб и братья будут его есть, а он не будет. Может быть в этом все дело? Они не преломили вместе хлеба?       Роланд стоял у двери и медленно, но уверенно нажимал на нее рукой хозяина. И дверь ему покорялась и плавилась, беззвучно скользя в своих петлях. Все покорялось в этом доме идеальному юноше. «Как бы его звали? Его светлость, граф Роланд де Лордес!» Нет ничего, ни титула, ни дома, фамилия – насмешка, но природа этого не знает, она знает – титул унаследует старший сын, как это было на протяжении веков. И, знай себе, лепит его из глины, такого гордого, красивого и чертит углем брови, и под ними блестят глаза в обрамлении алебастровой кожи. Она вертит свое творение и бросает жить. Его жизнь – это ее отвратительная шутка.       «Дай тебе не ведать, как грущу.       Я тебя не огорчу собою.       Даже смертью не обеспокою.       даже жизнью не отягощу.»(2)       Он посмотрел на дверь напротив. Было слышно, как за ней дышали и сопели два человека. Живая густая кровь бурлила в них.       Никогда они не могли понять его, между ними было что-то потолще двери. Они были слеплены из разного теста, все не похожие друг на друга, но кто угодно, сразу угадывали, что Хьюго и Ламмерт братья.       Роланд завидовал, ему тоже хотелось иметь брата и поговорить с ним. На этой мысли он почувствовал, что за хлипкой старой дверью в доме Марты спят два его собственных брата и что ему совсем нечего им сказать. Казалось бы подойди и заговори, как сорви ягоды растущие в саду. Не выйдет, им его не понять, они слишком, слишком другие. И все таки они в одной лодке.       Надо спешить, надо подумать о хлебе, то есть зарезать курицу. Термос и нож на кухне. И пока он шел ни одна половица не посмела запеть.       Когда он был ребенком резала Марта и он брал с собой заботливо укутанный термос и скрипку и шел в школу. И ему было очень тепло, когда он пил из термоса свое – особое – какао. Он был тогда невинным ребенком.       Сейчас он бы не за что не позволил, чтобы с курами возилась Марта. Нет, ему не хотелось чтобы он был обузой для нее, это меньшее, что он мог для нее сделать. Больше того, каждый раз, когда Марта его хвалила, каждый раз он чувствовал, что все силы его тратятся впустую, что он мог бы сделать для нее больше, он мог бы сделать лучше, но сама жизнь ставила его в ситуацию, где он принужден Párturiúnt montés, nascétur rídiculús mus(5). Желая реванша, он доверил закончить мысль за место себя Горацию. Снобизм!        Он расточал обыденности волшебные дары и ярко это почувствовал. Бежавшие из охваченной революцией России, дворяне за границей выменивали хлеб на древние фамильные драгоценности. Роланд часто думал о них и чувствовал с ними особое родство.       Все, что он мог сделать для добрейшей Марты – зарезать курицу, и к ее пробуждению ничего не показывало, что Роланд давно не спит. Почти ничего: в холодильнике лежала потрошёная и ощипанная тушка и с полки пропала перекись. Надо отмыть домашние штаны. Роланд де Лордес не носит штаны с пятнами крови.       Он подумал, что благодаря ему, Ламм и Хьюго были вынуждены, просто обязаны полюбить куриные биточки. Хьюго говорил, что Марта чудесно их делает. Он знал, что Марта кладет в сердцевину кусочек сливочного масла, но это знание совсем не пахло маслом. Она пахло бумагой. «Интересно, если бы их сделал я, вызвали бы они у Хьюго такой аппетит?» В этот момент Роланду захотелось что-нибудь приготовить для братьев. Пустая затея, готовить он не умел. Однажды, не сегодня, он тоже накормит братьев и может быть тогда они поймут его. Или он поймет их.       Холодная вода вяло лилась из крана в старую раковину и птичья кровь стекала с рук и расплывалась в воде красными медузами, прежде чем скользнуть в трубу.       Понять. Разве он понимает? Если не всматриваться, можно подумать, что он, Роланд, вскрыл себе вены. Он посмотрел на стаканчик Ламма и на его бритву. Он вспомнил тот страшный день, когда он узнал. Наверное Ламмерт стоял здесь и плакал. И резал, еще более одинокий, чем Роланд может представить. А может быть совсем не плакал, а резал руки, как пластилин. Может быть у него в голове играла одна из песен, которые он постоянно включает.       «Oh, we’re not gonna take it, anymore»(6). Роланд никогда этого не узнает. От этих мыслей пахло смертью. Он всегда чувствовал этот запах, когда стоял напротив их двери. Старый, ни Хьюго, ни сам Ламмерт его не чувствуют. А обречен чувствовать его, потому что побоялся вдохнуть его, когда им пропах весь дом. Вот и теперь он снова и снова, и теперь же опять стоит напротив проклятой двери. Постучать и сказать. А что? Нечего сказать. Страшно, очень страшно и хочется кричать, но нет повода. «При взгляде на вас кажется мне, будто я вижу богов Гомеровых, охмелевших от нектара, настоянного на непенте, а ведь только что вы сидели печальные и озабоченные, словно воротились недавно из Трофониевой пещеры»(7).       Вода отключена, руки чистые, и само существо Роланда успокоилось, словно последние капли воды, за неимением крови, смыли с рук мрачные мысли.       Он поднимался к себе, и все слышал как предрассветной тишине кричит хищная птица. Ки, ки, ки. Редко, протяжно и ее крик летит, как иголка падает в мягкую ватку и прячется в ней. Киии! И плотная душная тишина встает на место и совсем не пускает по глади своей кругов. И он тихо-тихо шел завороженный этим чистым звуком и чувствовал, что внутри, ниже головы он отчетливо знает, почему эта прекрасная и хищная птица рыдает на высокой ели сегодня утром. «Und der Haifisch der hat Tränen. Ламм не всегда знает, насколько хорошую музыку он слушает».(8)       Пора оправить свое белье и одежду. На стуле весит легкая, безукоризненно чистая рубашка. Стерильная невесомость чистой ткани прохладным равнодушием скользит в тонких пальцах. Эта рубашка ни чем не пахнет.       «Самой Люлю грязь была не столь уж ненавистна: ведь она создавала больше интимности, мягких теней на изгибах рук например; и она терпеть не могла англичан с их безличными, непахнущими телами.»(9) Роланд любил, что его одежда ни чем не пахнет. Он не собирался интимничать с этим миром. Интересно, она чувствует какой-нибудь запах, когда обнимает его?       «Вечный запах стираного белья,       это сохнет бедная плоть твоя»(10)       Иногда можно чересчур хорошо выучить уроки. В голове Роланда роятся цитаты. То Горацию, то Сартру он доверяет описать, озвучить, потому что никто, ни дом, ни птица за окном, ни он сам не должен слышать, как эти вещи понимает и описывает Роланд де Лордес. Это ловушка, в которую попадают слишком образованные люди.       «Что ни скажи — всё фальшь,       полуфабрикат, фарш…»(11)       Мелисса смешная девчонка, бойкая и живая. Роланд считал, что она принесет им проблемы, дни шли, проблемы витали как призраки вокруг них, но рядом с ней было очень уютно. Она принимала их, такими какие они есть. Роланд посмотрел на свою футболку и заметил несколько багровых пятен. «А что если не снимать! Вот он я, де Лордес. Ты звал меня на ужин – я пришел!(12) Мелиссу бы это рассмешило, и напугало Джулию». Может быть оставить на случай? Он думал, и руки сами промывали пятнышки перекисью и натирали мылом, так что пока у него в солнечных зайчиках дрожали смешки Мелиссы, футболка уже была белоснежной.       Собственно, не в первый раз Роланд ловил себя на подобном автоматизме: в последнее время он чувствовал, как некий механизм вращает его шестерни. Если бы не эта машина, он бы никуда ни ходил, не говорил бы с дураками (молчал все время), иногда играл бы на скрипке.       Автоматизм позволял Роланду жить успешно, жить правильно, идеально – так нужно, чтобы выжить – но забирал взамен самое дорогое, скрипку. Теперь вода в этом колодце была отравлена и горька, заверчены и замороченный, спрятанный в глубине своих невероятно сложных душевных конструкций, он не мог позволить себе услышать музыку. Иначе все рухнет. И уже много лет он не слышал музыки, хотя регулярно ее играл. Он играл и угадывал музыку только потому, как нежно и тихо плакала мягкая Лия.       Теперь, утром он очень хотел достать скрипку, но не стал. Нельзя, не возможно, потому, что казалось, стоит ее достать и пути назад уже не будет. Она, как ветер, ворвется, разобьет окно и наступит ее царство.       Роланд сел повторить уроки. В этом не было необходимости, но он знал, что надо потратить время с пользой, потому, что совсем скоро Марта позовет мальчиков к столу. А пока душевный шторм говорит ему: tolle lege, tolle lege.(13) Что ж, «Игра в бисер». И он погрузился в чтение.       Начался новый день. Светило солнце и Роланд вставший в полный рост и держащий на плечах, как Атлант, бремя свой тоски и своего разума был совершенно готов делать то же что и обычно – быть лучшим.       Указатель цитат 1.Отче Наш. «Отче наш, иже еси на небесех // Хлеб наш насущный дай нам днесь» 2. Вознесенский, поэма «Оза». 3. Книга Бытия. Сотворение земли. 4. Книга бытия. Авраам просит за Содом. 5. Квинт Гораций Флак. «Рожает гора и рождается смешная мышь». 6. Песня группы Twisted Sister. 7. Эразм Ротердамский, Похвала глупости 8. Rammstein, Haifish, «И у акулы есть слезы» 9. Жан Поль Сартр, Интим 10. Олег Чухонцев, «Вечный запах стираного белья» 11. Олег Чухонцев, «Это проза сирости, старости» 12. Александр Пушкин, Дон Гуан 13. Блаженный Августин, «Возьми читай, возьми читай!»