человек – святыня

убивают,

ломают,

казнят.

молятся душа за душу, боятся умереть и быть бессмертными.

слепыми ходят на могилу

влюбленных [ в них ],

отдают цветы, кресты и честь.

исповедуются:

не убить, не сломать, не казнить.

оставаться светлыми в своих помыслах.

и тогда ангел поцелует в уста

мертвого грешника.

1. Что-то злое селится здесь. Что-то, у чего громко стучат кости вместо стрелок часов; у чего перекошен рот от бесконечных криков; у кого перерезано горло и вспорот живот – нутро наружу. жертвоприношение богу. Ночь холодила. Джошуа ходит по коридору, прячет трясущиеся руки, не может дойти до конца – там кровь выливается в океаны, там отчаяние и греховность. Дыхание перехватывает (от ужаса). Думать о таком трудно. Думать о том, что на такое способны – приходится. Думать о том, что в его доме убили, что в доме священника человека лишили жизни, что на это смотрели иконы – почти невыносимо. Через окна в темные комнаты и коридоры заливаются сине-красные отблески справедливости: в их городке она существует, как легенда, которую отчаянно пытаются сохранить. Он по возвращению домой даже свет не успел включить. Темнота сжирает заживо – кожа чешется. По рукам вниз ползут мысли. Сосредоточиться не получается. Боже, спаси наши грешные души. По дому снуют полицейские. Оставляют свои следы, заметки, замечания, обклеивают дом желтой лентой. Толкаются, задевают плечи – дом большой, людей мало, но все равно тесно. Из-за икон, наверное. Из-за ангелов. Из-за тех, кто прячется по углам. Дышать в суете нечем. Голова гудит. Язык болит от количества прочитанных молитв – Джошуа знает их достаточно. Вот бы их услышали. – Отец Джису? Тишина вокруг него взрывается, оставляя на полу под ногами звездную пыль. Джошуа оборачивается на знакомый голос – часто слышал, как он молился о выздоровлении и не понимал, почему на его семью падают все тяжелые болезни. Часто общался с ним, убеждая, что Бог, конечно, все слышит. Что Бог, конечно, поможет. – Вы, наверное, устали? Чон Вону – лучший полицейский, не самого лучшего городка Кёльгу, замечательно выполняющий свою работу: под глазами расцветает сирень, молочная кожа почти прозрачная, через нее видно магистрали вен, волосы спутаны, форма смята, рубашка застегнута не на те пуговицы; после поселившейся в доме Чона смерти, он почти не возвращается туда – чаще ходит к могилам. Он постоянный посетитель их церкви; в Кёльгу много верующих, и, наверное, самым преданным Богу был именно Вону. Джошуа даже однажды подарил ему свою любимую икону – жаль, она не помогла справиться с потерями. – Не больше вашего, – отвечает священник, губы дрожат в улыбке: он должен продолжать обнадеживать людей и дарить им веру, – мне надо прочитать молитву над телом. Могу я уже это сделать? – Конечно, мы почти закончили. – Вону возвращается в глубь коридора, ведя Хона за собой, – Криминалистам нужно будет вернуться сюда еще раз. К утру они закончат и труп заберут в морг. К сожалению, вы не сможете остаться здесь, но я могу пригласить переночевать у себя, там вас никто не потревожит: мне нужно будет остаться в участке. – Спасибо, Вону, – говорит Джошуа, – но не стоит. Я вернусь в церковь. Там мне будет спокойнее. И тише. – Мне не хочется об этом говорить, но нам нужно будет вызвать вас на допрос завтра днем. Мне жаль, что вы тоже оказываетесь под подозрением. Убийство в вашем доме... – Чон осекается, оборачивается, смотрит обеспокоенно. Боится, кажется. – Я всегда должен помогать людям, – успокаивает Джису, – особенно тем, кто пытается найти виновников греха. Вы никак не задеваете мои чувства. Я все понимаю. – Вы ведь были в церкви? – уточняет, хотя и так знает, что Джошуа всегда там. – Да. Со мной в это время была Ким Соджон. Ты, наверное, ее знаешь. Вону кивает. Поднимает желтую ленту, впуская Джошуа в пустую комнату. Только на стене висит икона, возле окна прячется старая тумба – в ней остались дневники старых хозяев, которые так никогда и не были прочитаны. Под окном лежит человек в доспехах вместо кожи, отсутствующей циркуляцией, дыханием ангелов, в ореоле искусственного света и расплывшихся кровопотерь. Выглядит страшно. Джису не может разглядеть лицо. Кто он? Вону не называл имени. Хон даже не знает, кто был убит в его доме. – Как его зовут? – Мы еще не определили личность. Лицо изуродовано, документов нет. Утром узнаем о пропавших. Потом поставит за него свечу. Джошуа встает на колени, закрывает глаза: перед ним образ бога, Джису никогда его не видел, но представляет кровавые руки – пробитые ладони от гвоздей, – нимб и венец, яркий свет, но совершенно не видит лица. Складывает руки (в свете сирены пальцы кажутся красными), губы еле шевелятся от холодного ужаса: – Упокой его душу, Боже. Джошуа боится открывать глаза – не хочет видеть смерть, не хочет видеть человека без лица, не хочет знать каково это, когда тебя убивают. Локоть задевают – Вону оказывается рядом, словно спасение. – Пойдемте. Обычно пустой и тихий дом впервые оживает, благодаря смерти. Джошуа впервые жутко в нем оставаться – кажется, что призрак умершего уже поселился в каждом углу дома. Кажется, что теперь Джошуа впервые не сможет оставаться там один (наедине с богом). Всегда будет кто-то третий, кто-то лишний, кто-то неживой и невоскресший. Со стены падает единственная икона. Сердце замирает. Джошуа тревожно цепляется пальцами за ткань рясы. Так звучит (внутренний) Армагеддон. 2. Утро пасмурное и туманное. Осень порвана. Джошуа слышит, как быстро расползаются слухи: об убийстве разговаривают на каждой улице, в каждом закрытом магазине и в полусонных подъездах. Ночью беспокойники слагали новые легенды, винили Бога и радовались, что беда (пока что) обошла их; строили теории, начинали свои расследования, обвиняли в преступлении врагов и друзей. В церкви ночью было неспокойно: Хон не мог заснуть, чувствовал на себе чужие взгляды, иконы бесконечно шептали молитвы (приходилось зажимать уши, чтобы не сойти с ума), свечи зажигались сами собой. Джошуа старался не думать об этом. Он закрывал глаза, сжимал в руках крест, пытался заснуть или прийти в себя. Возможно, бог бесконечно потешался над ним. Полицейский участок, кажется, совсем не засыпал. Внутри оживленно: мимо проходят сотрудники, – немного, в их городе мало людей и много свободных вакансий, почти все ходят хотя бы на две работы; его просят подождать – не думали, что придет так рано. Раздается звон стационарного телефона. Джошуа ищет глазами Вону. Кабинетов немного, двери прозрачные, со сломанными замками, ни одна не закрыта полностью – через ближайшую он видит Чона рядом с высоким молодым полицейским (не может вспомнить его – ни разу не видел в церкви), который поправляет ему воротник мятой рубашки, перезастегивает пуговицы и что-то говорит, если прислушаться, можно услышать: "вы не спали трое суток, может, вернетесь домой?" Ответа Вону не слышно, только видно, как Чон указывает полицейскому на выход и жестом зовет к себе Джису. – Как вы? – спрашивает он, садясь в кресло и задевая папки на столе. Одна из них падает на пол. Веером под ногами раскрываются фотографии. Шею словно сжимает чья-то рука, не давая поднять головы. – Ему выкололи глаза, – шепчет Джошуа. Он не успевает ничего рассмотреть, взгляд цепляется только за пустые глазницы. Вону поспешно все убирает неаккуратными и неуверенными движениями. Немного тормозит – устал. – Вырезали язык и отрезали уши, – дополняет. – Это снимки от криминалистов. Труп увезли, и в комнате все убрали. Остался только не очень приятный химический запах. Не закрывайте окна, когда вернетесь домой. Вону поднимает очки на лоб, трет глаза до покраснения, снова приходит в себя. – Не знаю, за что зацепиться, – откровенно говорит он, словно снова на исповеди, – здесь очень редки преступления, особенно убийства. С ними сталкиваюсь впервые. Мингю обещал помочь. – Разве не он всегда тебе помогает? – замечает Джису, вспоминая высокого полицейского, – Я думал, вы напарники. И тебе бы отдохнуть. Тяжело работать с туманной головой. Чон качает головой. Почти обреченно. – Позже. – обещает он. Достает из кармана блокнот с исписанными листами, открывает где-то в середине, – Жертву зовут Ли Чан, – делает паузу, знает, что Джошуа нужно запомнить имя. Продолжает рассказывать, – Он умирал долго. Ранили поблизости, мы нашли следы крови, вы, наверное, не обратили внимания, темно было; потом его принесли к вам – там изуродовали лицо. Чан умер в вашем доме. Джошуа нужно много времени, чтобы осознать весь ужас. Чтобы снова вернуться к мысли, что некоторые люди на такое способны. Чтобы унять дрожь в руках – цветы страха прорезают ладони. Горло жжет; Джошуа пытается сдержать слезы. Он бы никогда не хотел сталкиваться с человеческой жестокостью. Но точно знает, что с такими людьми делает Бог. Кто убьет человека, того должно предать смерти. Убийца будет убит. – Извините, – Вону касается рук Джошуа, накрывает своими ладонями, – Я привык всегда быть откровенным и честным перед вами. – Все хорошо, Вону. – уверяет Хон. Чон верит. Всегда верил. Убирает руки и взгляд с Джису, возвращается к блокноту, от пережимающего дыхания волнения скребет ногтями поверхность стола. На ней ледоколы пробивают человеческие пороки, записанные на бумаге. Вону собирается с мыслями. Собирает себя заново – ему еще надо дожить до вечера. – У вас не так много соседей. Пока что подозреваем кого-то из них. Ли Сокмин и Вэн Джунхуэй были одни дома во время убийства. Вы можете что-нибудь рассказать про них? Джису нужно несколько минут для того, чтобы вспомнить, кто такой Вэн Джунхуэй. Он точно помнит имя, но не может соотнести с лицом. Проще всего вспоминать тех, кто ходит в церковь: прихожане с ним общаются, делятся секретами, постоянно напоминают имена. Вэн в церкви никогда не был. – Джунхуэй из Китая, почти не понимает корейский. Поэтому я с ним никогда не общался. – Джошуа задумывается, пытаясь вспомнить хотя бы несколько моментов, когда они виделись, здоровались или случайно встречались на улице – и не вспоминает ничего. Они как две параллельные прямые, два абсолютно явных незнакомца, которые забывают о существовании друг друга. Джун переехал к ним насколько месяцев назад, по работе: Джошуа узнал об этом случайно, кто-то обсуждал иностранца в церкви – целое событие. В Кёльгу очень редко кто-то переезжает, особенно из других стран. Место впринципе особо не приспособлено для жизни: да, есть магазины, больницы, школы, но в них почти никто не работает – людей слишком мало; около двадцати лет назад, в восьмидесятых, большая часть населения умерла из-за эпидемии, и за это время людей больше не стало. Кёльгу слишком далеко находится от остальных городов, но даже так болезнь до него добралась, но не медицинская помощь, возможно, испугались разбитых дорог и одинокого леса, который прячет в своих объятиях их городок. – Наш криминалист тоже китаец. Он общался с Джунхуэем. – замечает Вону. – Выглядел очень напуганным. Даже Минхао не смог его успокоить. Мы узнали, что Вэн был рядом с вашим домом во время преступления и слышал какой-то шум, но свою причастность отрицает. – Думаешь, обманывает? Говорить об убийствах – страшно. Жутко представлять, что кто-то из твоих знакомых мог его совершить. До тошноты жутко. Мысли вызывают спазмы и головные боли – хочется умереть прям здесь, в кабинете Вону. Нельзя, ему еще во время вечерних молитв нужно будет успокаивать людей. – Не знаю, – Чон откидывается на спинку кресла. Слышно неприятный скрип. Полицейский либо привык к нему, либо ему все сложнее обращать внимание на что-то постороннее и примечать детали. – Но у меня есть некоторые предположения. Что насчет Ли Сокмина? Я знаю, что у него есть психические отклонения, но никогда не слышал о том, чтобы он мог кому-то навредить. – Сокмин всегда был странным, – отвечает Джису. – Но он слишком ценит все живое вокруг себя. Не отрывает бабочкам крылья, не собирает букеты, смотрит под ноги, чтобы ни на кого не наступить, подкармливает всех бездомных котов и собак. – пока Джошуа говорит, Вону что-то быстро записывает на чистых листах, делает пометки в блокноте, оставляет заметки в виде крестиков на ладонях, – Не позволяет себе сказать никакого дурного слова о других людях. Бог не пожалел его здоровье, но оставил бесконечную доброту в сердце. Сокмин точно бы не смог совершить убийство, – останавливается, вспоминает подробности, снова становится дурно, – особенно такое жестокое. Он прикрывает глаза: видит пустые глазницы, бесконечность крови, отсутствие лица, иконы с вырезанными ртами безобразно улыбаются. Боже. Как это все забыть? Джису не успевает предупредить Чона. Толкает стеклянную дверь (единственную роскошь в этом полицейском участке), ноги путаются в рясе, спотыкается на пороге. Подбитой птицей вылетает на улицу. Холод прожигает легкие, ветер закручивает листья и волосы – длинная челка бьет по глазам. Врезается в кого-то (кому-то в память). Успевают подхватить за талию, Джису только слепым котенком бьется подбородком о чье-то плечо, цепляется пальцами за локти. – Простите. – Не знал, что католические священники ходят в полицейские участки. Джошуа словно океаном обливает – льдины разбивают лопатки. Отлипает от чужого плеча, смотрит на лицо перед собой и видит ангела. 3. Ангела зовут Юн Джонхан. С ним не выкладывают стеклянные гравюры, не расписывают винтажные окна и стены фресками в церквях. Его лик не видно на иконах – таких впринципе не рисуют. Джонхан вряд ли считал себя ангелом. И наверняка не верил в них. У него с Джошуа боги носят разные имена и проповедуют другие истины: Хону обещают рай, Юну – перерождение. Они не знакомы лично, но не знать Юна очень сложно – он что-то вроде местной знаменитости. Отец Джису, впринципе, тоже. Юн Джонхан работает в единственной библиотеке (кажется, она досталась ему в наследство), иногда замещает в школе учительницу корейского и литературы – он любимый учитель, этим с Хоном делятся школьники, которые приходят с родителями в церковь (кажется, с ним на уроках весело и интересно). Юна знают за его внешность – в городе часто говорят о красоте, в церкви делятся о том, что они познакомились с удивительным человеком другого вероисповедания, который их вдохновляет. Они не знакомы лично, потому что Джошуа застревает в католической церкви каждый день, Джонхан по выходным поднимается на гору к буддийскому храму. Они впервые так близко столкнулись друг с другом, и Хон не может перестать думать об этом. Раньше в сознании Джису ангелы были без лица. Теперь они выглядят, как Юн Джонхан. – Отец Джису, – зовет его Бу Сынгван откуда-то из глубины церкви, – вы еще не идете домой? Экзорцист тушит свечи, готовит новые для завтрашних прихожан, приводит в порядок священные писания. Церковь отвечает звоном позолоченных арок и раскрашенным облезшей краской потолком – картины на нем почти стерлись, восстанавливать некому. В городе умерли все художники, писатели не размышляют репликами своих персонажей, музыканты не сочиняют новые песни-молитвы, искусство осталось в истории учебниками и закрашенных белой краской граффити. – Собираюсь, – отзывается Джошуа. Снова эхом, возносит к куполу, чтобы бог точно услышал каждую исповедь. Иконы молчат. Смотрят на священника пустыми глазами. Смотрят сквозь – его не видят. Джису пробирает. Впервые испытывает такие странные ощущения в церкви, в которой служит уже больше десяти лет: внутри все словно переворачивается, ладони жжет; Джошуа непроизвольно задевает взглядом распятие, как будто ждет помощи. Ему кажется, что за Христом он видит крылья. Черные. Джису вздрагивает. Бессонная ночь плохо сказывается на нем. – До свидания, Сынгван. – Храни вас Ангел-хранитель! Бу Сынгван заступил на службу пару лет назад – сказал, что хочет служить Богу. Сказал, что хочет, чтобы Джошуа его учил. Мальчик-солнечный-ветер разгоняет тоску церкви и бесов из тел. Сынгван в детстве увидел такой ритуал изгнания (было много ругательств, криков и бесконечных молитв) – впечатлился. Правда, сейчас в такое почти никто не верит (Джошуа тоже): ни в бесов, ни в людей с ними внутри. Сейчас Сынгван впечатляется верой пустого бездушного города, которого каждый год кромсает новыми бедами и потерями. Джошуа проходит полузаброшенные многоэтажные дома: в них почти никто не живет – город активно покидали в девяностые; Хону тогда только исполнилось двадцать, он принял сан священника и совершенно не помнит, почему Кёльгу опустел так стремительно (кажется, была еще одна болезнь – желание хорошей жизни, которую не может обеспечить их темный городок). Редкие фонари тускло освещают побитый асфальт. Проходит мимо невероятно маленького дома Сокмина – Ли как-то звал в гости. Хон пришел. Внутри обстановка у него необычная: все в каком-то правильном хаосе. Вещи в беспорядке, пустые банки из-под таблеток выстроены на полках вместо статуэток (наверное, Сокмин был бы славным коллекционером. Возможно, из его дома сделали бы потом музей), на полу в две башни выстроены диски, старый телевизор в неправильной цветокоррекции показывал картинку (все черно-белое; только красный выделялся), мебель запутана в пряже, спицы стояли в контейнере рядом с палочками, вилками, ложками и ножами – Сокмин пытался вязать. Было в его комнате что-то тихое, спокойное и чистое: наверное потому что пахло порошками, потому что у Ли было много времени для того, чтобы убрать рассыпанные блестки, потому что стены не были разрисованы и на них не висели часы ни с кукушкой, ни со стрелками. Сокмину и не нужно знать, сколько времени, он всегда остается в душащей цветами весне и черных дырах. Стены кристаллически пустые; ни икон, ни распятий. Рядом высится дом Джунхуэя. Он все еще привыкает в городу, но уже успел создать клумбу и посадить в ней цветы (Сокмину она нравится) – в ней вместо глаз анемоны, тысячелистники, душица проросли в земле, в которой порой не всходят овощи. На цветном разрисованном крыльце – местные дети старались, – раскачивается кресло и прячутся книги. Вэн сливается с клетчатым пледом, подсвечивает фонариком страницы какой-то энциклопедии. Настораживается, когда слышит шаги, поднимает лохматую голову, сталкивается взглядом с Джошуа (кажется, только во второй раз за все время). Почти вздрагивает от неожиданности или ужаса. Джису вспоминает слова Вону: Мы узнали, что Вэн был рядом с вашим домом во время преступления и слышал какой-то шум, но свою причастность отрицает. (– Думаешь, обманывает?) Джошуа становится жутко. Джунхуэй мог бы убить человека и совершить страшный ритуал над телом в его доме. Мог бы? Вэн спешит спрятаться в своем доме. Джису спешит поскорее уйти отсюда, подальше от Джунхуэя и страшных догадок. Если что, он может надеяться на помощь бога? "В моем доме?" – осознает священник, – "Почему именно мой дом?". Хотел его подставить? Но Вону не представляет Джошуа убийцей. Или не хочет представлять. И у Джошуа есть алиби – во время убийства он был в церкви, все об этом знают. Возможно, кроме Джунхуэя. Джису спотыкается об ступени своего дома. Задумался. Испугался. Надо быть осторожнее: смотреть под ноги, не закрывать глаза в лесу, читать молитвы, не пересекаться с Джунхуэем. Этот большой дом, который прячется на окраине города за большими деревьями, повернутый к лесу доверием – старый особняк богатой семьи – должен был стать музеем или развалиной. Но после того, как дом Хона сгорел (поджог; кому-то не понравилась вера в Бога), жители города решили отдать ему забытый особняк – достаточно роскошно для священника. У Джошуа почти нет вещей, поэтому комнаты полупустые. Он покидает это место рано утром, чтобы рассеять туманы и открыть церковь, и возвращается поздно ночью в единственную обжитую комнату – спальню: в ней ютятся небольшой шкаф с одеждой, распятие вместо зеркала и репродукция "Зеленого Христа" Поля Гогена. Сюда почти никто не ходит – далеко. Джошуа никого не приглашает в гости, к нему приходят в церковь. Как к священнику, не как к другу или человеку. Даже Сокмин не заглядывает, говорит, что его пугает этот дом. Почему-то он одновременно верит в призраков, Бога и токкэби. Единственный его нечастый, но верный гость не только в церкви, но и дома – Чон Вону. Они познакомились, когда Джошуа было двадцать, в тот день он впервые самостоятельно проводил службу. Вону тогда только исполнилось семнадцать – он впервые пришел в церковь. Оба выглядели потерянными, рядом не было крыла, под которое можно спрятаться. Столкнулись рядом с иконой Божьей Матери в окружении космического света (неизвестный художник хотел вложить тот же смысл, что и у Остробрамского образа). Вону признался, что боится ослепнуть. Джошуа успокаивал: Бог этого не допустит. Подружились после первой смерти. Чон хоронил свою бабушку. Вону перестал бояться слепоты и начал просить Бога о том, чтобы он больше не забирал членов его семьи так рано. Его не услышали. Последним Вону похоронил отца три года назад. Каждый раз Джошуа был рядом, всегда – ближе. Слов подбирать не умеет, но выслушивает каждую мысль, идею, страдание, поток сознания. Вону говорит много только в такие моменты, когда держать в себе уже невыносимо. Один раз Вону заплакал. Джису тогда впервые себе позволил прикоснуться к Чону: погладить по волосам, положить его голову к себе на плечо, прижать к себе. Тогда Хон стал для него крылом, под которым можно спрятаться. – Рай существует, Вону, – убеждал Джошуа, – вы обязательно еще раз встретитесь, теперь навсегда. Дом напоминает о себе скрипом от ветра. Хон отмирает. Возвращаться внутрь ужасно не хочется. В этом месте совершен ужасный грех; постоянно кажется, что весь пол залит кровью, что в углу кто-то сидит – возможно, душа Ли Чана. И слышны мольбы о пощаде, плачь икон. Нужно остановиться. Не думать об этом. Раньше Джису считал свой дом Ноевым ковчегом, теперь он напоминает место казни. Были ли страдания Ли Чана хоть немного соизмеримы со страданиями Христа? 4. В воскресенье семья Ли зовет священника на похороны для отпевания. Джошуа старается не смотреть в гроб, на гроб, на умершего убитого. Он не впервые на похоронах. За больше, чем десять лет, успел увидеть много слез, скорби и сырой земли. Видел, как в нее опускали гроб и прыгали вслед за ним – от отчаяния. Но в этот раз становится по-особенному дурно. Чужие смерти всегда страшны. Убийства – катарсичны. В смерть он верил охотно – это близость к богу. Убийства только ужасали. Остаться на кладбище во время захоронения он не нашел в себе сил. 5. Вону кланяется иконе Божией матери, складывает руки, пытаясь шептать молитвы. Оставляет две свечки за Ли Чана рядом со свечами Джошуа и Сынгвана. Оставляет съедающие его скорбь и сомнения, чтобы внутри стало легче, но не пусто: добродетель любит чистые помыслы и внутренние органы. Чон слишком резко отдаляется от икон, словно обжегся. Подходит к Джошуа, цепляется пальцами за рукав рясы. – Отец Джису, – обращается он, – могу я попросить вас сходить со мной на кладбище? – Конечно. – не раздумывая, соглашается Хон, – Когда? – Сейчас. Вону поймет, если ему откажут. Сейчас церковь почти пуста (Чон умеет подбирать время, чтобы побыть одному), скоро должно начаться служение – он не может забрать Хона с нее. А позже не сможет навестить могилы: работа, раскрытие преступления (он не смог прийти на похороны), снова вернется растерянность – у него плохо получается собраться с мыслями и осязаемо напомнить себе, что его родные мертвы. Джошуа снова соглашается. Никогда не отказывает редким просьбам Чона – не привык. Знает, что для Вону это важно: с близкими он может увидеться только так; и чтобы Джису был рядом. – Пойдем. На выходе они сталкиваются с Мингю – он впервые оказывается настолько близко к церкви. Ким как-то странно крутит застежку куртки и резко отдергивает руку, когда замечает священника. – Можешь возвращаться в участок, – говорит ему Чон, – я приду немного позже. – Все нормально? – в глазах у Мингю плещется беспокойство. О Вону. – Да, – кивает полицейский, застывает прикосновением на плече Кима, – мы ненадолго. Мингю с каким-то непривычным недоверием и напряжением смотрит то ли на Вону, то ли на Джошуа, то ли на церковь. Словно перестал доверять им. Ким Мингю напоминает холодные океаны, айсберги, особую близость (не с Богом, с людьми). Достаточно красив, чтобы стать актером (жаль, их театр заброшен), моделью или натурщиком – последнее особенно подходит. Если бы с него рисовали икону, она стала бы одной из самых любимых у прихожан. Но вряд ли Мингю стал бы святым с его безверьем. Чон говорит, что Ким – олицетворение заботы. Джошуа верит на слово, как обычно. Вону больше ничего не объясняет. Спрашивает разрешения закурить. Джису не против. Кладбище расцветает недалеко от церкви. Сейчас, вернее, увядает: трава – желтый ковер сумасшествия (в прошлом году кто-то сочинил легенду о том, что Чон Йерин решила закопать себя в землю, потому что сошла с ума из-за осени), деревья скоро останутся совсем пустыми и голыми, пока дети не развесят на них деревянные игрушки, сделанные в школе – ожерелья вместо одежды; цветы теперь растут только в клумбе Джунхуэя. Вону застывает рядом с могилами родителей. Держит Джошуа за руку, не отпуская; не дает потеряться на кладбище; все еще боится остаться с мертвецами наедине. – Отец Джису, – обращается Чон, – вы уверены, что рай существует? – В библии написано про Эдем, но не описан рай, – отвечает Джошуа, – даже никто из писателей так и не смог создать его образ. Но даже если его не существует, уверен, что Бог смилостивится над тобой и позволит снова увидеться с родными. – А если нет? – Тогда встретимся в лимбе. Вону опускает голову – можно почувствовать, как он несколько раз перечитывает имена родителей, словно пробегает глазами по коже; по ощущениям напоминает атласную ткань. Слышно, как громко он думает, собираясь с мыслями. Желание Чона сказать что-то, что его очень волнует, напоминает холодные иглы по всему телу от резкого прыжка в воду. – Я постоянно думаю об этом в последнее время, – признается Вону, – мне кажется, что никакого рая нет. – Я не могу ни опровергнуть, ни подтвердить твои сомнения. – Да, конечно, – понимающе кивает Чон, сильнее сжимая ладонь Джошуа, – но так я лишаю себя даже надежды на воссоединение. – Все зависит от твоей веры. Но рай существует независимо от того, считаешь ты его существование правдой или нет. Если он существует, конечно. – Сомневаетесь в этом? – Нет. Мысли Джошуа молчат вместе с кладбищем: мертвые не разговаривают, даже если очень хотят ответить на мольбы. Бог, на самом деле, тоже никогда не отвечает – Джису так ни разу и не услышал его голоса, ни в церкви, ни в сознании, даже во снах к нему ни разу не пришел. Вону тоже замолкает – теперь он общается с родителями. Или вспоминает их. Или представляет их встречу в раю, в который больше не верит. Что заставило Чона сомневаться в его существовании? Джису не стал сейчас спрашивать – не хочет разрушать чудесный момент воссоединения сына с родительскими могилами. В этом было что-то по-особенному сакральное: Вону трепетными взглядами перечитывал имена, годы жизни и эпитафии "любимая дочь, жена, мать, бабушка. жаль терять тебя", "было тяжело расстаться – у тебя самая красивая душа", "от сына: спасибо, что был со мной до конца"; сжимал руку Джошуа, чтобы оставаться в реальности и надолго уходил и глубоко в себя, пересчитывал органы: сердца и легких уже не хватает. – Вам нужно..? – прерывает молчание полицейский. – Нет, – нераздумывая, перебивает Джису. Тут же объясняет, – Не сейчас. – Понимаю, – кивает Чон. – Не могли бы вы показать мне могилу Ли Чана? Сердце на мгновение замирает. Кажется, что призрак убитого тяжело давит на плечи, ломает ключицы и сжимает горло. Джошуа шумно выдыхает. – Конечно, – голос перезвончато дрожит, – пойдем. Руку не выпускает. Могила находится не сразу. У семьи Ли не хватило денег на памятник, вместо него установили грустную деревянную табличку с вырезанными именем и датами рождения и смерти. Без эпитафии. Трагедия на трагедии. Хон должен будет попросить у бога снисхождения для них – разорвет рот, пока будет читать молитвы. – Жаль его, – бесцветно говорит Чон; эмоций почти не остается. Вспоминается отрезанный язык. Уши. Выколотые глаза – ими он смотрел на убийцу, видел кровожадность, вырисовывающуюся в пустоте. Людей стоит бояться – Джошуа боится. Он нашел в своем доме некогда человека, оставшегося воспоминанием. Изуродованное: есть лицо, нет лица. Нет сердца, нет раскаяния. Джису, видишь кровь? – Отец Джису, у вас руки дрожат, – обеспокоенно замечает Вону. Джошуа выныривает из глубины страха и мыслей, покидает кровавую комнату и Чана, возвращается на кладбище, снова к Вону – тихую рощу. Боже, черепная коробка постепенно превращается в ад. Избавь нас от демонов в голове, Аминь. Вону берет в руки обе ладони священника, прижимает к своей груди (Джису чувствует ткань, молнию, натянутую кожу, как бьется чужое сердце, и почти не чувствует свое. – Вы не замерзли, – говорит Чон, скорее как утверждение для Хона. Бросает взгляд на свежевыротую могилу, даже цветы не оставили, – Пойдемте. Вам здесь нехорошо. Джису слишком ярко помнит кровь, словно его самого убили. 6. Яркие этикетки на банках с кофе, коробки с чайными пакетиками и упаковки арахисового печенья режут глаза. Джошуа старается выбрать самые необычные вкусы чая, печенье в виде животных и растворимый кофе "три в одном" обязательно в голубом пакетике – Сокмин такое любит больше всего. Может не самое вкусное, но красивое, хочется сохранить на память (кажется, раньше Ли коллекционировал фантики от конфет, на которых изображались достопримечательности, сейчас такие в Кёльгу не завозят). К священнику кто-то аккуратно прикасается. Светлое, мягкое, теплое, невероятно живое. Плечом к плечу. Длинные светлые волосы напоминают флер – немного щекотят щеку. Не-вероятно/-привычно близко. Джошуа ломает шею, поворачиваясь в его сторону. – Мы стали чаще встречаться, – говорит ангел, склонив голову и пронизывая взглядом переносицу напротив. Он правда светится, как божье чудо, особенно в этом темном городке, в котором люди предпочитают сливаться с землей, заброшенными театрами, лесом и дождевыми тучами. Только нимба и крыльев не хватает (а может у ангелов и вовсе их нет, Юн Джонхан этому доказательство). Джошуа не сразу находит, что ответить: слишком дезориентирован неожиданностями и близостью с чем-то почти сверхъестественным, библиейским, заветным. Ангел рядом с ним настолько живой, что Джису перестает верить в то, что он действительно настоящий. Хочется отдернуть себя: он просто человек; другого вероисповедания, не верит ни в ангелов, ни в то, что он сам мог бы быть одним из них. Не получается: тяжело перестать верить своим глазам и чувствам (сердце бешено заходится под рясой, словно бог только что благословил его). – Но до этого мы никогда не встречались, не считая одного случая, – возражает; язык тут же прилипает к небу: какая нелепость, он же так много раз видел ангелов во снах, так часто слышит про Юн Джонхана, постоянно в последнее время думает о нем – богочеловека не существует, но ангелочеловек? – Конечно встречались, вы просто не обращали внимания, – ангел славно улыбается, теперь выглядит еще нежнее, но менее священно, есть в его улыбке что-то непередаваемо хитрое – город слишком мал, чтобы не видеться с кем-то из жителей все тридцать лет. Вы довольно невнимательны, отец Джису. Или вы внимательны только к Богу? Юн Джонхан наклоняется, чтобы взять шоколадное печенье с нижней полки (упаковка шуршит так же, как сердце Хона), поднимаясь, снова очень мягко задевает плечо Джошуа, словно делает все, чтобы привлечь внимание. Получается замечательно – Джису не может оторвать взгляд от него и перестать думать о случайной-неслучайной близости. Как странно, ему всегда казалось, что все его мысли должны быть только о боге в молитвах. – Я вот давно на вас обратил внимание, – заканчивает он. От него пахнет мылом с запахом хлопка и меда, пыльными книгами, комплиментами от (уже) знакомых прохожих и детскими считалками, сочиненными на ходу – всегда с ритмом, почти никогда с рифмой. Он напоминает солнечных зайчиков, ночник и теплые вязанные свитера со снежинками. В череп, как пуля, врезается случайная мысль, что Джонхану вместо нимба мог бы подойти цветочный венок; или терновый венец. – Вы сейчас пойдете в церковь? – Нет, – Джису ненадолго замолкает. Как ему правильно выразиться? – К своему... другу? – Тогда я могу вас проводить? Очень хочется с вами пообщаться. "Невероятно", – думает Хон. Правда, невероятно. "Он хочет со мной пообщаться. О чем?" Хон никогда не был ни интересной личностью, ни достойным собеседником. Его знают в городе только потому что он священник. И потому что ему можно задавать вопросы. Точно: он может цитировать Библию на корейском и латыни, может ее интерпретировать и читать молитвы, знает заповеди, соблюдает пост, сохраняет порядок в мыслях и чистые помыслы в душе. Будет ли Джонхану это интересно? – Вы можете прийти в церковь в любое время, я всегда рад ответить на все вопросы, – Джошуа заставляет себя немного меньше думать. Берет упаковку орехового печенья в яркой упаковке с нарисованными зайцами в кепках. – Меня интересуете вы, а не ваша религия, – говорит Юн, пропуская Джису вперед на кассе. Это льстит. Джошуа еле заметно улыбается. Но ему придется разочаровать Джонхана: вся личность Хона построена на вере, религиозности и помощи людям. Если вывернуть его внутренности, оттуда выпадут кресты, псалмы, тексты молитв, взгляды икон, и, возможно, гвозди. Расплачивается, ждет Юна на улице, шуршит пакетом с гостиницами для Сокмина. Напоминает себе, что Ли такое нравится, что к нему надо зайти ненадолго: только чтобы спросить про Джунхуэя, и, может быть, предупредить. Напоминает себе, что Джонхан хочет с ним поговорить (все еще не представляет о чем. об убийстве в его доме?), что Джошуа лучше как можно скорее вернуться в церковь – Сынгван не любит надолго оставаться один, говорит, что ему бывает тревожно. (В церкви? Странно. Неужели в церкви одному действительно страшно оставаться? Иногда – да. Когда в твоем доме убили человека, когда двух единственных соседей подозревают в убийстве, когда со стен падают иконы, когда у трупа нет лица, когда Юн Джонхан без предупреждения касается его плечей). – Черт. – Джошуа вздрагивает, впервые ругается, не успевая осознать, кого именно назвал. Позвал, призвал? Только Дьявола в их городе не хватает – может, он уже есть где-то или в ком-то (кто-то же жестоко убил Ли Чана). – Простите, – Джонхан резко убирает руки (Джису успевает отметить, что прикосновения у него такие же мягкие, как свитер Юна и, наверное, крылья), – не хотел пугать. Не думал, что испугаю. – Ничего страшного, – качает головой священник. Совсем ничего, даже если страшно постоянно. Просто он ненадолго отключился от мира. Просто он начинает бояться постоянных шорохов и неожиданных прикосновений. Просто немного чаще начинает думать про что-то темное и бесконечное, как космос из любимых журналов Сокмина. Просто он не может спокойно спать в своем доме – кто-то постоянно мешает: тревожность, съедающая все внутри, или что-то постороннее в голове, или кто-то постоянно пачкающийся в крови и целующий руки. – Как я могу к вам обращаться? – Джису. Джошуа. – перечисляет Хон, ненадолго задумывается, стоит ли называть эту форму имени. Решается, – Шуа. В голове проскальзывает что-то детское и тщательно забытое. – Шуа, – повторяет Джонхан, на языке ощущается ягодами и бархатом, – мне нравится. – А вас? – Джонхан. – в глазах у Юна лисы играют в догонялки и блестят искры. Что-то ужасно хитрое чувствуется в его полуулыбке. – Хани, – добавляет. – Хани, – повторяет Хон, – хорошо. Красиво звучит. Нежно. У ангелов должны быть именно такие имена. Джошуа так же криво улыбается Джонхану (Хани? Можно его так называть?) в ответ. Проходят мимо еле живого, но очень любимого кафе: когда Джису был подростком он здесь часто зависал. Раньше постоянно водил сюда Вону. Теперь, насколько он слышал, Вону водит сюда Мингю (или Мингю его, Джошуа так и не разобрался). Кажется, это кафе хотят закрыть – теперь туда почти никто не ходит. Даже Хон – ему нужно держать пост; (с)держать себя; вслушаться в то, что говорит Джонхан. – Вы хорошо держитесь. "Для человека, в чьем доме был найден труп, как повезло, что вы вне подозрений" – не заканчивает мысль. – Вам кажется. Джошуа на самом деле разрывает: с ним разговаривают иконы, он постоянно видит кровь, молитвы остаются неслушанными, ненормально – почти кромсает на части. Джису старается держать лицо и осанку, не закрывать надолго глаза (под ними человек без лица; их могут вырезать, если он заснет; если он закроет глаза, то вместо реального мира начнет видеть свои безжизненные страхи на ладонях, как если бы стоял выше всех и видел весь город – тогда все могут поместиться в его карманный Ноев ковчег; из куртки, кстати, постоянно пропадают монеты и уже терялись два креста). – Можете поделиться, – говорит Юн. Джису качает головой: – Не могу. Я вас испугаю. – Я уже достаточно напуган. Джошуа не понимает. Джонхан не объясняет. Он шуршит упаковкой с печеньем в руках (но кажется, что крыльями), прикасаясь к груди Джису, натыкается на крест, на шрам под ним, на сердце. Джошуа чувствует себя слишком странно от такой близости, словно в нутро залезли. Хуже, чем в собственные мысли, потому что их он контролировать может, но не эмоции, не их случайности – они слишком непонятны, в языках не хватает слов, чтобы описать каждую, осязания не хватает, чтобы проникнуться каждой. Внутри кровоточат помыслы, у которых нет названия – Джошуа еще не понимает, бог еще не сформулировал их в абстрактность и осязаемость, хотя, кажется, к тридцати одному можно уже понять, что ты хочешь привнести в мир, кроме божьих заповедей. Из внутренностей вываливается свет, которого не хватает в Кёльгу – от такого можно ослепнуть, как от ярких вспышек, фейерверков и болезней. Джонхан пробирается слишком глубоко вовнутрь. Хочется спросить, что он делает. Но отстраняться Хон не спешит. Любопытство прогрызает голову: что дальше? – Бьется. Сердце. – Конечно. – Невероятно. Джошуа растерян (растерял; что-то, кого-то, когда-то). О боже. Лучше бы Джонхан вонзил ему в сердце нож – это было бы проще понять. – Разобьется, – Юн неожиданно обхватывает Джису за плечи, дергает в сторону (ноги путаются в рясе, Хон роняет пакет, пока хватается руками за одежду Джонхана, когда они падают на холодный асфальт – почему-то вспоминается спасение утопающих). Рядом с ними разбивается человек. Снова разливается кровь. Джису перестает чувствовать себя и мир вокруг. Не ощущает рядом с собой бога (его окончательно покинули?). Кажется, что он проклят (кем? самим собой) – почему он стал так часто притягивать к себе смерти бедных людей мрачного города? Джонхан действительно словно ангел (-сохранитель). Он кладет ладонь Джошуа на затылок, прижимает его лоб к своему плечу, чтобы Хон ничего не видел (вспоминается тот раз у полицейского участка, тогда Джису тоже пытался спрятаться от всего мира и себя, чтобы не испытывать тревожность из-за пожирающего заживо страха). Кажется, ему пытаются что-то прошептать, похожее на молитву, но вряд ли Юн знает молитвы, а если знает, то не будет их читать – у него другая вера. – Шуа. – аккуратно зовет Джонхан, наверное, уже не в первый раз. Джису спутал собственное имя с молитвой, – Шуа, Шуа. Я слышу, как ненормально бьется ваше сердце. Чего ты испугался? – Не испугался. Чувствует, как холодные пальцы опускаются ниже, прикасаются к шее, словно пытаются успокоить. Гладят. Касаются позвоночника под рясой – как близко, непозволительно откровенно: никогда никто не касался Джошуа так. Словно хотят распять, расчленить, остаться рубцами на коже, накрыть крыльями-руками, снова обнять, совершить над ним ритуал – то ли убить, то ли поцеловать. – Просто не хочу быть связанным со смертью. Не с этой. – Что? – Джонхан отстраняет Джису от себя, чтобы посмотреть в лицо, в глаза, опять прикоснуться к нутру. – Что ты сказал? – Боюсь смерти, – признается Джошуа. – Душа бессмертна, – напоминает Джонхан. Это и пугает. 7. Каждую осень в Кёльгу кто-то сходит с ума и убивает себя: зарывается в землю, режет вены и перерезает горло, затягивает петлю на шее, бросается с крыш, глотает лезвия и таблетки, вдохновляется Офелией и Вертером, превращает себя в распятия, остается в чужих могилах – чтобы не оказаться за пределами кладбища. Это пугает. Джошуа бы никогда не смог забрать у себя жизнь, дарованную богом. Слишком ценно, слишком важно, слишком он ее любит, как ничто и никого другого. Его жизнь была и плотью, и кровью, и страданиями Христа, она была распятием, шипами, жемчугом и рассыпавшимися рубинами (не только его). Он сам – агнец на заклание; изображение троицы: идея, страх, безумие; пение "Ave Maria": радуйся, Мария, смертям человеческим, Аминь. Каждый год осень разбивает головы, проламывает затылки, украшает деревья висельниками, прячет трупы, лишает глаз, ушей и языка – не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле. В этом было что-то сердечное – люди раскрывали свои объятия, чтобы можно было заглянуть вовнутрь; ритуальное, словно Кёльгу – жертвенник для Бога, как земли Ханаанские. Бог принимает людей вместо ягнят. Джису чувствует себя одновременно и Авелем, и Каином. Самоубийцу зовут Чон Ынби. Особенно близкие люди называли ее Ынха (Мингю, например). Джошуа запоминает оба имени – надо поставить свечи, даже если она сама себя лишила жизни. Надо прочитать молитву, надо попросить бога не забирать людей так скоро, надо попросить дьявола не мутит рассудки. Не превращаться Кёльгу в кладбище – полгорода уже и так погребено. Джонхан сжимает запястье Джису, пытается ощутить пульс. Не получается – сердце давно где-то под ногами. К шее не тянется, к груди тем более. Не хочет больше пугать, хотя теперь Джошуа будет от него ожидать чего-то подобного. Хон подслушивает чужой диалог: – Я должен был купить ей мороженое, Вону. – Принесешь на могилу. – Бездушный. – Прости. Вону прячет Мингю от всего мира в себе. Притягивает его голову к своему плечу, второй рукой гладит по спине. Слишком привыкший к смерти постепенно перестает ее воспринимать – жуткое зрелище. Джошуа внутри перемалывает. Руки в этот раз не дрожат. Он ощущает, как пальцы Юна почти обжигают кожу. Надо бы отдернуть руку, не давать больше прикасаться к себе, но почему-то не получается; не хочется. – В христианстве не поощряют самоубийц, – тихо замечает Джонхан, – так почему вы выглядите таким убитым, Джису? – Смерти, Джонхан, – отвечает Джошуа, придавливая взглядом асфальт, – я чувствую, как каждая давит на меня. Юн бросает взгляд на сутулые плечи, словно воспринимает слова священника слишком буквально. – Выпрямьте спину, Шуа, – просит ангел, – расправьте плечи. Представьте, что у вас по лопаткам струятся крылья, и стойте прямо и уверенно. Никакой ураган тогда не может сорвать вас с места. Джису не слушается. Ловит на себе сочувствующий взгляд Вону (как выпавший из гнезда птенец). Думает о том, что он не готов снова давать какие-либо показания, даже если сейчас он никак не связан с самоубийством (конечно, у Чон Ынби два лица – жертва и убийца). – Я сам все расскажу и объясню. – говорит Джонхан, – Вы, кажется, торопились? Шли к другу? – Да, – отстранено отвечает Хон, – спасибо. Джису поднимает пакет с подарками для Сокмина, почти готов уйти, обойти вокруг, чтобы снова не встречаться со смертью так близко. В голову больно бьет мысль. Джошуа оборачивается. – Джонхан! Юн останавливается, оборачивается к нему, ждет, когда Джису сформулирует вопрос. – В буддизме, – начинает он, слишком неуверенно, как первые попытки молиться и играть на органе. Слова подбираются неохотно, каждое сначала бьет иголками в десна, – самоубийство тоже грех? – Скорее, самая большая ошибка, – отвечает Джонхан, – но наша вера дает самоубийцам шанс на исправление в следующей жизни. – Я могу надеяться, что вы так никогда не поступите с собой? – За все свои тридцать два года я ни разу не думал о том, чтобы забрать у кого-то жизнь. И, надеюсь, никогда об этом не подумаю. – Джонхан говорит так, словно дает обещание, – А вы? Джису кивает, оставляя вопрос Джонхана без ответа – уверен, что они встретятся еще ни один раз (кто-то из них обязательно будет искать другого. Джошуа – ангела, Джонхан – Шуа), тогда Хон и ответит ему. Чон Ынби не отпевают. Не устраивают никаких церемоний. Хоронят за пределами кладбища. Как и на других памятниках, на ее оставляют надпись: "самоубийца" вместо эпитафии. 8. Его дом неожиданно светлый. Из-за белых стен, отсутствующих занавесок, сомнений и страхов – он даже темноты не боится (в ней иногда кто-то прячется). Сокмин состоит из ракушек, которые привезли его родители (сам он только мечтает о том, чтобы увидеть море). Из детских страшилок, которые он прочитал в старых книгах, из строчек в "лесном царе" Гете, из шоколадных маффинов, которые продаются рядом с его домом, из предсказаний, которые прячут в печенье. Сокмин любит знать будущее и быть непредсказуемым (у него это хорошо получается). Хону кажется, что он настолько хорошо знает Ли, что может подобрать к нему еще тысячу ассоциаций, и каждая будет персонально для него. Джошуа ставит пакет на стол, Сокмин ставит чайник на плиту. Не прекращает говорить о том, как он рад, что отец Джису зашел к нему в гости. Наверное, все же надо было чаще приходить к нему. Хотя бы постараться. – У меня сломалась зажигалка, а спичек боюсь, – признается Ли, – не могли бы вы мне помочь? "Значит, боится обжечься" – замечает Хон, – "Бояться боли вполне разумно". Джису принимает коробку, щелкает спичкой, подносит к конфорке, включая газ. – Как здорово, – зачарованно говорит Сокмин, – Просто чудесно. Вы совершенно не боитесь обжечь пальцы? – Бояться стоит не этого, – отвечает священник. Бояться нужно реакции бога: всепрощающий бог прощает не все и не всех. Бояться стоит божественных замыслов. Всех, наверное. Джису не знает ни одного – оттого страшно: планы слишком часто не совпадают друг с другом, особенно желаемые и нужные. Но Джошуа хочется доверять Богу, поэтому он ему служит. Они ждут, когда закипит чайник, заливают пакетики с ягодным чаем кипятком, высыпают печенья и конфеты в вазу в виде черепахи (без понятия, откуда Ли такую достал, возможно, это какая-то семейная реликвия). С момента, когда Джошуа был здесь первый и единственный раз, мало что изменилось: появилась новая полка, на которой хранились фантики и несколько статуэток с котами (на удивление не банки из-под таблеток), под ней стопкой стоят диски с песнями Radiohead, Bon Jovi, Pink Floyd, несколько журналов про растения. На китайском. Внутри все неприятно сжимается. Чувствуются шипы в венах. Наверное, от страха за Сокмина. Такой страх (за кого-то) душит за горло, чтобы дышать было труднее, чтобы глаза к звездам, жизнь к богу-убийце. – Ты общаешься с Джунхуэем? – настороженно спрашивает Джису. – С Джуном? Конечно! – Сокмин выстраивает на столе печенья в круг. – Он рассказывает мне на корейском про цветы. Я ему подсказываю, как правильно. И на китайском его здорово слушать, только я ничего не понимаю. Одно печенье падает, задевая остальные – домино. Ли вдохновляется и приносит из другой комнаты настольные игры. – Вы любите пазлы? У меня еще есть ютнори, вы знали, что раньше по ней могли предсказывать будущее? – Здорово, – отвечает Джису, отодвигая вазу с кружками, чтобы освободить стол. – Может, лучше раскраски? – Вау, – тянет Ли, – мне нужно принести карандаши. Он снова исчезает в комнате, много шумит, пока не возвращается с несколькими старыми упаковками цветных карандашей, на которые однажды разлили кофе – пятна остались. – У меня есть раскраски с животными, самолетами, цветами, динозаврами. Что вы хотите? – Давай цветы, – предлагает Джису. Ли достает две раскраски из огромной кучи, остальные сваливает на пол вместе с настольными играми. Потом обязательно уберет, если не забудет (или пока не споткнется). Джису открывает случайную страницу в середине. Подсолнухи. Уже раскрашенные. – Я очень люблю подсолнухи, – говорит Сокмин, перелистывая страницы в раскраске священника, – везде их разрисовал. Лучше начните сначала. На первой странице прячутся анемоны. – Как у Джуна на клумбе! – восклицает Ли. – Точно. – Джун рассказывал, что за анемонами несложно следить, главное, поддерживать правильную влажность, чтобы цветок не засох, но и не погиб от гнили. – делится Сокмин, – Я бы не хотел, чтобы цветы погибали. Они очень красивые. – Что еще тебе рассказывал Джунхуэй? – Джошуа старается не смотреть на Ли слишком долго, раскрашивает цветы в случайные цвета: красный, желтый, голубой, красный. В затылке стучит кровь, словно птица клювом. Ему почему-то страшно. Наверное, потому что Джунхуэй предполагаемый убийца (Сокмин и Джису тоже подозреваемые, даже несмотря на то, что они дети Божие). Наверное, потому что даже если Вэн не убийца, то он может что-то знать? Или не знать ничего вовсе. – Что анемоны обычно бывают белого, розового или синего цвета. Откуда вы взяли желтый? Я думал, у меня закончились такой цвет. Джису протягивает ему затерянный в упаковках желтый карандаш, находит розовый, чтобы Сокмин не ругался – он постоянно пребывает в каких-то своих мирах, но во всем любит правдоподобность (Джошуа в детстве любил фиолетовых котят). – И еще он рассказывал, что на полотнах, на которых Дева Мария оплакивает Иисуса, часто изображали анемоны, поэтому они считаются символом крови Христа. – Сокмин отрывается от раскраски, слишком проникновенно смотрит на Джису. Внутрь черепной коробки заглядывает, – Я подумал, что вам понравится этот факт. – Мне нравится, – кивает Хон. – Вы знаете такие картины? – Нет, ни одной, – Джошуа заканчивает раскрашивать анемоны, переворачивает страницу, на ней изображены ирисы, – Но я знаю пьету Микеланджело. Очень красивое искусство. Жаль, я не могу тебе ее показать. – Обещайте, что покажете, – просит Ли, раскачиваясь на стуле. Руками придерживает за край стола, чтобы не упасть. – Не могу. – А Джун обещал, что покажет Китай. – У него получится? – Джису недоверчиво поднимает взгляд, цепляясь за карандаш за ухом Сокмина, сильно отросшие волосы и несколько веснушек у глаз – раньше он на них не обращал внимание. – Не знаю, – пожимает плечами в ответ, – Сомневаюсь. Думаю, он так хотел меня успокоить, когда я плакал. Но я все равно буду верить в то, что мы с Джуном поедем в Китай! – Сокмин разводит руки, рисует ими большой шар, как планету: гиперболизация страны. – Что произошло? – Я испугался полицейских. – Ты разговаривал с Чон Вону? Он спрашивал про убийство? – Да. – Ты помнишь Ли Чана? – Убитого? Конечно нет, – как-то слишком легко отвечает Сокмин. – Я даже не был с ним знаком. Джошуа наклоняется вперед, ближе к Ли. – Что ты ему Чон Вону? Ли не теряется, не пугается резкого напора от Хона, не вздрагивает от неожиданности (потому что даже Джису от своей неожиданной реакции путается в намерениях) не отодвигается дальше – все еще почти бесстрашный. – Что хотел зайти к вам в гости, но вы тогда еще не вернулись. А я сразу же вернулся домой. – отвечает Сокмин, – И что видел Джуна рядом с лесом. – Видел Джуна, – как-то растерянно повторяет Хон, заставляя эту мысль улечься в голове, – И что он видел? – Вас. Воздух разрезает. Джошуа проваливается: в колодец, нору, бездну, в сознании. Действительно Джун? Действительно хочет подставить священника? Почему Вону об этом ничего не сказал? Голова ощущается тяжелой и больной, словно по затылку кирпичом ударили. Он пытается собрать себя по пазлам: внутри все неприятно ломит и щемит. Джису никогда не думал, что люди могут так жестоко с ним поступать. – Он еще что-то рассказал? – сглатывая ком в горле (овечья шерсть), спрашивает Джошуа. – Как вы что-то сжигали. – все еще спокойно отвечает Ли, не обращая внимания на мертвеца на лице Джису. – Но он ничего не рассказал полиции. Только мне. – По секрету? – Не совсем. Тогда Джун тоже растерялся, и забыл сказать об этом. Но он собирался сходить в полицейский участок, я ему хотел помочь, но понял, что не знаю, где он находится. Может, вы ему покажете, отец Джису? – Да, – растерянно кивает Хон, – конечно. Боже. Нужно прийти к Вону. Или к Джуну. Вернуться домой или в церковь. Джису совершенно растерян – ощущает себя одновременно призраком и мучеником, абстрактностью и мясом. Страх (за жизнь?) режет десна до крови. Хочется сбежать в лес и из города. Встреть(ся с) голодным херувима(ом). Чувствует как болит спина, словно он теперь на месте Сизифа. Сжимает на груди крест: спаси и сохрани. – Мне нужно идти, – сбиваясь говорит Джису. Торопиться к выходу. Быстрее бежать; куда-угодно. – Джошуа! – останавливает Сокмин, – Чего стоит бояться? – Людей. Джуна, – отвечает у порога Джису, – это он убил Ли Чана. 9. Джошуа просыпается из-за чьих-то криков. Кто-то прячется в темноте, раскинувшись по углам. Небо пасмурное, свечей поблизости нет, лампочка разбилась. Джошуа нервно дышит с кем-то в унисон. Закрывает руками уши – вот бы оглохнуть. Ослепнуть. Оказаться мертвым на несколько секунд и снова очнуться. Упасть в ледяную воду каменной реки и выжить – ожить, воскреснуть; не проломить череп, но всю жизнь бояться глубины, воды и человеческих рук за спиной. Иконы внимательно за ним наблюдают: каждая реакция, каждое действие, каждая случайная неотфильтрованная мысль – все знают и помнят: "захотелось умереть и ожить", "в углу кто-то прячется", "его убили в другой комнате". Джошуа считал, что если исповедоваться перед иконами, то Бог обязательно его услышит и простит. Надеялся, что мысли (случайные, как пулевые ранения; острые, как комплименты) никогда до бога не дойдут. Сейчас Хон раскрытыми от ужаса глазами смотрит на обезображенный труп Ли Чана. Без лица. Без глаз, ушей, языка. Наверное, зло так и выглядит. Прячется под кроватью и в углах, в темноте. Неосязаемое – оно все в подкорке мозга, травит царапины и ушибы, пробирается вглубь. От него лопаются черепная коробка и легкие – слякоть. Ли Чан беззвучно кривит рот, смотрит пустыми глазами, отсутствующим лицом просит спасти. Просит не убивать. Он слишком живой. Особенно для сновидений. Особенно для мертвых. Джису дрожит. Не дышит. Горло сковывает собственными руками – если убьет себя, то проснется. Убивать себя страшно даже в собственном неспокойном сознании – бог не простит, не мученичество. Убить Ли Чана? Убить его? Убить его? Убить? Мысли – бесконечный ворох; эхо реальности. Разбить бы себе голову, тогда он сможет продолжать существовать. Что-то больное теплится в груди. Липко (как рассудок). Убить человека – убить Бога в себе. Джису встает с постели, еле дышит. Подходит к Чану, который слепо тянется вперед, касается чужой одежды, замирает – словно взял надежду за руку. Хон опускает руки в чужие волосы, сначала гладит затылок, успокаивая – он священник, должен излечивать беспокойство и суету в душах. Чан аккуратно касается спасительной руки. Джошуа сжимает волосы в пальцах до онемения, тянет на себя чужую голову. Он не чувствует собственного сердца – страх сжирает; после него ничего не остается. Господи Боже мой, ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне. Бьет об пол. Разбивает нос. Передергивает. На досках остается кровь. В глазах ощущается острое безразличие. Нет ни страха, ни мыслей, ни ответственности – опустошенность. – И не попусти мне грешить пред тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен. Бьет еще раз – нужно убить, раскроить череп, выпутаться из вязи кошмаров, не запутаться в собственном сознании. Чан больше не сопротивляется: не хватается за чужие руки, не мычит, не пытается ударить в ответ. Джису не уверен, что тот в сознании. Что тот жив – он уже был здесь мертвым. В его снах погребенный человек в землю человек никогда не был живым. Джошуа распутывается пальцами из чужих волос. Вместо лица снова кровавое месиво. Надо позвать Вону. Вымыть комнату – придется долго проветривать от запаха чистящих средств. Труп нельзя оставлять в спальне: здесь иконы, они все видели. Перед ангелами на суде будет стыдно. – Не предай меня врагам моим, яко к тебе прибегох, избави меня, господи, ибо ты моя крепость и упование мое и тебе слава и благодарение во веки. Ли Чан лежит с разбитой головой у ног священника. 10. Библиотека – пустынная. Никого не видно. Дышится пылью. Тишина прорезает уши до крови: звенит, воет, кричит; слишком шумная для спокойствия, слишком тихая для того, чтобы сойти с ума – не хватает чьих-то голосов. Хотя бы одного. Джошуа обещал Сынгвану уйти ненадолго – надо сдержать и не задерживаться здесь. В библиотеке достаточно тесно. Стеллажи жмутся друг к другу. Книги старые, с пожелтевшими листами и потрепанными обложками – они давно потеряли уникальность и достоверность, но новые в Кёльгу завозят редко, и почти никогда они не доходят до библиотеки. Через разноцветные окна (как винтаж в церкви) не пробивается солнце – сегодня пасмурно. Свет в библиотеке слишком тусклый: можно различить цвет обложек, но не названия. Столы еле живые: исписаны, изрисованы, расцарапаны. На новые нет денег. Пахнет пылью и яблоками. Джошуа почему-то хочется застрять в библиотеке, потеряться среди стеллажей, как в лабиринте, хотя фанатом книг и ломающихся от тяжести и количества полок он никогда не был. Может быть, он задержится здесь на дольше в следующий раз, если будет. Хон направляется к полкам со словарями – они самые немногочисленные, сразу бросаются в глаза пустотой. Опускается, пробегая глазами по названиям: англо-корейский словарь, корейско-японский, англо-корейский с картинками, англо-корейский под редакцией... – Снова встретились, – ярко звучит из-за спины, слова вонзаются в сутулость (расправить плечи), – Не думал, что так скоро. Джошуа оборачивается. Глаза выкалывает – Джонхан сияет. Настоящий ангел. Джису все еще никак не привыкнет к такому свету и чистоте. В глазах словно иголки, но неожиданно от этого совершенно не больно. Скорее приятно – это как смотреть на яркие звезды; они часто завораживают красотой, как Джонхан, и как херувимы на картинах. Юн опускается рядом с ним, смотрит прямо – не на книги. – Что ищете? – Корейско-китайский словарь, – отвечает Джису. И тоже не может оторвать взгляд от лица напротив – слишком притягивает, слишком необычен для их города, порой слишком себе позволяет (оказывается невероятно рядом, на уровне доверия натянутой тетивы, слушает биение сердца, стремится обнять – оттого пугает). – Хотите поговорить с Джунхуэем? – Юн тянет руку за книгой, оказываясь достаточно близко, чтобы снова задеть чужое плечо. – Держи, – протягивает словарь Джошуа. – Это переиздание, в нем немного меньше информации, но зато исправлены ошибки. Что-то в лице Хона заставляет его добавить: – Я не буду лезть в твои дела. – Спасибо. Джошуа проходит к столу, включает зеленую лампу, доставая из кармана блокнот и ручку. Юн оказывается рядом. Стулья скрипят об пол. – Вы обещали не лезть. – Я некоторое время изучал китайский. С ним могут возникнуть трудности, я хочу помочь. – Ладно, – пожимает плечами Джису. Ладно, потому что он на удивление действительно не против. Не то чтобы это секрет, раз его знает Сокмин, значит, знают все. Это уже не секрет (и это была тайна Джуна, а не Джошуа), но если бы был им, то Джису все равно рассказал бы Джонхану – наверное, ангельская сущность внешность внушает особое доверие. Джошуа старается не отвлекаться на ангела рядом с собой. Старается не отвлекать его. Джонхан почти не двигается: застыл взглядом на запястье Хона (священник так и не понял, что привлекло внимание Юна), подперев рукой подбородок – словно статуя, очень реалистичная, хотя в Джонхане было слишком много сверхъестественного. Напоминает одновременно ангела и змея-искусителя. Он не задумываясь отвечает на редкие вопросы – словаря вполне хватает. Джису, наверное, мог бы даже ничего не спрашивать, скорее, просто хотелось проверить не спит ли Джонхан, дышит ли все еще, живет, зачем вызвался помочь. В какой-то момент Джошуа чувствует чужие глаза на виске, глазах, скуле; ощущает, как взгляд быстро скользит по губам, боясь остановиться на них. В горле непривычно пересыхает. Рядом с Джонханом постоянно как-то необычно. Каждый раз, когда Джошуа пытался осознать все связанное с Юном, то слишком глубоко погружался в (змеиный) клубок собственных хаотичных мыслей – терялся, забывался, молился. – Что у вас с лицом? – неожиданно в висок прилетает вопрос теплым дыханием. Он прикасается левой рукой к царапине под глазом, правой накрывает руку Джису, – Поранились. – Ночью не мог заснуть, – немного растерянно отвечает Хон (Джонхан снова слишком неожидан, сколько бы Джошуа не привыкал к нему), – решил погулять по лесу. Не очень аккуратно. Джонхан опускает руку к чужому затылку, путается в отросших волосах, в воротнике рясы, в чем-то слишком личном во всех своих жестах. Микрокосмическое расстояние между ними вмещает в себе электрический ток, северное сияние-замыкание, мягкость перьев (немного жаль, что у Джонхана все же нет крыльев). Между ними столько всего, словно пустоты совершенно не существует. Не здесь, не сейчас, не рядом с ними. – Прихожане не задают вопросов? – Сегодня пока что ни одного не было. – А Сынгван? – Он впринципе не любит задавать вопросы. – Джошуа склоняет голову, сильнее открывая шею. Юн холодит пальцами кожу. Договаривает, – Знает, что на все воля Божья. – Я тоже не должен задавать вопросы? – Вы можете спрашивать у меня что-угодно, – отвечает Хон, – говорить мне все ваши мысли и сомнения. Вы... – Джошуа останавливается, когда Юн приближается слишком близко, тревожа личное пространство до щекотки и перезвона в ушах; почти щека-к-щеке. – Наверное, я слишком многое вам позволяю. Джонхан отстраняется неожиданно резко, так катана разрезает воздух и тела. Чужие пальцы больше не морозят кожу, чужая близость больше не согревает и не волнует внутреннее море. – Извините. – Ничего страшного, – успокаивает Джису. Он закрывает блокнот, возвращает словарь обратно в руки. – Спасибо большое за помощь. Мне нужно идти. Библиотека провожает расстройством: Джонхан впервые не знает, куда себя деть. Джошуа все еще не понимает, как себя вести рядом с единственным ангелом в их городе. Разваливающееся разноцветное здание остается за спиной. Хон прикладывает к груди руку (очень знакомый не его жест), чтобы ощутить сердцебиение – ему все время казалось, что он не дышит, что постепенно перестает существовать: так все застывает внутри, когда загадываешь желание. Джису тогда загадывать было нечего, возможно, только чтобы все быстрее прекратилось или не заканчивалось никогда. После каждой встречи с Юном остаются странные ощущения. Джису не старается к ним прислушиваться. Нет времени. Ему нужно спешить к Сынгвану. Но почему-то следующего столкновения с Джонханом Хон впервые ждет – хочется скорее оказаться ближе к катастрофе. 11. Крыльцо сегодня пустое и темное, с него пропали даже полки с книгами, лампочка перегорела. Клумбу под ним заливает свет от яркой (как Джонхан – он неожиданно п(о)рочно селится в мыслях) луны. Джошуа поднимает голову: полнолуние. Сокмин бы сейчас рассказывал про оборотней и ведьм в европейской культуре (и что-то про бар у Сатаны, наверное). Джису долго стучится в дверь, словно по крышке гроба – звук глухой; пусто. Кажется, что уже никто не откроет, и Хон готов уйти, перенести разговор на следующий день или надеяться, что все обойдется: наверняка Вону не поверит в то, что Джошуа может жестоко убить человека, ну, правда, какой из Хона убийца? Смирится не получается. С Джуном нужно поговорить: море в груди неспокойно. Джису может зайти позже, когда-угодно, потому что знает, что Джунхуэй почти всегда дома и теперь редко выбирается на улицу, хотя все лето не вылезал из леса и постоянно копался в земле (что-то по работе, кажется – так говорил Сокмин, но Хон никогда не вдавался в подробности и почти не вслушивался). Дверь скрипит, царапая деревянный пол под ногами – его шатает, как корабль во время шторма. На крыльцо и Джису падает желтый искусственный свет, струящийся из прихожей, перекрывая полнолуние. Джунхуэй выглядит помятым и заспанным. Пока не особо понимает, кто стоит перед ним, но Хон успевает призраком зайти в дом – пока никто из них не передумал. Осенний холод заставляет Вэна быстрее прийти в себя, очнуться и испугаться. – Священник, – произносит на выдохе. Джунхуэй выглядит напуганным и растерянным: прерывисто дышит, глаза мутнеют – туман; выворачивает себе запястья наизнанку. Если бы под рукой оказался нож, он бы вонзил его себе в глотку. Джошуа полностью понимает Вэна, потому что боится так же, потому что трясет Хона сейчас по тем же причинам, что и Джуна. Они почти ненормально боятся друг друга: внутренние органы перемалывает, орга́нные кости переламывает. Оставаться с убийцей в одном доме жутко. Особенно в собственном: тяжело представить, что в ту ночь пережил Ли Чану. Джошуа чешет шею, там, где несколько часов назад Джонхан морозил кожу своей ладонью. Цепляет пальцами цепочку, на которой висит крестик. Словно это поможет почувствовать присутствие ангела рядом с собой. И почему-то это действительно успокаивает: либо самовнушение, либо вера. Но Джису перестает бояться. В следующий раз (если будет) он поблагодарил Юна. Просто; за все. Джун перед ним напоминает загнанного волками оленя – такой контраст. Он впивается ногтями во внутреннюю сторону ладони, второй рукой сжимает ткань помятой кофты. В его глазах читается та же мольба, что и у Ли Чана: просьба не убивать – как будто Хон способен на такое. – Вы верующий? – спрашивает Джису. – Нет. "Успокоить некем" – понимает Джошуа. И идет на расстрел. – Я не убийца, Джун, – спокойно говорит он, качая головой. Протягивает ему записку, на которой по-китайски написал просьбу не идти в полицию и не давать показания против священника. Почерк неаккуратен: Хон никогда не писал по-китайски. Джунхуэю нужно минут пять, чтобы разобраться в иероглифах Джошуа. Хмурится. – Я уже разговаривал с полицией, – подбирая слова и делая паузы, говорит Джун, протягивая записку обратно Джошуа. – Ты уверен, что видел именно меня в тот день? Я в это время всегда нахожусь в церкви. Джунхуэй ненадолго задумывается, отводя взгляд в сторону и снова цепляясь руками за одежду (как спасение утопающего). Джису кажется, что время превращается в резинку, которую можно растягивать бесконечно долго. Он ищет глазами часы на стене: прошло не больше минуты. Наверное, ждать Страшный Суд так же (у)томительно. – Это были вы, – уверенно отвечает Вэн. – Джун, я священник. Я не могу вредить людям. – священник делает шаг вперед, ближе к Вэну, как будто это заставит его лучше понимать то, что говорит Джошуа. – Может ты с кем-то спутал меня? С Сокмином, например? – Сокмин бы никогда... – Откуда ты знаешь? – перебивает Джису. Внутри взрывается петарда, извергается вулкан, искрится фейерверк, от раздражения органы чешутся – хочется вспороть живот и залезть двумя руками в нутро, выпотрошить, вшить в себя новую личность. Вскрыть себя перед кем-то (не Джуном, но может быть перед Джонханом). Как жертвоприношение богу или ангелу: отдать беспокойную душу даром. – Ты солгал, Джун. – Нет, – нервно качает головой Джунхуэй, – я точно видел. Минхао верит мне. Джису почему-то сильнее раздражается, как гроза – в груди болит сердце. Джунхуэя не мог успокоить даже Минхао. Он уже успел все рассказать Сю. Почему не Вону? Чон лучше, он ведет дело, он должен... думать больше не получается или не хочется. Священник с хрустом сжимает кулаки, будто хочет выломать себе сегодня все кости. Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить. – Ты солгал человеку, который тебе доверяет. Ты лжец. – холодно произносит Джису. Комната в сознании сужается до неприятной тесноты: наверное, Вэн очень хочет прогнать священника из своего дома. – Я не вру! Вы горели... – Джун ошибается, запинается, пытается подобрать правильные слова, – вы сжигали свою одежду. В лесу. Я видел. Джошуа замирает статуей Сатурна, пожирающего своих детей. Хочется проклинать Джуна, но Хон не знает ни одного проклятия, в голове бушуют только молитвы о спасении. (чьем?) Хочется поскорее закончить и уйти отсюда. Остаться победителем, оставить побежденных (-поверженных). Добиться своей цели: убедить Джунхуэя (или себя) в том, что Джису никогда не смог бы совершить убийство. Напоминает сам себе: я священник, я помогаю людям, наставляю на истинный путь, говорю с ними о Боге и об их грехах. никогда о своих: их много, их нет, их не может быть, они есть – хочется схватиться за голову, сжать в руках, чтобы лопнула осинным гнездом, чтобы мысли раскидало по стенам вместе с кровью, чтобы Джун испугался еще сильнее. – Ты должен отказаться от своих показаний, – говорит Хон, – Ты соврал Сокмину и Минхао. Джошуа продвигается вперед, забивая Вэна в угол. Забивая слова в него, как гвозди. Не разбирает: верят ли ему или нет. Но уже как будто бы все равно: в замыслах остается только одно желание. В венах пульсирует. Чувствует себя странно: он никогда не был настолько злым, что хотелось убить человека. Хон бы не смог. Конечно не смог, он человек божий, религиозный, раскаивающийся; и то, что такие идеи помещаются в голове и повторяются, как на сломанном радио в доме Вону, его пугает так же, как он сейчас Вэна – хочется забиться рядом с ним, под крышку пола, и остаться там навсегда: не в этом доме, под ним или под любым другим. – Меня никогда не было в лесу, ты точно это знаешь! – Я точно знаю, что были! Джису сердится сильнее, почти до помутнения рассудка: вырвать бы Джуну язык. И глаза – может быть, станет меньше бояться и ощущаться зудом на одежде, коже и зубах. Он бьет кулаком в стену, рядом с головой Вэна, почти задевая ухо. Джунхуэй зажмуривает глаза, пытается вжаться в подлокотник дивана, хочет оказаться дальше от Джошуа. Если бы он мог, то сбежал бы, но священник преграждает дорогу. Джуна трясет: были бы рядом Сокмин или Минхао (он полицейский, у него может быть пистолет, он обещал защитить Вэна; телефон далеко, Джун не может позвонить). Хочется, чтобы рядом оказался Минхао, ну, или хотя бы кто-нибудь, кто не Хон Джошуа. Кто-угодно, пожалуйста, он не хочет, чтобы с ним сделали то же, что и с Ли Чаном. Ураган рядом неожиданно прекращается. Магнитная буря не прижимает к полу, не давит на грудь, не разбирает ребра на конструктор. Дышать становится легче – дышать теперь получается. Страх испаряется почти так же быстро: кажется, что Хон Джошуа никогда не был чем-то большим, чем фантом, призрак или кошмар. Что он никогда не был телесным и осязаемым; человеком. Когда Вэн снова открывает глаза, то видит напряженную спину Хона рядом с входной дверью. Джошуа оборачивается и что-то внутри Джуна обрывается: он не верит в дьявола, но кажется, что видит сейчас на месте священника именно его. 12. Можно затеряться в тумане. Случайно провалиться в ловушку, наступить в капкан – охота здесь редкость, чаще всего получается поймать людей (сначала напуганных до смерти, сейчас привыкших). Корни под ногами сплетаются в нервный узел, неприятно застрявший в горле. Воротник рясы впивается в кожу иглами. Плохой сон чешет глазные яблоки – Джошуа ощущает себя открытым переломом, сотрясением, непрекращающимся кровотечением. Туман можно потрогать (недостаточно плотный, но все равно осязаемый, Чон говорил, что его не видно на старой камере, которую дарили родители, когда-то слишком давно, потому что так же давно не живы). Прерывистый туман напоминает дым, когда Вону курит, только пахнет не ментолом с ягодами, а сырыми сгнивающими листьями и вскрытой землей. К нему можно дотронуться, как до горящей свечи и бенгальских огней – обожжешься, придёшь в себя, обожествлишься. Джошуа бесконечно про себя считает апостолов: двух не хватает. Читает молитвы. Просит прощения. Чувствует беспокойство – из-за него жутко некомфортно. Хочется вылезти из своего тела и ощущений, лишь бы больше не испытывать его; скинуть кожу, перестать существовать, стать кем-то другим, но не человеком. Поэтому он сейчас сбежал из собственного дома и не может вернуться в церковь. Он внимательно следит за небом: светает; бог так и не появляется. Никак не напоминает, что он все время рядом (с ними). Сними Джису крест с груди, и нет больше ни бога, ни веры, ни религии, ни покаяния. Рассвет медленно и жестоко наступает на полы рясы, пытаясь стянуть ее. Крылья ангелов туманов накрывают глаза – хотят что-то спрятать от него. В голове резня. Мозг – пшеничное месиво от мыслей-пил. Убивает каждая: священник не должен не допускать ни одну, но с Джошуа что-то не так. Давно что-то не так. Возможно, с самого начала. Когда над головой начинают чаще пролетать птицы, Джису понимает, что пора возвращаться. День недели забывается, но он помнит, что сегодня в церковь должен прийти Вону – и в груди разливается тепло. Хон постоянно вспоминает тот тревожный день, в котором познакомился с Чоном, благодарен за то, что они до сих пор рядом друг с другом: все еще потерянные в непонятном мире, но вместе переживать как-то проще (бога в сердце и креста на груди не хватает). Если бы Джису оступился, Вону бы протянул руку. [ с пистолетом или для помощи ]. Вону бы снова оказался рядом: то ли он притягивает неприятности, то ли они его. Лес скульптурой обреченности остается клеймом на спине. Домой он заходит ненадолго – хочет встать на колени перед распятием. Молча прожигает взглядом собственные ладони; они прозрачные, через них просвечивается бренности образов и личностей, вечности греховности и добродетели. Голова снова забивается ненужными мыслями. Было бы проще, если бы он потерял возможность думать: рефлексия не травит душу, идеи не простреливают виски (чужие). Джошуа идет в церковь (в первую очередь к Сынгвану и Вону) по привычным путям. Спотыкается, но под ноги не смотрит. Сегодня дороги неожиданно оказываются запутаны. Джису проходит мимо дома Джуна. Тормозит рядом. Потому что цепляется взглядом за спину Вону на разноцветном крыльце. Внутри разрастается тревожное удовлетворение, о котором он старался ни разу не думать. В напряженных плечах Чона священник чувствует что-то беспокойное и нехорошее. Как будто на фотографиях выжигали лица, ломали птицам крылья, сворачивали шеи жителям Кёльгу – их сразу же записывали в мученики, но забывали потом о них говорить. Почему-то страшно. Джошуа старается не думать и игнорировать пули-мысли (мысли-осы), но как же больно они бьют по вискам. Обращает внимание на цветы и заторможенно понимает: все завяли; впервые. Ряса шуршит в ногах. Под подошвой скрипит земля от бессилия. Он оказывается рядом с Вону слишком резко. Не успевает обрадоваться ему и поздороваться, сразу же спрашивает: – Вы задержали его? Вырезанная из икон с нимбом голова раскаляется вместе с лихорадкой во всем теле. Хону нужно быстрее услышать ответ. Знает, что был прав, предупреждая Сокмина: Джунхуэй убийца, у которого в доме спрятано непорочное зло Ли Чана. Знает, что сегодня будет просить бога не поступать ни с кем из них слишком жестоко. Что когда вернется, поднимает с пола упавшую от ужаса икону. У Вону кинжальный взгляд. Чон напоминает осеннее небо, затянутое шквалом и (у)грозой собственному нутру. Нежелание спать, чтобы не видеть снов, отражается в усталости, которая накрывает глаза беззвездной синевой. Неспособность толковать правильно библейские сюжеты заставляет жить подбитой птицей с переломанными крыльями, выкрученной шеей и кровавой открытостью: – Джун повесился. Вону говорит так, словно бьет под дых. Горло действительно сжимает спазмом, солнечное сплетение болит от химических ожогов и бесконечно разрастающихся черных дыр. Луговая грудь, оплетенная волчеягодником и гастролобиумом, болит параличом. Смерти продолжают преследовать. Джису задыхается: от дымного тумана, от ментоловых сигарет, от костров над небом. От новой могилы за кладбищем. У Джошуа дрожат руки. Выламывает кости от судорог. Он падает на пол рядом с разбитым Минхао, который сейчас не в этом мире, но близкий к Богу. Только сейчас замечает рядом с Сю накрытое черной тканью тело и ладонь криминалиста на лбу покойника (Хон ни черта не видит, но догадывается). Чтобы посчитать всех самоубийц в Кёльгу не хватит ни одного числа. Чтобы осознать каждую смерть и пережить ее, не хватит и тысячи лет. Джису не смог бы смирить с бессмертием (которое осталось в Эдеме): даже если люди не будут умирать, они не смогут жить в мире. Если не будут умирать люди, будет умирать архитектура, искусство, наука и природа – и все с помощью людских рук. Джису слишком ярко осознает: бессмертие – бесконечные страдания. Никакого самопожертвования для жизни в рае. Никакого покаяния, потому что с бессмертием никогда не будет ни райского сада, ни вечного покоя. – Он говорил, что ему страшно, – Минхао исповедью разрезает свистящую тишину. – Я сказал, что помогу. Я не знаю что, но что-то должен был сделать, чтобы Джун сейчас был жив. – своей откровенностью Сю распарывает зашитые шрамы и кристаллический воздух хмурого увядания на полотнах впервые настолько кровавой осени. Джошуа осознает еще ярче: он виноват. Джунхуэй бы никогда не забрал у себя жизнь (чтобы в итоге ее никому не отдать), если бы Хон вчера не ломал Вэна так сильно. Джошуа пугается: ломал его и не осознавал. Джошуа боится самого себя. Чтобы довести человека до веревки, нужно достать веревку и завязать петлю на шее. Джису сделал это почти что собственными руками (и осознанно) – только табуретку из-под ног толкнул Джунхуэй, как контрольный. Глаза покрываются паутиной: он теперь грешник, и никогда – святой. [ Душа за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу ]. Признаваться в этом больше никому не хочется. Был бы в Кёльгу еще один священник, Хон пошел бы на исповедь. Был бы в городе еще один убийца, Хон попросил бы убить его. Сейчас он может только молиться и просить прощения. Уйти отсюда навсегда. Отдать Джуну свою жизнь – фантастика, которая перемалывает зубы своей ирреальстичностью. Чудо есть, бог не оставил их наедине с серой реальностью, но забрать себе чужую смерть все еще невозможно. Его выворачивает собственной добродетелью; тошнит от самого себя. Хочется попросить Минхао ударить его, избить, застрелить, отрезать руки и оставить себе, как трофей. Оставить тело для вскрытия: Джису нет бога в сердце, среди органов не спрятано распятие, в сквозных легких кровоточат нарциссы. Сидеть рядом с раскаивающимся Минхао и мертвым Джуном, спрятанным от живого мира, оказывается слишком лицемерно. Он не может подобрать ни одного слова для Сю, не вспоминает ни одной цитаты из библии, не понимает, что еще может сделать в этой ситуации, кроме как сбежать. Джошуа шатает до самой церкви. Появляться там теперь почти богохульно, но нужно: Свечи Джуну. Икона Божией матери для раскаяния. Распятие для (само)убийства агнцов. Спрятать собственную душу за алтарем. Джису выбирает врать до конца – оставаться наместником Бога в чужих глазах; быть абсцессом на морали. Не прийти на тайную вечерю и остаться отверженным. Хон зачем-то выбирает простить себя: наверное, потому что Кёльгу нужен священник; потому что Вону нужен отец Джису; потому что Сынгвану нужно на кого-то равняться; потому что Соджон по вечерам нужно с кем-то разговаривать и учить молитвы. Успокаивается слишком быстро, и тело перестает ныть. Джошуа выворачивает из себя все хорошее, что мешает. Но глаза Вэн больше никогда не откроет. 13. У Джунхуэя были бесцветные глаза. Он сжимал ладонями горло и не мог говорить. Пытался снова себя задушить и не просил помощи. Он сидит в том же углу, что и Ли Чан несколько дней назад. Выглядит спокойнее, чем вчера в своем доме. Выглядит мертвее, чем сегодня утром на крыльце. Но все еще осязаем, все еще человечнее почти всех, кто живет в Кёльгу. Джунхуэй – язва на мертвом (убитом?) теле; волчьи ягоды и галлюцинации. Джунхуэй – труп в морге, который скоро кремируют. Тогда какого черта он сейчас травит чужое сознание, доводя до сумасшествия? Джошуа вжимается спиной в стену: дальше от Вэна, дальше от смерти. Смотрит перед собой затравленным взглядом, бьется затылком, пытаясь прийти в себя. Шепчет молитву Богородице. Закусывает внутреннюю сторону щеки до крови. Делать себе больно никогда не нравилось, но по-другому из кошмара выбраться не получается. Сейчас выбраться никак не получается. Он больше не будет убивать ни во сне, ни Джуна. Надо позвать Вону: пусть заберет Вэна, пусть казнит его, посадив на электрический стул за убийство Ли Чана. Пусть снова останется рядом и, преодолевая любовь или боязнь прикосновений, сожмет в ладонях трясущиеся пальцы Джису, как во время первого отпевания, после пожара в старом доме и тогда, на допросе. Надо сходить к врачу: не вдаваться в подробности, вымолить лекарство от сна и мертвецов. Вместе с ударом об стену в голову ударяется потрясающая в своей ненормальности мысль: хочется оказаться рядом с Джонханом. С ним волнительно, но всегда спокойно – Юн всем своим существом накрывает Джису, как одеялом. Прячет от мира в своих руках, гладит по спине, отвлекая от самоубийцы рядом с ними, слушает сердце и понимает все мысли и чувства Хона по пульсу на вывернутых запястьях (так проще ощутить удары). Хочется столкнуться с Джонханом и вызвать цунами. Пережить конец света, держась за руки с ангелом. Хочется вжаться в его одежду или ладони, оставить ему в дар всего себя и снова ощутить себя человеком. Бог больше не помогает. Пожалуйста, убейте Джнуа. Джунхуэй уже мертвец. Он не может убить себя еще раз, но отчаянно пытается это сделать в доме Джису. Совершает собственное жертвоприношение прямо перед ним – то, что Джошуа никогда бы не сделал перед Вэном. Джису трясет, как во время землетрясения. Затылок болит и кровоточит: чувствует, как ткань на спине насквозь промокла и прилипает к коже и костям. Как в окна бьются ангелы и сворачивают себе шеи. Как в соседних комнатах падают иконы. Как с распятия пропадает Иисус. Армагеддон начинается с его дома – с него самого. И, кажется, больше ничего не чувствует. Нет страха. Серафимы уже не сжирают его нутро. Нет тревоги (из-)за Джуна. После сильных эмоций наступает апатия, после сильных потрясений – катарсис. (очищение через страдания, спасение через погибель). Джошуа сжимает кулаки и чувствует, как веревка царапает кожу ладоней. Видит, как петля на шее Джуна затягивается сильнее. Он снова делает это. Жалость к себе душит. Просить искупления теперь будет бесполезно. Джису резко тянет веревку на себя – Джуна вздергивает. Спинной хребет ломается. Кости – насквозь. Хон смотрит, как снова совершается убийство, казнь над телом за убийство Ли Чана, которого он убил несколькими ночами ранее. Никакого божественного света во тьме нет и не будет: от него отвернулись. Как давно? Джису сжимает челюсть до крошащихся в звездную пыль зубов. Сейчас его не съедала ни вчерашняя злость, ни постоянный страх, ни осторожно зарождающаяся после Джонхана нежность, но отчего-то хотелось разбить себе голову: наверное, от осознания. Лучше бы Джошуа тогда сгорел вместе с собственным домом. Лучше бы утонул в детстве. 14. Отец Джису впервые утром не надевает рясу. Не встает на колени перед распятием, не произносит молитвы. Впервые в голове настолько пусто, что хочется засунуть во внутрь хотя бы фантики от конфет или булавки, а еще жемчуг, монеты, конфетти, иголки с нитками, перья из старой подушки, пружины, спичечные коробки – все, что обычно валяется в карманах, чтобы забить череп до взрыва. Он достает из комода мятую рубашку и грозовое смятение, натягивает на прозрачное тело с просвечивающимися венами. Забывает причесаться, но долго чистит зубы до кровоточащих десен и не может оторвать взгляд от зеркала, всматриваясь в свое лицо и не узнавая его: глаза потемнели-покраснели-помутнели, лицо осунулось и побледнело, как полнолуние, он теперь выглядит как "Крик" Эдварда Мунка. Не прикасается к зеркалу, но отражение неожиданно расходится паутиной. Джошуа отшатывает, как от сгустка тьмы в углах спальни и безверья в душе (так выглядит Дьявол) – испугался. Боже, страшно. В доме происходит слишком много ужасно тошнотвороного: убийства, падение икон, кошмары, разбитие зеркал. Пока бреется, несколько раз режет щеки, как будто впервые взял лезвие в руки. Чувствует неприятную слабость: бритва бьется об раковину. Джошуа пусто смотрит в слив. Включает воду, опуская к ней голову: морозит лоб; волосы промокают, ресницы слипаются. Ванна за спиной остается больничной палатой с умершим пациентом. В прихожей лопнула осень: к полу прилипли листья, по стенам стекает гнетущее и мертвое (каплями по его лицу). Хону кажется, что кто-то ходит по дому вместе с ним. Он ложится на пол, прислушивается к шуршанию под половицам, и, на самом деле, ничего не слышит. Дом мертвый: здесь два трупа. Джису затягивает шнурки на обуви и оставляет куртку на вешалке. Петли входной двери скрипят вместе с осознанием, что еще он не заправил кровать и пил холодный чай, потому что забыл вскипятить чайник. Какое странное ощущение-смятение: с ним никогда такого не было и никогда больше не будет – надо бы запомнить каждую деталь (разбитый подоконник, догоревшие свечи, взорвавшаяся розетка). Ветер свистит сквозь ребра. Джису не ощущается холода, только пустоту, изгрызающую легкие, и медленно бьющиеся сердце, кажется, что скоро остановится. Он прокручивает в голове очень старые воспоминания о невероятно далеком детстве с живыми родителями, переполненном Кёльгу, первой жвачкой, колючими свитерами, кассетами с песнями AC/DC и Хансолем. Тогда было проще: Джошуа был ребенком, который еще не успел близко столкнуться со смертью, которому не снились кошмары о том, как он убивает людей, и который еще не начал чувствовать себя разбитой фарфоровой вазой и сгнившим куском мяса. Внутри невыносимо тяжело, словно к шее привязали камень, а на грудь положили все грехи, в которых надо покаяться. И снова толкнули вместе со всем этим в реку, чтобы теперь он точно не всплыл, не выбрался и остался на дне захлебываться, путаться в водорослях, паниковать от страха в мутной темноте. Джошуа не знает, как выбраться из этого отчаянного страха и вины, но знал, что можно о них забыть; всего на какое-то время, но потом он даже имени своего не вспомнит. Насколько же низко он падет, как долго еще будет себя разрушать и сможет ли дальше быть священником? Траурная осень обнимает за плечи, целует выстрелом в висок, лезет в нутро руками ангелов, чтобы найти сердце в декорациях готики, разбивает тяжесть на груди. Он проходит призраком мимо пустого дома с разноцветным крыльцом. Внутри стонут херувимы – Джису их затыкает. Хочется ничего не чувствовать. Хочется убить в себе все оставшиеся эмоции и бога – он так и не смог ни разу остановить и образумить Джошуа, даже сейчас, когда он собирается потерять в себе личность и человечность. Джису никогда не пил, но сегодня хотелось довести себя до беспамятства. Чтобы не думать о Ли Чане, о Вэн Джунхуэе, о боге и тем более об ангеле, который в последнее время слишком часто встречается со священником и все реже покидает мысли (с ним бы стоило поговорить и узнать, чего он хочет от Хона). Джису знает, что рядом с брошенным многоэтажками есть район Повиновения. Знает, что Вону не любит туда соваться и впринципе говорить о нем: еще где-то полгода назад там незаконно торговал оружием Чхве Сынчоль, пока Вону не посадил его. Чон немного привирает каждый раз, когда говорит, что преступления в Кёльгу – редкость, потому что почти все они всегда происходят в районе Повиновения (ироничное название, но людям нравится). У жителей Кёльгу и безбожников из района Повиновения было что-то типа договоренности: не лезть друг к другу без надобности. В Повиновении могли (не)случайно зарезать, в Кёльгу – арестовать или затоптать (тоже случайно). У Джису была почти что острая необходимость. Их город трещал по швам и разваливался, здесь постепенно заканчивались товары, закрывались магазины и кафе, про бары он не слышал уже много лет. Но алкоголь всегда был в барах. Бары были в районе Повиновения. Круглосуточные. Джошуа не очень хорошо помнит дорогу к нему: он оказался рядом, когда ему было лет шестнадцать-семнадцать. Не специально. Искал Хансоля, кто-то из взрослых сказал, что видел его здесь. Сердце тогда кошмарно сдавилось, потому что не было в то время женатых на работе полицейских по типу Чон Вону, который бы старался прекратить праздношатающиеся жертвоприношения в (не)Повиновении. Многоэтажные дома все еще были заселены, но постепенно пустели – каждый день домой возвращалось все меньше голов. Джису боялся тогда больше, чем во время обнаружения трупа в своем доме или посещения мертвецов в его снах. На них страха почти не осталось – все отдал Хансолю. Он вспоминал наставление мамы: не теряй Хансоля. "Особенно в Повиновении" – добавлял Хон, подходя к нему. Район почти не отличался от остального города, но было в нем что-то зловещее и трущобное. Джошуа молился о том, чтобы Хансоля там не было – зря. Надо было сразу его предупредить, чтобы не убегал далеко, чтобы не оказывался рядом с серыми домами, которые даже не пытались разрисовать; надо было раньше прислушаться к тишине и понять, что Хансоля рядом нет, давно нет; надо было сразу же спрашивать у взрослых, а не пытаться искать самому. Хансоль в тот день оказался слишком рядом – внутри. Джису вытаскивал его с того света с лезвиями в карманах и насквозь пробитой ножом ладонью. И дырой в животе. Он умер от потери крови до того, как Джису успел дотащить его до больницы. Вся куртка на спине была пропитана чужой кровью. Долго мылил руки, скорее для того, чтобы содрать с них кожу – как наказание для себя. Зубы болели от того, как сильно Джошуа их сжимал. В груди болело сердце за Хансоля и за маму. В этот раз с того света вытаскивать придется Джису. Но некому – никто не пойдет искать тело священника в районе Повиновения. "Не теряйте Хансоля" – напоминает себе Джошуа, когда проходит мимо серых призрачных домов к ярко-кровавым зданиям в Повиновении. Здесь неожиданно оживленно, как во время праздников. Ему предлагают погадать, пытаются залезть в пустые карманы, с разных сторон уличные музыканты наполняют каждый угол. По сравнению с этим оживленным районом, Кёльгу можно считать мертвым, и даже не призраком. Кажется, что пока весь город вымирает, Повиновение каждый день перерождается. У Джошуа даже дыхание перехватывает от этого осознания. Бар он находит быстро – заходит в первый попавшийся. Высокий охранник с именем "Сунен" на бейдже даже не обращает на него внимание. Внутри не особо много посетителей, плохое освещение и сильно пахнет алкоголем – голова кружится. Джису садится за стойку, привлекая к себе внимание бармена, которого зовут Джихун. Он откладывает бокалы и наклоняется к священнику, натягивая на лицо любезную улыбку. – Что будете пить? – По вашему желанию. – Впервые здесь? – Да. – кивает Хон и зачем-то снова озирается, проходит взглядом по всему бару, задирает голову к потолку. Пустой. Почему-то он ожидал таких же росписей, как в церкви, хотя понимает, что такое невозможно и нелогично. Стены тоже непривычно пустые: ни одной картины, никаких узоров, совсем не за что зацепить, кроме странных форм бутылок за спиной бармена. Хону хочется быть таким же пустым внутри, хочется впитать атмосферу этого бара и может тогда ему больше не нужно будет ни за что раскаиваться – сомнительная терапия, от которой Джошуа не хочет отказываться: в нем бьется ненормальное желание опуститься на дно, даже пусть это будет дно реки, только теперь не кто-то другой его толкает, а он сам. Наверное, равносильно самоубийству, которое Джису, если честно, уже не так сильно боится, но перерезать себе вены все еще не хочется. Когда Джошуа возвращает взгляд к стойке, Джихун ставит перед ним стакан с чем-то красным. – Кровавая Мэри? – догадывается Джису. На самом деле, это просто единственное название, о котором он слышал. – Кровавая Мэри, – кивает Джихун. – Она сейчас на пике популярности. Октябрь заканчивается. Ага, Сокмин снова будет пересказывать страшилки, жарить тыкву в остром соусе и украшать крыльцо. Никто за конфетами, конечно, не придет, но Ли будет изображать призрака: ходить по улицам и пугать свои присутствием (он добрый, но жители к нему не привыкли). Кровавая Мэри обжигает рот и горло до волдырей. Джису кривится – алкоголь необычный, он даже со стола у взрослых ни разу не пытался стащить рюмку с соджу, – но ему нравится: мысли в голове перекрываются шумом. – Как вам? – Нравится эффект, но не вкус, – признается Джошуа. Бармен снова достает какие-то бутылки, Джошуа не успевает читать названия на этикетках, смешивает содержимое ловкими и быстрыми движениями, наверняка, давно здесь работает. На стойке оказывается новый бокал с лимоном и мятой. – Могу я вас попросить периодически спрашивать, как меня зовут? – говорит Джису, прежде чем взять бокал в руки. Джихун пожимает плечами: – Конечно. В этот раз язык взрывается. Кисло, горько и газировано, как детские игры на выживание: когда змея поедает ласточкиных птенцов, когда цветок гибискуса расцветает, когда толкают в реку в обрыва. Немного штормит: шуршат мысли, как мыши. – Как вас зовут? – спрашивает бармен. – Хон Джошуа, – священник придвигает бокал и просит повторить. Мысли постепенно рассеиваются, как туман, тело тяжелеет, но Джису все еще пытается держать спину ровно и не биться лбом об блестящую от чистоты стойку. Хочется спать, и сыграть в русскую рулетку, и петь, но Хон не знает ни одной песни наизусть, даже мелодии не может вспомнить. Ему все еще задают вопрос: – Как вас зовут? И он каждый раз отвечает: – Хон Джошуа. – и имя звучит, как отче наш. Неприятно получается оставаться в помутневшем сознании: он продолжает рассказывать Джихуну молитвы наизусть. Но в голове больше не было образов мучеников, святых, Вэн Джунхуэя и Ли Чана, лицо которого он никогда не видел. Теперь даже не мог вспомнить, кто его бог и кому пытается молиться. О ком он рассказывает сейчас Джихуну? – И вам он нравится? – спрашивает бармен. Поясняет, когда встречается с запутанным взглядом священника, – Хани. Извините, полное имя не запомнил, вы произнесли его один раз. – Джонхан, – тут же напоминает Джису. Кажется, единственный, кого он еще не забыл, но очень хотел. Сколько нужно выпить, чтобы не вспоминать про одного особенного ангела? Джошуа задирает голову, пока снова выпивает все содержимое бокала, и застывает глазами на потолке. Удивительно, но теперь там летают ангелы, черт бы их побрал. Бьются крыльями, врезаются в стены, сворачивая шеи, как птицы. Падают, не в ад, но замертво. Так умирает вера. Хансоля все же нужно было не терять. Он слишком резко возвращает бокал на стол: он трескает. Слишком резко опускает голову: шею неприятно щемит. Джису понимает, что ему одновременно очень хорошо и очень плохо. Хочется спать. Надо найти Хансоля. – Как вас зовут? – Шуа, – еле двигая губами, шепчет Хон. Джихун наклоняется ближе: – Что? – Шуа, – еще тише проговаривает и не понимает, что именно говорит. Не понимает, что ему говорят. Он опускает руки в пустые задние карманы брюк. В передних находит несколько сильно смятых купюр. Ему кажется, что он слышит звон монет в ушах – так пытается заглушить разум, который напоминает ему, что он священник, что за все нужно платить, что за него (и за них всех) умерли не для этого. Добродетель в нем должна разрастаться не доброкачественной опухолью. Хон оставляет деньги на барной стойке ряжом с полупустым стаканом. – Этого не хватит, – качает головой Джихун. Джису проводит ладонью на лицу. И ничего не понимает. В голове шумно, в горле сухо. Из-за звона в ушах он не слышит, что ему говорят. Перед глазами все плывет, лицо бармена больше не видно, как... как еще у какого-то человека, у которого никогда не было лица, или оно когда-то было. Джошуа не может вспомнить. Но вспоминает, что когда нас на спине кровоточащего Хансоля, он говорил ему: "Шуа, спаси меня. Шуа, не убивай". Вот оно тщательно забытое воспоминание, которое выползает наружу, пока он пытается забыть все, что происходит с ним сейчас. Даже не знает какой из этих кошмаров лучше и забыть который из них было приятнее. Руки снова начинают дрожать. – Сунен, выгони его. Джошуа пытается сфокусировать взгляд. Но не видит ни лица Джихуна, ни лица Сунена. Ткань на шее натягивается. Кто такой Сунен? – Не трогайте, – слабо сопротивляется. Его роняют на ступеньки. Пинают в ребра. Осенний холод пытается пробиться под кожу, но Джису не чувствует его. Но чувствует, как загинается от боли. Встать с земли получается ни с первого, ни с третьего раза. Одной рукой держится за стены, второй обнимает себя за талию. Кажется, что сердце стучит где-то в кишках. Запоздало вспоминает, что у пьяных людей приступлено чувство боли, почему тогда ему так тошно? В какой-то момент перестает понимать, где он и как найти отсюда выход. – Шуа? – шелестит сзади знакомый голос, прям в спину, как кровоточащий Хансоль много лет назад. Разбивается об лопатки: ангелы в баре на самом деле загрызали друг друга – каннибализм тоже проявление любви; тоже жертвоприношение, богу, конечно. – Хансоль? – Джису оборачивается. И тут же забывает, кто такой Хансоль. 15. Джонхан в районе Повиновения был по-особенному сверхъестественным. Сегодня Джису видел у него за спиной крылья. И солнце за его головой напоминало нимб. Настоящий ангел. С иконы или картин Габриэля Ферье. Заменить бы "Зеленого Христоса" в спальне на портрет Юн Джонхана. Джошуа не осознает, но, кажется, крестится. Если Юн Джонхан здесь, значит, бог смилостивился? Он все еще с ним? Какой щедрый подарок и великодушное прощение. Джонхан снова оказывается непозволительно рядом. Стягивает с себя куртку, укрывает Хона в нее: ему, на самом деле, не холодно, но забота приятна, и обеспокоенный взгляд – тоже. Юн обнимает за плечи, прижимая к себе – слишком близко, волосы щекотят порезанную щеку, как крылья мотылька огонь свечи. Джошуа видит Джонхана рядом с собой и не может в него поверить. В его действиях и жертвенности было так много религиозного. Он бы точно мог стать святым – его бы жители Кёльгу никогда не забыли. Джису хочется поблагодарить его. Сказать, чтобы забрал куртку обратно – замерзнет. Беспокоится. Но из горла вырывается непонятный хрип – язык как будто онемел, и в горле задушилась осень. – Молчите, Джошуа, – просит Джонхан. – Если хотите, говорить буду я. Неожиданно было вас здесь встретить, но я рад нашей встрече. Радуюсь каждой, но этой – особенно. Джошуа вперяется взглядом в щеку, врезаясь носом в скулу. Заставляет Юна остановиться – не специально. Джонхан помогает надеть Хону свою куртку, чтобы больше не спадала. Очень аккуратно и медленно проводит ладонями от плечей к локтям. Как скульптур – и Джошуа правда чувствует себя произведением искусства под его руками, взглядами, реализацией идеи сблизиться со священником. Каким бы он был собором или статуей? – Почему? – спрашивает Джису. – Вы очень интересный человек, Хон Джошуа. И очень мне нравитесь. Это не любовь, нет, – тут же уточняет, – Может быть, – улыбается, – пока что не она. Проводит ладонью по растерянному, порезанному и почти зажившему от старых царапин лицу Джису. – Я тоже, – говорит Джошуа, – рад. В прошлый раз я вынес отсюда своего брата полумертвым. – Мальчик, зарезанный в районе Повиновения, – кивает Джонхан, снова прижимает Хона к себе, обвивая левую руку вокруг его талии – Чхве Хансоль. Я помню. Пойдемте. Вас я выведу отсюда живым, обещаю. – Не ребра, – болезненно просит Джошуа. Кожа до синяков прилипает к костям, кости врезаются в органы, и насквозь, как меч в сердце. – Простите. – возвращает руку на плечо, поправляя второй отросшую челку, которая лезет в глаза (надо подстричь). Джонхан такой осторожный в касаниях и внимательный к каждой царапине и синяку. Наверное, Джошуа еще до конца не осознает, как ему повезло с этим ангелом, потому что если бы осознал, никогда бы не оттолкнул его словами о том, что слишком многое ему позволяет. От этого воспоминания у самого Джису сердце щемит. Невероятное бездушие. Сейчас он бы разрешил Джонхану даже распять себя, надо только шире раскрыть объятия. Он так хотел забыться и ни о ком не думать, чтобы в итоге впервые себе разрешить разобраться в своих чувствах к Джонхану. Ему ведь правда приятно его внимание. Его интерес к священнику (или все же к Шуа?). Джису искренне нравится сталкиваться с Джонханом, как галактики, как взрыв Сверхновой, как возникновение новой Туманности – каждая встреча обязательно становится внутренним тайфуном в тесной груди. Приятное ощущение: как будто все органы переставляют местами и возвращают обратно, как будто кто-то посторонний вторгается в сознание и оставляет частицу себя, как будто из него достали утопленника и заставили снова жить электрическим зарядом. – Вы после этого решили стать священником? – спрашивает Джонхан, говоря про Хансоля, – Не отвечайте, просто кивните. Джису кивает. Когда они выходят из района Повиновения к пустым многоэтажкам чужая куртка начинает ощущаться трупом одновременно троих: Хансоля, Чана и Джуна. Священник чувствует, как дрожат руки. Голова кружится от тяжести собственных мыслей и тела. Хочется упасть и закопать себя под землю, как Чон Йерин год назад. Теперь он понимает: единение с природой и трупами. Идиллия. Мятежное беспокойство. (Само)убийство. Ближе к Хансолю, ближе к Чану (Джуна, кажется, обещали кремировать) – они и так не покидают его кошмары. – Я не убивал. Я не убивал, – словно в лихорадке шепчет Джису, цепляясь пальцами в собственную шею. Пытаясь вырваться из объятий Джонхана. Закопать себя, оказаться под землей, лицом вниз (Сокмин бы сказал про колдунов, Хон имеет в виду непостижимость высшего). – Вас никто не обвиняет, Джошуа. Юн обеспокоенный и встревоженный. Цепляет руками рубашку Джису, руки, плечи, лицо и, боже, старается не задевать ребра. – Янеубивал, – на выдохе; как молитва. Джонхан падает рядом с ним на колени, прижимает голову Джошуа к своей груди. Гладит по волосам, прерывисто дышит (испугался?), пытается успокоить(ся). Вжимается подбородком в чужое острое плечо, задевая ключицу, в которой топится голубь с оливкой веткой и переломанным клювом. В зубах у Джонхана стучит сердце, непонятно чье. – Шуа, Шуа, Шуа, – шепчет в унисон молитвам Джису и ветру в костях. Он никогда не успокаивал припадки. И впринципе людей никогда не успокаивал, даже школьников, потому что на его уроках никто не плакал, а во время перемен Джонхан сбегает в школьную библиотеку – там среди старых учебников по химии прячет книги, которые вроде как неприемлемы и неизвестно кем оставлены в порванных коробках. – Тише, – шепчет Джонхан, – Все в порядке: Чхве Хансоля зарезали здесь пятнадцать лет назад. Вэн Джунхуэй убил Ли Чана и повесился из-за чувства вины. Ты ни в чем не виноват, просто каждый раз оказывался рядом. – Я не спас их, – Джошуа больше не трясет, глаза перестают слезиться. Он теснее прижимается к Юну, держась ладонями за его локоть. – Какой же из меня тогда проповедник божий? Джонхан как-то особенно нежно убирает волосы с лица, касаясь лба выстрелами, и на этот раз задевая каждую царапину. Почти не больно. Остается только сильнее обнять за ребра и вдавить крест в грудь. Джошуа смотрит ему в лицо: глаза Юна сверкают, как молнии в углу комнаты. В кошмарах всегда был он, ангел? Или кто-то сильно на него похожий? Дом ночью пугал, потому что превращался кошмар, он был трупами и чем-то необъяснимым. У бога всегда одно и то же лицо – и никто его не видел. В кошмарах лица постоянно сменяются друг друга: многоликость. Бог всегда что-то определенное. А Дьявол? – А ты уверен, – губы растягиваются в змеиную улыбку, – что когда-либо являлся им? "Ну, конечно", – осознание прошивает нитками, как рисунки на свитерах и книги, – "он все знает". 15. Джошуа не помнит, как оказался у Юн Джонхана дома. Перед глазами расплывается, рассмотреть комнату не получается, но он замечает два книжных шкафа; арку, открывающую плиту, значит, там спрячемся кухня; дверь, ведущую в спальню, наверное. Слышит, как ангел рядом шуршит крыльями и упаковками таблеток. Но помнит, как Джонхан к нему прикасался, как разговаривал с ним – нутро почти разорвалось от света. С Юном настолько комфортно, что теперь Джису жалеет о том, что они не сблизились раньше. Может быть, тогда бы Хон смог стать действительно хорошим человеком? Тогда бы Бог услышал его молитвы? Смог бы в таком случае Джошуа сделать Чон Вону счастливым? Джонхан с ним до невозможности нежный. И это забывать не хочется. Джошуа цепляется за свои ощущения: стрекот стрекоз в выломанных ребрах, тепло вокруг сердца, ожоги от каждого касания (пальцы у Юна все еще холодные), вены чешутся, он почти чувствует, как вскипает кровь – как вода в чайнике или лава. Крылья шуршат совсем близко. Мурашки по коже. – Ты сейчас неплохо выглядишь, – говорит Джонхан, – только глаза красные и волосы немного спутаны, но это из-за меня. И выглядишь потерянно. Джошуа не может сосредоточить взгляд – все расплывается; не может понять откуда слышит голос Юна – протягивает руку, пытаясь найти его, заново почувствовать одежду и кожу. Как слепой. – Джонхан? – зовет Джису. – Я здесь. – он ловит ладонями лицо напротив, заставляя священника посмотреть на него. – видишь меня? – Да. Джису вглядывается в лицо перед собой: почему он такой? От него во все стороны струится свет, который Хон еще никогда не видел, но представлял так райский сад; от него пахнет цветами и яблонями; под искрящимися от горящей лампочки глазами родинка напоминает звезду; по щекам разбросаны влюбленности; на лбу читаются священные тексты (не библия); на губах видны капли гранатового сока (но это Джошуа уже додумывает): хочется посмотреть на зубы – сможет прокусить артерии? Какие же глупости лезут в пьяный мозг, Джису это одновременно забавляет и пугает. Джонхан всем своим видом божественен. Каждый раз немного жаль, что он даже не близок к христианству. Его бы изображали на картинах, чтобы влюбляться в сакральный образ даже через сотни лет, жаль только, что в Кёльгу больше нет художников. – Ты такой красивый, Джонхан. – признается Джису, – Ты ангел. – Правда? – смеется Юн, – А я не верю в ангелов. – Зря, – Хон касается правой рукой подбородка Джонхана. Проводит вдоль контура. Умел бы рисовать, сейчас же сел за полотно – перед ним божественный образ, который должен остаться в церкви. Чувствует, что его лицо больше не держат: Юн накрывает колени священника своими ладонями. – Ты такой же светлый, как они. – продолжает Джошуа. – Мотыльки летят на свет свечи и в ней сгорают. Я чувствую себя так же каждый раз, когда оказываюсь рядом с тобой. – Какого ты хорошего мнения обо мне. – Джонхан гладит его колени, вырисовывает пальцами непонятные узоры и не отрывает взгляда от лица Джису, словно гипнотизирует. – Тоже хочешь во мне погибнуть? Джошуа отвечает сразу же, ни на секунду не задумываясь, как если бы у него спросили, верит ли он в бога. – Мне кажется, я уже, – признание режет по скуле, – когда встретился с тобой в районе Повиновения. Джонхан, кажется, откровенно веселится. У него блестят глаза в хитром прищуре, рот расцветает в полуулыбку. Рядом с ним чувства в смятении, так и хочется сказать что-то не то (не обидное, но цепляющее), случайно задеть локтем лицо, пока тянет одежду вверх, извиниться, показать все свои слабости и сказать: делай с этим что хочешь. делай со мной все что тебе придет в голову, я совершенно не против быть разрисованным или расстрелянным. главное, что твоими руками. – Нравлюсь тебе? – еле слышно спрашивает Джонхан. – Очень, – так же тихо признается Джису. И рассыпается. О боже. Он никогда никому в этом не признавался, даже как-то особо и не осознавал, как это, когда тебе кто-то симпатизирует. А сейчас в туманном мозгу не формируются мысли, но вырываются необдуманные ответы, и нельзя сказать, что они неправдивы. Хону даже кажется, что он еще никогда ни с кем не был так честен, как сегодня с Джонханом. За окном медленно вечереет, скоро темнота и новолуние, интересно: сегодня он увидит кошмары, в которых ему придется убивать, здесь, в доме ангела? Несколько раз он просыпался с разбитыми кулаками, после того, как избивал Ли Чана; просыпался от нехватки воздуха, с перетянутым горло после того, как только что задушил Джуна. Джошуа бы предпочел спрятать себя от Джонхана, чтобы случайно не сломать крылья, которые появились сегодня (или которые он смог увидеть только сейчас – прозрение). Стоит ли Юну бояться его, или Джису должен опасаться самого себя? Джошуа хочется оттянуть этот момент насколько это возможно (желательно, замедлить время). Он опускается с дивана рядом с Юном на колени, обхватывает его за плечи и прижимается лбом к шее. Джонхан кладет ладони ему на спину, туда, где наверное, должны быть крылья, но Джису слишком грешен (даже больше, чем другие люди) для того чтобы они у него были. Он бы сейчас остановил время и навсегда замер в объятиях с ангелом, как статуя. И умер бы тоже так. 19. Он видит его. Впервые. Наяву. Это даже не морок, не кошмар, не галлюцинация и не пьяный бред, хотя голова все еще болит и кружится, как снежный вихрь. Может быть, он – материализованное сознание. Которое впервые заглядывает вовнутрь, в душу, наверное: из чего состоит Джису? Человек – набор грехов и заповедей; Джису – острые углы, об которые постоянно бьются; шипы на розах, можно стараться сколько угодно, но все равно порежешься; темнота в глазах, рак легких, разбитая голова. Джису – священник, который (по)пытался вывернуть из себя все тошнотворные грехи. Он помнит осколки елочных игрушек в ботинках, холодный и жесткий пол вместо матраса, недельные голодания и сухари вместо хлеба. Буквально что-угодно, лишь бы его простили. Чтобы оказаться ближе к Богу, так же близко к нему, как остальные люди, окружающие Хона в Кёльгу. Сейчас чувствует, как Он дышит и скрипит зубами. Рядом слишком жарко и одновременно нестерпимо холодно. Из вскрытого нутра вываливаются кости и крики. Ничего божественного, ничего святого, бог снова оставляет его наедине. (Но не с самим собой). У смерти не было лица. У него – перекошенное от ужаса. Джошуа еще никогда не было настолько страшно, как сейчас. Руки не дрожат, но нож из них точно выпал бы. Если держать недостаточно крепко; если не сдерживать себя; если быть неаккуратным, то он случайно убьет кого-то другого (светлого, дышащего, жи-во-го, с ресницами-бабочками, руками-птицами и так можно продолжать до бесконечности; настолько живой, что Джошуа рядом с ним всегда чувствовал в себе лишнее сердце; оба стоило бы вырезать). Он встает с дивана и проходит сквозь тьму. К кухне. Пол под ногами болезненно воет, словно понимает, что священник хочет сделать. Очертания предметов почти невозможно разглядеть, Джису – слепец. Нащупывает ручки шкафчиков, шумно выдвигает их, гремит посудой (не разбудить бы Джонхана); в ушах как будто вата, слышит все настолько отдаленно, что, кажется, не слышит вовсе. Наконец-то режется о лезвие. Достает нож. Поздно осознает: он неосязаемый. Сознание даже здесь подводит, в собственном кошмаре и персональным воспроизведением колючего мира, который уже не держится ни на черепахах, ни на плечах атлантов, ни на вере. Возможно, потому что он все еще пьян от алкоголя и опьяненном ангелами (точнее одним, конкретным; который сейчас должен беспокойно спать, переживать за или из-за Джошуа, или, может быть, бояться его). Тьма приближается опасно близко к нему. Морозит кожу (не как Джонхан, сейчас было скорее больно, как от лезвий). Джису сжимает в ладони нож. Убить не получится, поэтому спрашивает: – Кто ты? И получает в ответ молчание. По зубам. Дёсна разрезает болью, рот наполняется кровью. По ощущениям это хуже, чем разбить нос. Джису прикасается к губе – разбита, кажется. Половина лица немеет, как на холоде. Течет по подборку, скатываясь на одежду. Надо бы отстирать, но он оставит так; как напоминание о кошмарной ночи в доме ангела. Как напоминание о том, что Джошуа – это выпавшие зубы, реквием неискреннего раскаяния, лопнувшие под кожей капилляры и хлопушки; это корни деревьев, об которые спотыкаешься и разбиваешь себе лоб; это зарезанная Богородица и гнойное милосердие вместо молитв. Головная боль прорезает тесный душный воздух между ним и погибелью. Он закрывает глаза, облокачиваясь к плите. Прикладывает ко лбу ладони вместо льда. В сознании как-то беспокойно, тревожно, мер-тво. Хочется всадить нож в висок, может, хотя бы так он перестанет думать, хотя бы так сознание перестанет лезть в страхи Хона. Убить себя? У него никогда не получится, но рука с ножом все равно оказываются опасно рядом с горлом (он же знает, что не решится; просто, так у него получиться утонуть в страхе за собственную жизнь, так он вспомнит, что умирать, на самом деле, очень страшно). Темнота рассеивается: шторы раздвигают. Луны нет, но в окно бьет сумасшедше-желтый фонарный свет. Из рук ласково забирают нож – Джошуа, честно, становится легче. Бог в сердце плачет и просит прощения. Запястий касаются слишком нежно и аккуратно, как к дорогой хрустальной вазе. Джису стекает на пол, соскребая с пола упавшие только что звезды, они все еще горячие, поэтому оставляют на ладонях уродливые ожоги. Царапает ногтями щиколотки до рассекшейся кожи, глотает кровь – горло уже забито, остается только выблевать. Что же с ним стало? 15. Солнце разрывает веки. Джошуа долго смотрит в подушку. Полоски на наволочке расползаются, пока глаза превращаются в астигматизм (вот как Чон Вону видит мир; жалко), плед сползает с голых плеч, рот болит. В горле неспокойно стучит сердце: кошмары все реалистичнее, и вспоминать их с каждым разом становится труднее. Кого он видел сегодня, кроме себя? Ему требуется несколько минут, чтобы ничего не помнить и понять, где он находится. В раю, наверное. Память бьет в затылок кинжалом. Ритуальным. В доме Джонхана прохладно. И пахнет жаренным хлебом. Выцветшие обои завешаны часами и картинами с натюрмортами и толпами людей, у стен стоят шкафы с книгами, на комоде – телевизор, на котором показывают черно-белого Микки Мауса. На полу несколько журналов в беспорядке, в углах не скоплена пыль. Как... настоящий дом. Не мертвый, как у Джошуа. Живой, в котором никогда не убивали и не падали иконы. Который дышит не душами покойников и распятым Христом. Джису бы здесь остался навсегда – все равно, что вернуться в рай. Он слышит, как на кухне вскипает чайник и стреляет масло. Пахнет вкусно – живот сводит; осознает, что вчера ничего не ел. Вспоминает, как было плохо и хотелось оказаться под землей. Вспоминает, что ангел крепко прижимал его к себе, чтобы не потерять. Рядом снова шуршат крылья, как занавески ночью от ветра. – Как ты? – Юн протягивает ему стакан с водой и таблетку. – Паршиво, – до жути честно отвечает Джису. Его как будто переехало несколько раз, утопили в ванной с мыльной водой, разбили душу и голову; горло болит так, словно его перерезали, в ушах отдаленно звенят колокола. Он снова не приходит в церковь. Перед Сынгваном придется долго извиняться (и не говорить правду – Джису вряд ли сможет; попросит Юна оставить все в тайне, если получится). Он запивает таблетку, морщась от горького вкуса. – От похмелья? – От головной боли. Зачем-то признается, как будто это его как-то спасет: – Я раньше никогда не пил. – Я тоже. Перед глазами периодически все расплывается. Сознание двоится: дихотомия, утопи-я, стих-и-я (разрушает города и разум), ангел и я, бог и я Дьявол и я. Юн помогает ему натянуть на себя немного мятую водолазку тыквенного цвета (совершенно не цвет ангела), и сразу становится тепло; теплее, чем под одеялом или летом под солнцем. Джонхан надолго задерживает руки на его спине (лопатки, позвоночник, спинной-горный хребет). Джошуа даже не хочет думать, для чего он это делает. Почти не разрешает себе мысли о том, за что Юн Джонхан так добр с ним: забрал пьяного из района Повиновения, привел к себе домой, переодел и уложил спать, сейчас помогает справиться с похмельем и приносит завтрак (в постель; как заботливо. Джошуа теперь на всю жизнь обязан перед ангелом). Возможно, это из-за его веры. Тогда Джису не особенный, да и не должен быть. Эта мысль неприятно режет грудную клетку, как детская обида из-за пустяка. Поэтому находит другое объяснение: ангел-хранитель. Его ангел-хранитель. Сынгван постоянно желал, чтобы у Джошуа такой был. Джонхан опускается рядом с ним на диван, задевая плечом плечо (как в магазине, как в библиотеке, как всегда), неуверенно накрывая колено Джошуа своей ладонью – вчерашние пьяные признания. Хон даже как-то до конца не осознает всех касаний, поэтому не сопротивляется. Не думает о них, но старается оставить в памяти – вряд ли такое утро еще когда-либо повторится. Джису бесконечно смотрит в экран телевизора, сосредотачиваясь на пульсирующей головной боли: она то уходит у затылку, то снова сжимает когтями виски. Почти равнодушно пьет чай с молоком и ест тосты, отказавшись от остального (кажется, не обидев, Юн невероятно понимающий). Джонхан бесконечно не отрывает взгляд от Джошуа и даже не пытается это скрыть. Игнорирует мир вокруг и зуд в запястьях, огибает взглядом, как волнами, черты лица священника. Что-то в нем постоянно цепляет, поэтому Джонхан ищет встречи и повод оказаться рядом, напугать, взволновать, вызвать эмоции, заставить думать о себе: часто ли священник вообще вспоминает о нем? Хочется на секунду вернуться во вчерашний вечер и задать Джошуа с открытой грудной клеткой этот вопрос, чтобы получить еще одно признание. – Я слышал, что уже существуют цветные телевизора, – хрипло говорит Джису. Привлекает внимание Юна к черно-белой картинке напротив. – До сюда они все еще не дошли. Но такой тоже неплох, – отзывается Джонхан, – а еще они достаточно дорогие. – У меня дома вообще нет телевизора. только стационарный телефон. – А про сотовые слышал? – Что? – Джошуа смаргивает наваждение и впервые отвлекается от мультфильма и поворачивает голову к Джонхану. Вылезает из глубины своих мыслей, и во взгляде впервые за утро, кроме равнодушия, зажигается интерес, как лампочка: резко, пробивающе и все равно немного тускло. Джонхан вытаскивает из кармана небольшой телефон, с маленьким экраном и потертыми кнопками, которые видно, если раздвинуть крышку. – Им пользоваться достаточно просто. Он нажимает на кнопки, показывает список контактов и как набрать чей-то номер. Говорит, что здесь можно посмотреть другие часовые пояса, считать в калькуляторе и даже слушать музыку: Джонхан показывает папку с несколькими песнями Radiohead. Дает попробовать Джошуа, забирая у него кружку и ставя на пол, главное, не задеть потом. Держит его руки в своих, когда тот ошибается или если что-то не получается, повторяет все заново, отвечает на его вопросы. Улыбается, смотря на Джису. Почти задыхается, как от первой влюбленности (взаимной). Им по тридцать, а проживают не-первую любовь, как подростки. – Где музыка? – Нажми на крайнюю правую кнопку, – Юн указывает на ее, наклоняясь еще ближе, – теперь на знак ноты. Ты видел до этого, как они выглядят? – Нет, я всегда прогуливал уроки музыки. Джошуа думает, что Юн Джонхан действительно хороший учитель. Неудивительно, что детям он нравится. Когда Джису учился в школе они либо боялись учителей, либо издевались над ними. И ни к кому так и не прониклись ни уважением, ни любовью: деле не уверен, что сможет вспомнить имена. Хона это все даже немного забавляет: он как ребенок, которому дали новую игрушку. Джонхан привычно опасно близко: дышит в щеку, щекотит лохматыми волосами скулы, иногда заправляя пряди за уши, держит за руки, и Джису снова не понимает для чего, но разбираться сейчас в этом не хочется. Ему просто... приятно? находиться рядом с Юном, слушать его, иногда ловить на себе чужие взгляды, ощущать акульи укусы, когда соприкасаются друг с другом, как созвездия. Он не чувствует постоянного страха или сжимающей заживо тревоги. Джису никогда не влюблялся, но сейчас – может быть. Как бы сильно не хотелось думать, он постоянно возвращается к Юну (неудивительно, он постоянно рядом, слишком рядом; по ощущениям Джонхан вскрывает черепную коробку, чтобы влезть в мозг, и Джошуа совершенно не сопротивляется: пусть делает с ним что хочет). – Жаль только, что на нем текст нельзя набирать и отправлять. – говорит Юн, цепляясь пальцами за запястья Джису; на всякий случай. Какое знакомое движение. – Как письма? – Да. Джошуа листает музыку, находит karma police, просит выключить телевизор и слушает песню до конца, не произнося ни слова, и не давая Юну продолжить разговаривать – прикладывает палец к его губам. Джонхан опускается на его плечо и слышит как Хон очень тихо говорит, что эта песня его любимая. – Диски мне нравятся больше, – признается он, отдавая телефон Юну, – но их не получится включить в любой момент. – У меня есть несколько дисков, которые остались от родителей. Но магнитофона нет. Сломался. Никак в ремонт не отдам. – У меня ничего не осталось. – голос хрустит фотопленкой. – Все сгорело. Сейчас было уже почти не обидно: Джису надеется, что он искупил грех, за который его так наказали. Считает, что уже вдоволь настрадался, но все еще недостаточно для рая. Хотя, присутствие Джонхана напоминает созданный богом сад. – Это было давно, да? – спрашивает Юн. – Достаточно. – Тогда жалеть незачем. – Бог меня уже пожалел, – губы у Джошуа дергаются в слабой улыбке. Достает из-под одежды крест и сжимает с ладони (не спасает), – Кажется, порой он слишком добр ко мне. – Шуа, – зовет Джонхан, забираясь пальцами под рукав водолазки, – можно тебя обнять? Джису дезориентирует моментально. Столько раз Юн это делал, но все равно удивляет нежными ударами в солнечное плетение – лунное затмение. Неожиданно очень сильно хочется вспомнить вчерашний вечер по деталям, потому что буквально понятия не имеет, что он тогда делал и говорил. Сознание постоянно давило на него даже после большого количества алкоголя, но в какой-то момент, видимо, ускользнуло. Беспокойство скребет щиколотки – хочется надеяться, что он ничего не сломал в их взаимоотношениях. – Да, – немного растерянно кивает Джису, – можешь. Джонхан прижимает его к себе, обвивая руками ребра – искренне ангельские объятия. Руки за спиной впервые не пугают. Джошуа буквально переламывает. По-хорошему. Он сейчас зачарованный и безмятежный: с плеч спадает вся накопленная тяжесть Джошуа – разбитая фарфоровая ваза, которую пытаются склеить, потому что она самая любимая. Он чувствует, как крест вдавливается в грудь – настолько крепко Юн держит его. Соприкасаются коленями, как переплетающиеся ветки акации. Хон щекой ощущает, как Джонхан осторожно улыбается. Поднимает руки к плечам Джису, расправляя их. Они чрезмерно близко друг к другу: Джошуа чувствует чужое дыхание на жемчужной шее; мягкость касаний к затылку – Юну постоянно хочется запутаться пальцами в отросших волосах Джису; задеть позвоночник, заставить кости звенеть, удариться виском до крови, чтобы его пожалели, но рядом с Хоном постоянно жалеет Джонхан: в доме находят трупы, с крыш падают полуживые, не совсем мертвые шатаются по переулкам, в которых могут не специально зарезать, просто такое стечение обстоятельств. – Джонхан, – тихо обращается Хон ("Хани" – хочется себя поправить), – почему ты вчера был в районе Повиновения? Джонхан отстраняется слишком резко. Застывает руками на уже опущенных локтях Джису. Опоминается. Отпускает. Растерянно ищет за что зацепиться взглядом, пока снова не натыкается на Джошуа. Глаза Юна переливаются янтарем – солнце, вырвавшееся из-за туч, так косит лучи. И сам он теперь напоминает звезду. Или икону. – Я тебе потом расскажу. – говорит Джонхан, пытаясь пробить хитрость сквозь флерное наваждение чего-то страдальческого. – Обещаю. Джису кивает. "Я тоже..." – не решается сказать, но точно уверен, что когда-нибудь раскроет ангелу свой тайник с кошмарами. 16. Шаги отражаются от стен церкви тревожностью. Рикошетит в виски. Больно, но терпимо (стерпеть, если честно, можно все, главное при этом выжить). Виски немеют от непереносимости метеозавизимости – Джису не знал о ней, пока Ли Сокмин не вычитал про нее в каком-то журнале из библиотеки. Никто не уверен, насколько это научно, но небо последние несколько дней тяжелое и пасмурное, постоянно кажется, что сейчас пойдет дождь, и все равно ошибаются. В церкви, кажется, холоднее, чем на улице. Сынгван разговаривает с прихожанкой; Джису прислушивается и слышит молитву. Пока его не было, Бу стал чаще с ними общаться – раньше оставлял все на Джошуа. Боялся ошибиться, хотя невероятно сильно желал помочь. Кажется, Хону нужно было просто ненадолго исчезнуть и оставить Сынгвана с верующими наедине. Отец Джису честно несколько раз пытался извиниться, но экзорцист постоянно останавливал. Попросил не объясняться, Бу было не так важно, почему священника не было в церкви два дня, только сказал ему больше не пропадать (или хотя бы предупреждать заранее). – Было страшно, – признается Сынгван, но Джису так и не понимает, что именно (помнит, что он боится оставаться один в церкви). И не задает вопросы, потому что экзорцист бы не ответил на них. Джису не присматривается, но, кажется, прихожане его остерегаются. Неужели... бояться? Бояться его? Священник рассматривает ладони, как будто хочет или найдет в них что-то темное и греховное – если вскрыть ладони, можно найти рубины. Конечно, этого в нем (и не только в нем) полно, только разглядеть, как кажется Джошуа, невозможно. Неожиданно появляется желание разлить на полу церкви пруд и утопиться в нем. Сейчас же, при всех. Искупаться – искупиться. Показать очередную жертвенность ради них, чтобы простили и перестали относиться с подозрением. Принести себя в жертву напоказ. Совершить чудо: не идти по воде, но утонуть в ней; не превратить ее в вино, но окрасить в красный кровью. Люди стремятся в рай и к богу, но чувствуют ли они, где находится Джису и кто дышит за его спиной. Джошуа оборачивается слишком резко, и никого там не находит, кроме иконы Богородицы. Которая пугает почему-то больше. Священнику кажется, что она плачет, глядя на него (и она определенно точно смотрит неизвестно чьими глазами). Из трагедии в груди катарсично рождается беспокойство. Вглядываясь в звезды вокруг Богородицы, он чувствует как каждая перерезает ему глотку. Непроизвольно тянется к горлу – ни царапины. Он все еще жив. Как же несправедливо. Среди скамей теряется Чон Вону. Сидит с опущенной головой и закрытыми глазами, но Джошуа знает, что он не молится. Чон Вону давно никому не молился (и, возможно, был прав). Вону верил (когда-то?), но Джошуа его только обманывал – не специально. Джошуа сам обманывался. В детстве Вону обещали, что он не ослепнет (все еще нет, но стекла на очках становятся шире, глаза Чона через них выглядят ужасно большими. Джошуа даже не помнит, какими они были раньше: Чон почти никогда не снимает очки). В подростковом возрасте Вону обещали, что смертельные болезни не смертельны, что бог обязательно вылечит каждую – не успел. Джошуа знает Вону очень давно, и все это время он его обманывает. Возможно, Вону сам всех обманывает, говоря, что верит. Потому что уже нет, уже не верит. Это видно по его редким посещением церкви, сложенных руках и, не шевелящихся губах, во время молитв. Вону отчаянно пытается спасти зрение. Вону слепнет. Джису опускается рядом с ним. – Тебе тяжело. – Терпимо. Руками перебирает снятую с шеи веревку с крестом. Нервными движениями поправляет сползающие с переносицы очки, застыв в непривычно напряженной позе, выглядит так, как будто он сам себе пытается выломать тело – кости наружу, мысли вслух. Словно церковь больше не дарит Вону покой, за которым он обычно приходил. Придет ли еще раз? Джошуа сомневается. Чон даже не смотрит на крест, оставляя взгляд на пыльной обуви – церковь впринципе перестает что-то значить для него. Джису немного обидно: они здесь познакомились и подружились, они здесь чаще, чем в гостях друг у друга, они здесь раньше были постоянно друг у друга. Но он понимает, что сложно верить в бога, который не слышит их, который забирает родных и не отдает ничего взамен, которого в общем-то давно нет в этом темном городе. – Ты хочешь отречься? Джошуа звучит неконтролируемо тревожно даже для самого себя. Он возвращается в детство, когда чуть не захлебнулся в воде, но смог вылезти самостоятельно, кажется, только с божьей помощью. Тогда казалось, что Господь впервые поступил с ним милосердно. Сейчас кажется, что лучше бы не надо было. Вону поднимает голову. Смотрит на священника дождливыми глазами и, видно, что хочет попросить за это прощения. Хон качает головой, пытаясь улыбнуться: не стоит. за что угодно, но не за это. а за это – кто угодно, но не ты. Вону отдает отцу Джису свой крест, и в этот момент вся чудотворность рушится копьем с купола в грудь священника, расколов ее – выпирающие кости напоминают раскрывшийся бутон. Это, наверное, должно быть красиво, но ощущается... тошно. Боли в последнее время слишком много, но ее можно стерпеть, как и все остальное. Иногда от нее умирают, но Джису предпочел бы безболезненную и мгновенную смерть. Чон расправляет плечи. Теперь вера его не тяготит. Джошуа, если честно, рад. Для него главное, чтобы жизнь Вону перестала быть бедственной и лихорадочной, а сейчас он почти что сияет, или, скорее, искрится, как снег по ночам – еле-еле. Хон напоминает себе, что Чон немного торопиться. Он, правда, восхищен его решительностью, потому что сам никогда не смог признать ни другим, ни себе, что больше не верует. Но священнику надо показать, что, возможно, бог его не оставит, что придет со спасение может быть слишком поздно, как конец света. Возможно, Джошуа сейчас делает много неправильного, ему бы остановиться и передохнуть или передо́хнуть. Попытаться обратиться к богу и попросить совета, что теперь остается делать. К сожалению, ничего из этого не бьет ни в разум, ни в душу. Джису поднимается со скамьи, раскрывая веревку, чтобы надеть ее обратно на шею Чону. – Прости меня, – просит (умоляет?) Джошуа. – Но не расставайся с верой сейчас, пожалуйста. Сохрани ее еще ненадолго. Ради меня. Потом я сам сниму с тебя крест. Какая невероятная человеческая жестокость с его стороны. Вону сомневается. Решается не сразу, обдумывая слова Джису несколько не-бесконечных мгновений. Это не так долго, как осознание того, что бога нет и никогда не было, что бог умер, что они (на)всегда оставались наедине с собой. Поверить снова оказывается сложно, это как начать доверять лжецу или предателю. – Ладно, отец Джису, – отвечает Вону, – пока что я вам доверяю. "Догадывается", – понимает Хон. – "Или знает. Наверняка знает. Остается только ждать нового конца света?". Петля сдавливает горло. Священник берет в руки лицо Вону, поднимая его голову, чтобы полицейский посмотрел на него. Целует в лоб. Второе крещение, но не воскрешение. Встает со скамьи, кланяется. Целует руку. Делает все словно через силу. Неискренне. Джошуа чувствует вину, видя на спине Вону деревянный крест. Как будто Хон его и распял только что. – Отец Джису, – обращается Чон, прежде чем покинуть церковь, – Кто столкнул вас в детстве в реку? – Сокмин. Вону застывает на несколько секунд. Напоминает айсберг, об который хочется разбиться (кто-то уже). Приходит в себя достаточно скоро, чтобы быстрее уйти отсюда. Джису провожает взглядом Чон Вону до выхода, со снова повторяющимся чувством, как дежавю, что он сюда больше не вернется. Хотя Хон искренне будет ждать его, как блудного сына, как и всегда. Полицейский пропадает в открытых дверях. Вместе с ветром впускает в церковь городского ангела; у священника на секунду перехватывает дыхание – горло сжимают, виски в тисках, и все это напоминает болезнь: саднящую простуду, колющий аппендицит, сакральную влюбленность. – Хани... – беззвучно шепчет Джошуа. Снова неосознанно разрешает себе так обратиться к Юну. Он замерз: щеки покраснели, руки держит в замке, чтобы быстрее согреть. Озирается по сторонам, проходя вглубь, стараясь зацепиться глазами за каждую деталь – церковь Кёльгу далеко не самая красивая, но здесь есть много занимательных вещей: одинокие кресты на веревках, которые сняли с самоубийц, несколько недорисованных икон с людьми, которые так и не стали святыми, разрисованные овечьими головами стены, немного подбитый алтарь (Джошуа даже не знает, что именно с ним произошло в прошлом). По церкви проходится шепот прихожан: конечно, он не может не привлечь внимание. Священник слышит, как кто-то сравнивает его с ангелом. Все еще никак не может привыкнуть к мысли, что Юн совершенно не близок к их религии, хотя явно был рожден серафимом, а не обычным человеком. Хотя, если честно, Джонхан никогда и не был обычным человеком. Джошуа постоянно кажется, что он видит, чувствует крылья за его спиной. Совершенно белые и мягкие, как его волосы, слова, взгляды, касания, нимб, помыслы. Джонхан замирает рядом с алтарем. Ждет, когда Джошуа подойдет к нему. Искры из его глаз обжигают роговицы. Глаза на мгновение хочется вырвать. – У вас здесь очень красиво, – признается Юн. – Мне нравится. Еще бы. Здесь верующие ближе всего к богу, здесь громче всего звучат мысли, замыслы и молитвы, здесь облака под куполами и ангелы под ними. Здесь Джошуа каждый раз явнее вспоминает людскую греховность и заново пытается обрести набожность. Здесь красиво, потому что пытаются стать новым Эдемом. – Церковь как будто разрушается. – он отрывает взгляд от алтаря, так и не решив прикоснуться, пронзительно смотрит на священника, – Как думаешь, насколько долго она протянет? Юн постоянно делает странные, по мнению Джошуа, вещи. Часто говорит что-то, чего бы никто не осмелился озвучить (ни из них двоих, ни из жителей Кёльгу в принципе). Наверное, поэтому он к ангелам ближе, чем кто-либо другой. – Сынгван любит эту церковь, – отвечает Джису. – И позаботиться о ней. Но не знаю, на самом деле нужна она людям или это попытка удержаться за прошлое. – А ты? – спрашивает Джонхан, – Любишь? Церковь и религию. Я слышал, что ваш Бог жесток. Джошуа задумывается, застывая взглядом на губах Джонхана. Впервые себе это позволяет. Позволяет? Он отдергивает себя. Мысленно дает оплеуху, представляя, как рассекает кожу. Почему-то снова хочет оттолкнуть Юна, но не пытается объяснить почему. Вместо этого находит в памяти сюжеты из библии, которые заставляют кровь застывать от ужаса. Джошуа никогда их не забывает, даже если очень хочет. Хранит так же нежно, как тайны (свои и чужие). – В библии бог выгнал Адама и Еву из Эдема, – отвечает Джису, – устроил трехдневный потоп, уничтожая все живое. Заставил людей говорить на разных языках, чтобы они не понимали друг друга. Уничтожил Содом и Гоморру. Допустил избиение младенцев. И завещал нам приближение Страшного Суда. Слова пробивают насквозь, как пули. Такое случается. – Он действительно настолько жесток? – Джонхан хмурится. Разочаровывается. Словно Джису только что убил его идола. Или что-то внутри самого Юна. Рассудительно и в то же время с особой жестокостью – подражает тому, в кого верит. Вдохновляется не тем, чем и кем надо. Джису не просто плохой человек – ужасный. Ему остается только рассказать об этом откровении остальным. Джонхану, например. Или, лучше всего, Вону – с ним Хон обязан быть честнее всего. – Бог жесток, но справедлив. – отвечает Джису, – В этом главное его отличие от людей, которые были созданы по его подобию. Люди жестоки и несправедливы. – Но не все, – возражает Джонхан, – и Бог не всегда. – Ты не знаешь, – отрицательно качает головой Хон. – Я знаю, – Юн приближается к нему, давит взглядом. Раздавливает, кажется, – Ты же сам постоянно сравниваешь меня с ангелом... – Это бред! – спокойно перебивает Джошуа. – Точнее, бредовые мысли священника. (который больше не богобоязен и не боголюбив). – Конечно, – Джонхан сжимает в ладонях его плечи. Хону кажется, что он хочет сделать больно, но не получается. Не может, если быть точнее. В глазах можно разглядеть отчаяние, Джошуа только не может понять когда успел довести ангела до него. – Джису, под вашей рясой нет ни морали, ни души. Надеюсь, в следующей жизни вы снова будете человеком. – Следующе жизни не будет, Джонхан. Меня ждет ад. – Если верить в него, – отвечает Юн, – но ты, кажется, уже мало во что веришь. Говорит, словно вскрывает. Джошуа чувствует себя трупом на столе морге. Юн залезает в самую суть, под кожу и вены, добираясь до сердца. Сжимает в своих руках (в который раз) и пронзает насквозь. Делает это, на удивление, совершенно безболезненно и все еще довольно ласково. – Я не хотел задеть, – говорит Джонхан, отпуская ладони к запястьям священника. Вместе с ними застывая взглядом на груди Джошуа, на которой покоится крест. Внутри которой бьется разрубленное сердце. – Я задет не твоими словами, – слишком честно признается Хон. Откровенно распахивается перед Юном. – Тобой. Пронзен насквозь. – признание в любви или в убийстве. Губы Джонхана трогает неосторожная и слабая улыбка, но не глаза – болезненный контраст. Юн сейчас где-то в своих мыслях, но упорно пытается удержаться в реальности за запястья Джису. Хона переполняет признательность и море в штормовом предупреждении, шипящая вскипающая кровь, доведенное до одури внутреннее торжество. Появляется ощущение, что он обыграл бога. И чувствует себя подростком (в то время он так и не успел никому признаться). Он отпускает его запястья. Отстраняется. И почему-то не уходит. Джису снова чувствует, что его вскрывают, но теперь не как труп, а как тайник, от которого нет ключа. Джошуа обманет, если расскажет, что никогда ни для кого не был загадкой: родители с трудом понимали его настроение, Хансоль никогда не отгадывал ни одну из загадок, Вону скорее всего узнал, но вслух так и не произнес, почему Джошуа стал священником. Джонхан..? Хон пока что не знает, что именно его интересует. Юн получается тоже тайной. Джису завороженно смотрит на него и ждет, когда тот задаст вопрос. – Зачем священнику нож? – вместо прощания говорит Джонхан. – Чтобы вырезать грехи, – отвечает отец Джису. Добавляет, опомнившись, – из себя. – Только сердце пока не вырезайте, Шуа, – просит он, – пожалуйста. В церковь снова впускают промозглую осень. 17. С Дьяволом можно разговаривать. Он стоит рядом с дверью, чтобы невозможно было сбежать и взять нож. Глупая ошибка, в прошлый раз получилась (в этот тоже). Наверное, тоже боится боли или быть убитым. В прошлый раз он хотел знать, из чего состоит Джису. В этот раз Хон хочет знать, чего в Дьяволе больше: страха Джуна или его собственного? А есть ли в нем вообще страх, если он сейчас снова стоит перед Джису: открытый и беззащитный. Кроме костей можно разглядеть плоть – ее можно раскромсать. Джошуа предусмотрительно спрятал нож в ладонях, ладони – за спиной; запутаны в рясе, как в овечьей шкуре. Преступником быть проще, чем праведником. Быть преступником в праведнике – интересно и жутко: мысли слишком часто путаются, боится оговориться. На священника смотрят пустыми глазами. Даже не красными. Темнота вокруг липнет к телу – иглы в коже. Здесь нет икон, но если бы были, они бы падали и плакали, не слушая ничьих молитв – не поможет, конечно же, никогда не помогало, иначе бы Кёльгу давно спасли или уничтожили, как Содом и Гоморру. Воспаленный мозг дорисовывает образы: рыбьи скелеты, персональное землетрясение под ногами (Джошуа давно падает), побитые звери, трупы, вместо неба над головой, набегая друг на друга волнами, закрывается вода – творческая головоломка. Джису снова в своем бесконечном кошмаре. – Чего ты хочешь? – спрашивает скрип вместо голоса. Напоминает железо об железо, ногти об кожу убивающих рук. Джошуа слышит крики. – Чтобы Вону больше никогда не страдал. – скрипит в ответ. – Искренне? – Искренне. Настолько, насколько это вообще возможно. Настолько, что Джису без конца бьется в безрассудках. Настолько, что умереть больше не страшно. Настолько, что приносит себя в жертву, но не перед тем, перед кем нужно. Джису должен был стать агнцом, а стал Каином. У Ли Чана не было лица, но у Дьявола есть. Джису не может его разглядеть, потому что стоит слишком далеко. У Вэн Джунхуэя был всепоглощающий страх перед жестокостью. Дьявол и есть сама жестокость. Хансоль не боялся умереть, когда забегал в район Повиновения. Джошуа умереть боится – Дьявол бессмертен. И такой же всемогущий, как бог. Они как будто одно и то же. Даже не монета с двумя сторонами или зеркало с отражением, не две личности в одном человек. Он один, но в разном восприятии. Они оказываются совсем рядом друг с другом. Почти одинаковые: как галактики-близнецы, как перепутанные понятия, как добро в каждом, как человек и его отражение. Джонхан спрашивал: зачем священнику нож? Чтобы убить Дьявола перед собой. Чтобы случайно зарезать себя. Воткнуть нож себе в сердце, но его Юн просил сохранить. Выламывает себе запястья – Джонхан починит; залечит. Направляет лезвие к шее напротив. Зарезать дьявола – убить бога; сохранить сердце для ангела. Рассыпает рубины. Чувствует, как по собственному горлу стекает что-то липкое. Когда на часах бьет двенадцать, в дверь стучатся. 19. Для Мингю грехом было молчание. Он опрашивал свидетелей и слышал либо ложь, либо ничего. Мингю привык подслушивать: в забегаловках, в магазинах, в библиотеке, больнице, банке – люди друг с другом намного откровеннее, чем с полицией. В Мингю последние шесть лет никто не видит человека, с ним не делятся тайнами, чувствами и секретами. Даже несмотря на все его обаяние и привлекательность. к нему тянутся (непроизвольно), при нем молчат (намеренно). Раньше Мингю привлекал своей красотой, теперь – полицейским жетоном отталкивает. В Кёльгу часто пользуются чем-нибудь из этого. Красоту ценят по-особенному – город с каждым днем все больше похож на монстра. Особенно осенью. Ветер срывает с петель двери и с дверей замки. Джошуа встречает его бесцветным взглядом, лихорадкой и трясущимися руками. Он сейчас больше башенный пес, чем человек – ходят слухи, что такие полицейским нравятся больше. Ким Мингю, промокший из-за дождя, продрогший от холода, выглядит немного подбито. Его хочется пожалеть, хотя именно жалость к себе Мингю не терпит – как и Вону, как и Минхао, по словам Чона. Видимо, отличительная черта полицейских. Может быть, они специально вырезают из себя несколько чувств и эмоций, чтобы работать было проще. Открытая дверь запускает к ногам косые капли и проржавевшие листья. Джису не очень гостеприимно пропускает Кима в прихожую. – Обувь и куртку можете оставить здесь. – говорит Джошуа, уходя на кухню. – Я поставлю чайник. Есть только чай. Черный. – Ладно, – отвечает Ким, стягивая мокрую куртку. На полу разрастается озеро, – Спасибо. Священник замирает рядом с поворотом, остановленный догадками – только сейчас начал приходить в сознание (до этого он успел только убрать нож и вытереть кровь с шеи), пока что не доводит мысль о том, что именно в его доме делает полицейский на этот раз так поздно, но пока что не уточняет, только кидает просьбу через плечо: – Оставьте пистолет здесь, пожалуйста. Мне страшно. У Кима есть неприятная привычка – иногда пугать. Спугивать подозреваемых. Портить имущество и рушить доверие – Вону однажды рассказывал об этом. Хон спиной чувствует колебание Мингю – резонансно. Не страх: ему не нужен пистолет, чтобы заломать Джису руки и надеть на них наручники, не нужен пистолет, чтобы (не)случайно убить его: Мингю может спокойно свернуть шею, задушить, сломать позвоночник. – Хорошо, – бесцветно отвечает Ким. Слышится звон выпавшего из рук пистолета в озеро на полу. – Пойдемте. Ким Мингю привык выполнять приказы, поэтому послушно расстается с пистолетом и идет за Джошуа на кухню. Даже не собирается вернуть оружие обратно – Джису не пытался смотреть. Настолько ненавидит ложь, что остается наедине со священником с пустыми руками. "Сильными руками, – напоминает себе Хон, – нужно быть или хитрее, или умнее его. Или ненормальнее". Они оба пытаются держаться на мнимом-минном доверии друг к другу и в разных углах кухни. Так кажется безопаснее. Чайник шипит и трясется (У Джису в принципе весь мир в глазах сейчас плывет), газовая плита кусается теплом – удивительно как, оказывается, на кухне холодно. По окну музыкально ударяет дождь, старательно пытаясь разбить стекло. Ким вежливо отказывается присесть, предусмотрительно встает рядом с плитой, перекрывая ножи. Слишком много колющего и режущего даже для Хона за этот день. Джису остается рядом с подоконником. – Что с вашим горлом? – спрашивает Мингю. Джошуа проводит рукой по саднящему порезу: кровь все еще не остановилась. – Неаккуратно побрился. В последнее время такое часто случается из-за периодически трясущихся рук. И из-за того, что в его доме слишком много сверхъестественного: душа Ли Чана трясется в кровавом углу комнаты, в которой его убили; на руках мозоли от веревки, петлю которой Джису затягивает каждую ночь на шее Джунхуэя; в зеркалах нет его отражения, но видно Дьявола. В воздухе трескается напряжение. Искры оставляют ожоги. Мингю обратно скатывает рукава, Джошуа прячет руки за спиной. Между ними не натянут даже разговор. Хон не знает что спрашивать, Ким не знает, с чего начать обвинения (наверняка, этим обычно занимает Вону). Они ждут, когда закипит чайник, но до чая так и не доходит. Гостеприимство плачет где-то в углу, забитое ногами. Наверное, по этому к священнику не ходят в гости (кроме Вону. И Сокмина один раз. И Мингю). Полицейский прерывает могильное спокойствие, буквально разрезая между ними воздух. Кинжалом. Ритуальным. – Следствие в какой-то момент зашло в тупик, – начинает он, не отрывая взгляд от священника, – мы знали, кто преступник, но понятия не имели, как это доказать. Все доказательства были косвенными, а единственный свидетель повесился, нам бы просто не поверили. Вы славно придумали, Джошуа, – Ким выглядит насмешливым, это раздражает до зуда в зубах, – Сокмин находит тело, впервые приходя в ваш дом, Джунхуэй вешается, потому что его сжирает чувство вины за совершенное убийство. В подозреваемых ненормальный и иностранец. А ваше алиби подтверждает глухонемая девушка. Мингю выключает плиту, когда вода закипает. Оказывается рядом с полками с посудой, чтобы достать чашки. – Повезло, что у родителей Минхао хватило денег, чтобы дать ему хорошее образование. Я бы мог сказать, что он лучше всех нас, но ему не хватает чего-то, что есть у Вону, – Мингю сейчас больше напоминает хищника, чем человека. Взгляд такой же ненормальный, как иногда по утрам в отражении, – Думаю, вы и без меня это знаете. – Да, – отвечает Джису, отрываясь от подоконника. Ким достает из подставки один из ножей. Крутит в руках. Ни разу не режется. Красиво и зачарованно. Вону тоже так умеет? Надо будет спросить, когда кто-то из них выберется отсюда. А если живыми выберутся оба, то пожмут руки и снова исчезнут в разных сторонах. – Ли Чана резали ножом с тупым лезвием, – говорит Мингю, – но как будто такие ножи нельзя встретить у половины жителей Кёльгу, если не у всех. Минхао долго сидел над снимками, пока не увидел и не понял, что нож не просто тупой, у него сколото лезвие. Как здесь, – Ким, крепко держа за рукоять, протягивает его Джошуа, чтобы было лучше видно. Джису подходит ближе и видит все свои ошибки. Очень глупо вышло. – Как думаете, у скольких людей в Кёльгу мы найдем нужный нам нож? Его раскрыли. На самом деле, Джошуа совершенно был не против, скорее наоборот, ждал, когда узнают, что убийца – он. А теперь почему-то внутри мятежная буря рвет легкие. Может ли полиция наказать его рантье бога? Может ли это сделать Ким Мингю, а не Чон Вону? – нет. – Знаете, кто первый сказал, что убийца вы? – контрольный в голову: – Вону. Еще глупее получается, когда не удается забрать нож из чужих рук. Ким реагирует молниеносно: бьет по руке, прячет слишком много колющего и режущего в жизни священника, разбивает ему нос. Кровь заливает рясу (опять), от боли немеет половина лица: Ким Мингю кошмарно сильный, Хон начинает его ненавидеть только за одно это. Ему совсем немного обидно за себя и... пока что только за себя. Мир в глазах снова плывет вместе с ощущением реальности. Ему снова кажется, что он видит Дьявола, которого пытался выпотрошить (что внутри? органы, пустота, провода на столбах, на которых жители Кёльгу несколько раз пытались повеситься, и получалось удачно). Лихорадка бьет в голову особенно красочно. Джису пытается пробить Мингю живот, чтобы оставить крест на память об искаженной религии (такая восхитительная жестокость): сгибается, зажимая нос; запутывает, доставая из-за спины спрятанный нож, режет кофту с кожей, пробивает куда-то в живот. Не смертельно. Надо лучше стараться, но в прошлый раз же получилось. – Черт, – сдавлено ругается Ким, зажимая рану. Он почти теряет человеческие очертания: горный хребет пробивает спину, глаза – волчьи, руки – копья. Хона душит страх (за кого-то), сжимает горло, бьет в солнечное сплетение вместе с Мингю. Кто-то на ухо навязчиво шепчет, что Джису снова в кошмаре, что нужно убить; себя, например, но у него так ни разу и не получилось это сделать; Мингю, например, это сложнее, чем Чана и Джуна, но явно лучше. Убить Мингю. Убить себя. Мысли путаются, мысли в вихре: верую во единого бога, отца всемогущего, творца неба и земли, видимого всего и невидимого. Голодающая смерть обнимает его за плечи, пытается поднять с пола, зализывает шершавым языком раны – гнойное милосердие. Священнику оно очень хорошо знакомо. Он не выпускает нож из рук, падает вместе с Кимом на пол, терпит удары, которые по ощущениям ломают кости. От боли тошнит. Чувствует труп на спине, он тяжелее, чем кулаки Мингю. В голове появляется мысль: как бы прокусить ему артерию; что сделать, чтобы он сдох сразу? На них с плиты падает чайник с кипятком, оставляет ожоги под кожей. На Мингю выливается больше – он молитвенно хрипит от боли. Таких, как он, не дорисовывают на иконах для церкви Кёльгу. Забывают сразу же, особенно если нет родственников. Кто же будет горевать по Киму и как долго? Хон замечает как из-под свитера вылезает крестик и висит на веревке, как висельник (как Вэн). Очень поэтично. Мингю будет исповедоваться перед смертью и просить у Бога прощения? В их городе редко кто приходит в исповедальню и еще реже зовут священника перед смертью. И Ким Мингю сейчас может восполнить все годы отсутствия в церкви, но Джошуа думает, что полицейский делает правильно, пытаясь убить священника; не священника, а сердцевину греха и зла. Ночь за окном, кажется, темнеет. Ветер выбивает заевший замок, распахивая окно – теперь можно сбежать, но уже поздно: надо закончить, закрыть дело, добить, убить. Вариантов много, можно выбрать любой, в зависимости от собственной порочности и первоначальной цели. Когда Ким останавливается и отвлекается на ударивший в голову ливень, Джису, не давая никому из них опомниться и привыкнуть к боли, полощет ножом по глотке. Кровь фейерверком сжигает кухню. Заливает лица густыми красками; яркими, как на картинах, которые когда-то рисовали в Кёльгу. Хон краснеет маковым полем и ощущает себя так же, как когда Сокмин столкнул его с обрыва в реку. Он тогда чуть не умер и совершенно не помнит, как выжил. В глазах на мгновение темнеет. Дышать невозможно. Воздух напоминает лезвия (для бритья, убийств, скальпеля). Что-то злое целует его в разбитую скулу в благодарность за жертвоприношение. Не может пошевелиться от ужаса. Над головой снова стучат часы, отбивая похоронный марш. Ангелы над ними поют благословение Марие. Мингю падает рядом с ним, не успевая дотянуться руками до горла – в нем тонут рыбы. Озеро из коридора заливает и кухню вместе с дождем и кровью. Джису закрывает Киму остекленевшие глаза. Встает на колени, читая молитву об упокоении. Ужас душит: Ноев ковчег вновь стал местом казни. Вот почему к нему не ходят в гости – приходят сразу на эшафот. В доме священника снова происходит убийство. Как греховно и бессмысленно – для чего была эта жертва? Кому? Джошуа впервые делает то, чего никогда не делал: рассматривает убитого им человека. Покрасневший свитер, растянутые рукава, кофейные зерна в карманах на удачу, маковое безобразие на глотке, выклеванные запястья, крест на сдутой груди – Джису целует его, распятие. Губы обжигает: еще теплый, но уже не живой. Мингю выглядит не так жутко, как Ли Чан. Священника обманули: кошмар не заканчивается и не прерывается. Ким Мингю все еще лежит перед ним. Мертвый. Джошуа даже уже закрыл ему глаза, доходя до конечной. Оставить Кима дома не получится. Нужно спрятать тело и найти лопату. Кровь вряд ли отмоется – слишком много, как будто уже въелась в пол и одежду, – он больше не будет звать Вону в гости. Джису скрипит от боли, пытаясь отодрать себя и Кима от пола. Мингю тяжелый. Помимо него Джошуа тащит еще два (хорошо, три) трупа и собственную ничтожность. Как можно дальше от дома. По нему стучит дождь, ветер разрывает одежду и использует вместо пластырей ржавые листья. Хочется быстрее сбежать отсюда, но Хон не спешит, потому что должен хотя бы попытаться похоронить Мингю достойно – он не заслужил такой ранней смерти (священник пытается высчитать, сколько ему лет: двадцать шесть? двадцать семь?), не заслужил убийства от священника. Наверное, не зря прятал крестик и не заходил в церковь: ее внутренности прогнили еще тогда, когда Джошуа впервые пришел в нее, решил стать священников и прочитал недавно выученную молитву. Перед тем как опустить Кима в могилу, священник снимает с него крест – нужно будет потом отдать его Вону в знак раскаивания. Джошуа правда не хотел и не собирался убивать Мингю. Это получилось не то чтобы случайно, Хон впринципе не может вспомнить, почему решил, что так будет лучше. Теперь только создал больше проблем Вону и себе. Перед Чоном особенно стыдно. И перед ангелом: как теперь не испачкать ангела своей вязкой тьмой еще больше? Джису на коленях перед мертвым телом вымаливает прощения. Впервые искренне. Ему действительно жаль, жаль всех: Хансоля, Йерин, Чана, Ынби, Джунхуэя, Мингю. Священник должен был бороться с пороком в Кёльгу, а не стать его самой жестокой частью. Пока засыпает могилу, он пересказывает самому себе страдания Христа и понимает, что он умер не за таких, как Джису. Осмысливает и переосмысливает Библию еще раз, как при первом убийстве. Люди – храмы, потому что подобия Божии, святыни, у которых Джошуа отбирает жизни. Он действительно страшный, не человек, нет, кто-то намного хуже. Он был не прав, когда сказал Сокмину бояться людей. Надо было сказать, чтобы Ли боялся его, Джису. Это было бы намного честнее. Надо было не подпускать к себе Джонхана. За него не страшно, Хон понимает, что никогда бы не смог навредить ангелу, ему, Юн Джонхану. Священнику, скорее горько, потому что оскверняет этот светлый образ (с него бы рисовать иконы). Стоило усерднее молиться, чтобы Вону наконец-то зажил. Хон возвращается домой, еле передвигая ногами, дождь смывает следы, – сил на существование не остается, он просто хочет исчезнуть: нужно было дать Мингю убить себя или перерезать собственное горло. Так было бы правильнее. Он стягивает с себя рясу, направляется в ванную, стараясь не сводить глаза к кухне. Руки беспомощно трясутся. Внутри скверно. Джису встречается со своим отражением и видит вместо него кровавое пятно. Монстра. Дьявола. Смерч вырывается из груди – Джошуа срывает зеркало, бьет об пол, разбивает раковину и вместе с ней колени. Припечатывается головой об плитку на стенах. Джошуа кладет руку на грудь и не может почувствовать сердце. В ушах шумит и гремит: слышит шепот умирающего Хансоля, крики Чана, судорожное дыхание Вэна, хрип Кима. Он слышит каркающий смех маленького Ли Сокмина, вопросы Джихуна и звон монет в карманах Сунена. Слышит шелест крыльев Джонхана, но не сердце. Никто не может ненавидеть человека так же сильно, как он сам. Джошуа возвращается к мысли, что нужно убить себя. Тянется к осколку от зеркала, прикладывает к синей выбивающийся вене на запястье. Не обращается к Богу, потому что не имеет права. Джису ужасен, ему не место ни на земле, ни под ней. Он должен гореть, как говорил (оговорился однажды, кажется, очень давно) Вэн. Внутренние чистилище доводит до скверности и вывернутых костей (Ким мог бы сломать хотя бы одну). Джошуа выворачивает от того, насколько он противен самому себе. Джису не может даже надавить осколком на кожу. Жалкий. Он падает на разбитое зеркало и душит себя слезами. Впервые за много лет плачет – он не смог из себя ничего выдавить, даже когда умирал Хансоль. Горло сводит, голова гудит – его штормит. Он выплевывает кровь, мерзнет в крови, не может смыть, потому что въедается. Он теперь не чувствует физической боли, но то, что происходит внутри него – невыносимо. Он лжец, убийца, грешник, ничтожество; он заляпан и покорежен. Лучше бы умер в детстве: во время эпидемии вместе с отцом, когда Сокмин столкнул его в реку, вместо Хансоля в районе Повиновения. Может ли в нем проснуться человечность, если она еще осталась? Джису переворачивается на спину и раскрывает руки, чтобы было проще распять. Но разве он заслуживает той же смерти, что и у Христа? И неожиданно все стихает: дождь не бьет по окнам, ветер не завывает, ванная не стучит осколками, нутро не сжирает само себя, мыслей больше нет. За окном занимается рассвет. Хон Джошуа кровоточит. 22. – Мингю пропал. – Пропал? – Да. Несколько дней назад. Вону много курит. Больше, чем обычно: они стоят перед церковью не больше двадцати минут, но Чон уже трижды доставал пачку с сигаретами и щелкал зажигалкой, спрашивая каждый раз, не против ли Джошуа. Вону практически не спит (не то чтобы он раньше много спал, но тогда он работал, а сейчас утопает в переживаниях за Кима). Под глазами синяки, как две луны. Выглядит таким же мятым, как и его одежда. Вону – метафора бессонницы и усталости; он больше все еще функционирующий труп, чем человек. Всего себя посвящает поискам напарника. Очень самоотверженно. Очень похоже на Чона. – Я спрашивал в больнице, морге, в мотеле (он все еще не закрылся), – продолжает Вону, – знаю, что после зимы он вряд ли пойдет в район Повиновения, но мы с Хао вчера осмотрели там все. Зашли в каждую дверь и подвал – там ничего от него нет. Его нигде в Кёльгу нет. Остается только под землей искать, – Джису пробирает от этих слов. – Кстати, – полицейский тушит сигарету и остро смотрит на Хона, – в районе Повиновения обсуждают какого-то священника, который напился и не оплатил алкоголь. Вы что-нибудь знаете об этом? "Черт", – ругается Джису. Он и не знал, что там так любят распространять сплетни. Как, и не знал, что они дойдут до Чона и полицейский будет задавать вопросы. Просто... не хочется, чтобы Вону думал о Джису, как о настолько низком человеке: не хочется, чтобы он знал о том, как Хон напился, не смог наскрести денег, чтобы все оплатить, что его позорно выбросили к ступеням бара. Хотя Чон же первый предположил, что Джошуа – убийца, после этого вряд ли стоит заботиться о том, насколько еще хуже могут о тебе думать. Хона редко волнует мнение других (обычно о нем отзываются хорошо, потому что он, ну, священник, который должен замаливать грехи города и быть его духовным наставником), но Вону особенный. Джису мечтал стать его спасителем. – Нет, – лжет Джошуа. Но мог бы сказать правду хотя бы сейчас. Вону сдирает почти отклеившийся пластырь с лица Хона (священник несколько дней назад, утром, после бесконечной тревожной ночи и перед тем, как пойти в церковь, просил Сокмина немного залатать лицо, потому что у него дома не было ни мази, ни лейкопластырей, и потому что Ли поверит в каждый бред, который расскажет ему Хон: подрался с духами, целовался с ангелами, хищник напал, или Джису на него). Вону достает из кармана новый, аккуратно приклеивает на царапину. Проводит пальцами по разбитому левому виску. Не больно. – Что случилось? – Упал с лестницы, – снова лжет священник. Я убил Мингю. Перерезал ему горло и закопал в лесу. Сорвал крест с шеи. Для тебя. Джису разрывает вина за то, как он поступил с Кимом и за то, как сейчас поступает с Вону. Он тоже не спит эти несколько дней, потому что не хочет встречаться в кошмарах с Мингю и снова убивать его. В принципе больше никого не хочет убивать – должен был понять это хотя бы после самоубийства Джуна, которого Хон сам довел до петли, только руку не подал, когда Вэн поднимался на стул. Тогда бы Мингю сейчас был жив, а Джису где-то на электрическом стуле, желательно. Это нужно было понять после убийства Ли Чана, и тогда бы Джунхуэй был жив. Он должен был убедить себя, что отнимать жизни –страшно и неправильно в тот день, когда впервые подумал о том, сможет ли он вообще убить. Но еще к вине смешивается чувство осознанной безнаказанности. Оно липнет к органам и в то же время согревает. Джису бесконечно возвращается к мысли каждую ночь: почему он до сих пор жив? почему единственное, что делает бог – дарит кошмары? Джошуа не просто не наказан, он словно бы одарен: отношение Вону к нему все еще не изменилось, Джонхан (самый светлый ангел) однажды оказался достаточно близко и теперь постоянно где-то рядом, Сынгван все еще уважает Хона и хочет быть любим людьми, как он. Как это все неправильно. – Я немного устал, – говорит Вону, выламывая хрустальные позвонки. Поднимает очки ко лбу, чтобы вычесать глаза. – Хочу, чтобы все быстрее закончилось. И чтобы Мингю наконец-то вернулся. Без него плохо. – опомнившись, добавляет, – Всем. Джошуа прижимает Чона к себе, гладя затылок. Его плечи не заменят кровать и сон, в которых Вону сейчас нуждается больше всего, но его хочется поддержать, пожалеть, дать то, чего не смог дать бог. Его сжирает желание извиниться за все: за то, что не смог уберечь семью Чона, за то, что убивал, за то, что в итоге отнял у него Мингю. За то, что Джошуа – это Джошуа, низкий человек, который сходит с ума и разговаривает с Дьяволом вместо Бога, который не спасает Кёльгу от смерти, за то, что оказался однажды рядом с Вону и остался подле него. Тогда, почему бы Джису сейчас не признаться во всем? Хон расскажет, что это он убил Ли Чана, и что Мингю не просто пропал – священник уже похоронил его, недалеко от своего дома. Ему нужно только сознаться, и Чон снова сможет спать спокойно. Если сможет. Джошуа ни разу не подумал о том, как Вону сможет пережить его предательство. Он не всепрощающий Бог и не милосердный Христос. Можно хотя бы попытаться. Это, наверное, как исповедь. Он слушал их много раз, и порой казалось, что вырвать их из себя очень сложно. – Я знаю, что ты уже близко к убийце. – говорит Джису, – Вы уже близки к окончанию расследования. Ведь Мингю накануне ходил к нему, да? Чтобы арестовать. Чон не отвечает. Только обвивает плечи Джошуа. Крепко сжимает в объятиях. Как Вернон в детстве, когда хотел пожалеть или извиниться. – Будьте осторожнее. – просит Вону. – Спасибо, что встретили. До свидания. Чон отстраняется, кланяется священнику и в сторону церкви. Возвращается в центр города, чтобы продолжить работать и найти Мингю. Джошуа уходит на кладбище. Могила не находится сразу: Хон давно не навещал ее, приходил сюда с Вону к его родственникам, и почти никогда не доходил до Хансоля. Хон оставляет на серебряной плите игрушечного динозавра. Впервые так делает. Нельзя сказать, что в детстве Джошуа был добр с Хансолем или что они дружили. У них были разные отцы и разное отношение родителей к детям: Вернона любили, на Джису не обращали внимания. У них даже фамилии были разные: мама изменила в документах "Хон" на "Чхве", и Джису чувствовал себя в семье лишним. Ненужным. Сейчас почти ничего не поменялось: он все еще один. Джошуа было совсем немного обидно. Он не смог стать хорошим старшим братом и тем более вырасти хорошим человеком. Вернон почему-то всегда по-доброму относился к Хону, как будто тот заслужил к себе такое отношение. Старался быть рядом и поддерживать. Если пьяный отец бил Джису, то Хансоль вылезал из углов, в которых прятался: оба оставались с синяками. Делился игрушками и сладостями, которые дарили только Вернону. Прикрывал перед родителями и иногда брал вину на себя. Благодарность Хона началась на рукоятке и закончилась на лезвии в жизненно важных органах: ударил наугад; попал. Джису опускается на холодную землю перед крестом и смотрит на фотографию сводного брата. Пересчитывает годы жизни: Вернону было тринадцать. Ему сейчас было бы столько же, сколько Вону. На плечах до отвратительного тяжело. Из них двоих живым из района Повиновения должен был выбраться Хансоль: у него было больше причин убить Джошуа. – Прости, что убил тебя. Язык жжет, он чувствует, как нутро пронзает ножом и рисуют крест – распятие, на котором должен повеситься Джошуа. Сердце болит, останавливается, подбитой птицей ломает грудную клеть – такому человеку, как Джису, оно не нужно. Исповедоваться действительно трудно. Особенно в убийстве. 13. Поздняя осень в Кёльгу промозглая. Лезет холодными, почти морозными руками под одежду и саван, забирает кровь, забирает души, плодиться отчаянием. Пахнет землей, потому что осенью землю распахивают чаще, чем весной при посеве. Мингю хоронят утром. На похоронах не очень много людей: в первом ряду стоит семья Ким без слез и без лиц, за ними немногочисленные полицейские в парадной форме. Где-то в стороне от всех стоят Чон Вону с почему-то мокрыми волосами (ни дождя, ни снега сегодня нет) и Сю Минхао. Выглядят отрешенными. Они так и не подходят к гробу, видимо, ожидая, когда все уйдут. С покойниками лучше оставаться наедине. В противоположной стороне стоит Джошуа. Теряется среди памятников. Старается не показывать себя. Он здесь не как священник – оставил сегодня рясу дома, – не как родственник, друг, коллега. И не хочет быть здесь, как убийца. Он бы желал стать праведным раскаянием. Хон не уверен, но, кажется, это первое убийство полицейского за много лет. Они даже из района Повиновения зимой выбрались живыми и почти целыми; сильно повредились – Минхао весь месяц не выбирался из больницы. Тогда обошлось без отпеваний, но было много исповедей, даже от неверующих. Им нужно было поделиться – выслушивал только Джису. Он тяготился ими, но честно обещал прощение Бога каждому. Даже неверующим. Прийти сюда тоже самое, что самонаказание (они наверняка видели разбитые костяшки Кима), но Хону казалось, что он к нему готов. Джошуа не решается подойти к Вону, чтобы отдать ему крестик Мингю. Что-то останавливает. Возможно, он все же, не хочет, чтобы Чон арестовал его прямо сейчас: Вону все еще не попрощался со своим напарником. Или ему слишком нравится оставаться на свободе: ходить в церковь, видеться с Чоном, сталкиваться с Джонханом. Че-ерт. Джису выламывает себе пальцы, прячет чужой крест обратно в карман, снова думает о том, что он не человек, а неудача. Во всем. Ему бы сейчас просто сдаться – впервые сделать что-то хорошее. Облегчить Вону жизнь. Попрощаться с Джонханом и сказать, что ему больше не надо заботиться о бедах. Джису бы сейчас признаться во всем и попросить никогда его не прощать – это было бы так же правильно, как самоубийство; не чужое, свое. Глаза болят от недосыпа: по ночам он смотрит в угол, в котором раньше пряталась душа Ли Чана, старается не заснуть и не разговаривать с Дьяволом. В каждую такую ночь он приходит к новой вере: бессилие, сумасшествие, бесы. Джису впервые думает: они внутри. Возможно, теперь он признает то, что раньше считал бредом. Джошуа священник, а не убийца. Праведный человек, а не греховное падшее создание. Хотел оправдать самого себя, потому что обычные люди никогда бы не смогли спокойно убить сводного брата, обезобразить тело еще живого человека, довести до самоубийства, снова убить. В Джису постоянно просыпается ненависть к самому себе, потом постепенно утихает, но он так ни разу не пришел к смирению и мученичеству. Хочется верить, что на все это был способен не Джошуа, а зло, сидящее в нем, от которого ему давно следовало избавиться. Правда, какой из Хона убийца? Крестоубитый, зубодробительный, холодный, как труп. Джису уходит одним из первых, даже не дожидаясь увидеть, как Чон Вону собирается с силами посмотреть на гроб и мертвого Мингю в нем. Спешит в церковь (тоже не как священник) – ему нужно к Сынгвану. Бу не любит похороны. Никогда на них не был (он редкий счастливый человек в Кёльгу, у которого никто из близких не умирал), старается избегать их, неважно кого хоронят, неверующего, верующего, человека другого вероисповедания. Джошуа ему немного завидует. Сынгван редко встречается с бесами в людях и никогда – с мертвецами, даже трупы ни разу на улице не находил. Хотя, если честно, Джису не знает, кто страшнее: живые люди, наверное? Церковь звенит задетыми ветром колоколами. Бу прячется где-то в темноте: сегодня не горит ни одна свеча, солнце не лезет в окна. Хон немного беспокоится, потому что экзорцист не любит одиночество, но священник в последнее время слишком часто оставляет его наедине с плачущими и смеющимися иконами в церкви. – Сынгван, – тихо обращается Джошуа. Эхо разносит имя по стенам, – мне нужна твоя помощь. Бу оказывается совсем рядом. Шуршит рясой и стучит зубами. От холода? От страха? Хон снова оставил его одного, не заботясь о ближнем своем: чистилище по нему плачет. – Отец Джису, вы пришли. Сынгван кланяется, прижимая к груди молитвенник, сжимая зубы, исправляя взгляд с растерянности на благодарный блеск. Джошуа почему-то его становится жалко. Наверное, потому что он его подводит. Убивает веру в религию и во все святое: единственный священник в городе одержим демонами. Если их прогнать, Джису больше не захочет убивать ради кого-то и ради себя, не влюбиться в ангела и, возможно, придя домой, повесится. Получится очень поэтично. Хороший конец; тот, который он заслуживает. – Проведи надо мной обряд изгнания, пожалуйста. – просит Хон. – Отец Джису... – Не задавай вопросов, просто сделай что должен. – в горле кипит вода, которая обожгла их с Мингю в ночь убийства Кима. У Сынгвана не глаза, а изумление. Из рук падает молитвенник (как иконы; господи), страшнее все же оказался священник, а не трупы, потому что он живой человек. Бояться стоит людей. Особенно с демонами внутри. Церковь испуганно замолкает. Умирает. В Кёльгу закончились художники и писатели, священника с искренними и добрыми помыслами и вовсе никогда не было. – Встаньте на колени. Сынгван снова теряется в зудящей темноте (Джису старается не вглядываться в нее, но все равно видит, как она шевелиться, что она живая, что если бы в нее зашел Хон, то больше бы не вышел) и возвращается со святой водой. Не подпускает Джошуа близко к алтарю. Поднимает с холодного пола, об который Джису самоотверженно разбивает колени, упавший молитвенник. Открывает на нужной странице. – Будет больно, – предупреждает Бу, – возможно, очень больно. Хон кивает, говоря, что он готов, что все стерпит; убеждает себя, что все пройдет хорошо, что после станет лучше: он вернется домой и повесится; придет в полицейский участок и добьет своим признанием Вону окончательно, и снова повесится, но теперь в тюремной камере; будет вымаливать у бога прощения, стоя на коленях, целовать ему руки и просить никогда не показывать рай, чтобы не видеть, что он потерял. Сынгван умывает Джошуа лицо и руки святой водой. Пока что никакой обещанной боли – почему-то казалось, что останутся хотя бы ожоги, как от кипятка. Нет ощущения выжженного лица, о котором когда-то рассказывал Бу. Только колени болят. Экзорцист держит над ним крест. Во рту солено – Джису прикусывает язык, чтобы не начать читать молитвы с Сынгваном. В позвоночнике что-то щелкает. Хон сжимает кулаки, на которых ощущается паутина. Он пока что может не бояться, потому что не больно, если не считать прокусанного языка и ногтей в ладонях. Дальше, наверное страшнее. Жутко представить ощущения, когда из тебя вылезает тьма, разрывая грудь, наверное, хуже, чем просто умирать, потому что после нужно собрать себя заново и зашить ржавой иголкой. Проще умереть и убить в себе всех демонов. Все заканчивается слишком быстро. Неожиданно. И... Джошуа ничего не чувствует. Он отталкивает руку Сынгвана до того, как то успевает прикоснуться к чужому плечу. Случайно. Не успевая ни о чем подумать. Пугается, потому что кажется, что перед ним не экзорцист, а мертвый Ли Чан, который вылез из своей дешевой могилы без цветов и памятника. – Отец Джису, в вас нет бесов. Врезается молнией в темя. Теперь по-настоящему больно. Хон поднимается с колен и немного шатается так, как будто из него действительно сейчас что-то вытащили (руками, клешнями, щипцами), как будто он снова напился в районе Повиновения и не мог найти из него (из этого порочного круга) выход. "Я самое реальное зло. – думает Джошуа, – порожденное кем? Родителями. Чем? Городом. Как бог меня допустил и зачем хранит мою жизнь?". Его штормит. Он выходит из церкви, игнорируя попытки Сынгвана остановить его. Чувствует себя так, как будто его выгоняют. Сунен. Сжимая в руках воротник, чтоб (не)случайно задушить – в районе Повиновения такое вроде как иногда случается. Нечаянно подарил нож в живот, медицинский или стиральный порошок в желудок, билет на тот свет. Джису ходит по городу бесконечно долго. Иногда сталкивается с людьми, и абсолютно ничего не слышит. Машины не скрипят колесами, ветер не свистит в уши, люди не разносят сплетни о том, что, труп полицейского нашли неподалеку от дома священника. Бояться стоит людей. Не обязательно с демонами внутри. Он самое настоящее зло. Сколько еще таких среди жителей и уже нежильцов Кёльгу? Чхве Юна (знаменитая и талантливая воровка), Чхве Сынчоль (который превратил район Повиновения в место страшнее, чем оно когда-либо было), Хон Джису (священник и убийца в одном лице). Сколько еще можно продолжать? Джошуа падает на бордюр, сжимаясь в кокон, проламывая локтями колени, зарываясь ладонями в волосы. Потрошит орлиное гнездо, превращает мозг в фарш, доводит себя до нового сумасшествия. Внутри непривычно пусто. В голову не лезут мысли, под кожу – ощущения. Хон надеялся добиться такого эффекта, когда решил напиться. Оказывается, надо было просто узнать, что мерзкое существо не в нем, а он сам. Джошуа сжимает кулаки в волосах до боли в костяшках и корнях. Мечтает разбить голову, перерезать вены или горло, убить себя. Почему раньше этого не сделал? Это же так просто: повеситься, броситься с крыши, закопать себя под землю. Осень в Кёльгу каждый год делиться новыми идеями, можно выбрать любую, ему, например, подойдет самая болезненная. Он мог бы уже умереть несколько раз: захлебувшись; от голода; Ким Мингю был готов убить его, почти убил – оказался слишком милосердным. Жаль. Вечереет. Холод не чувствуется. Джису слышит, как возвращающиеся домой школьники обсуждают мультфильмы, планируют встречи и как прогулять контрольные. Хон немного завидует такой беззаботности. Хон злится. Ненавидит мир вокруг и себя. В пятки врастают корни деревьев. Ему нужно уничтожить либо себя, либо этот город, чтобы достичь внутреннего Армагеддона и спокойствия. Глаза жжет – Джису запускает в них пальцы; можно вырвать, чтоб не болели. Щеки блестят. Пустота внутри рвется и заменяется бурей. Дышать становится сложнее – горло постепенно сгорает. Он прижимает руку к груди: бьется, бьется сердце. Все еще живой. Все еще не бессердечный. Сохранил сердце кому-то. Схоронил мораль и Бога. Истерзал себя. – Не высыпаешься? Джошуа поворачивает голову в сторону его голоса. Видит свет. Слепнет. Глаза закололо. Почему-то заплакал. – Эй, Шуа, ты чего? – Джонхан берет его лицо в ладони, встревоженно и нежно проводит взглядом по разбитому лицо, пальцами очерчивает подбородок, как скульптор. – Просто очень рад что ты пришел, – признается Джису потрескавшимся голосом,– мне казалось, что если я и дальше буду один, то окончательно сойду с ума. В горле першит от всего, что Джошуа держал в себе все это время. Он плачет и не может сдержать слез и судорожного дыхания – легкие лопаются мыльными пузырями. Тянется руками, чтобы вытереть мокрые щеки, но Юн его останавливает. Прижимает к своей груди, гладит виски, не прикасается к пластырям. Чужой свитер очень мягкий. Его словно накрывают крыльями, как покрывалом. Джошуа вжимается лицом в чужие колени, складывает руки на груди в крест – так кладут покойников в гробы, Хон много раз их видел. Джонхан склоняется над ним, как Мария к Иисусу в пьете Микеланджело. Рядом с Джонханом спокойно и безмятежно. Джису забывает, кто он, забывает все те страшные вещи, которые совершал. Его обнимает ангел, и это пока что самое важное. Рядом с ним не так больно. Не холодно – Юн умеет согревать. Осторожно целует виски, лоб, волосы. Очень бархатно; фантомно, но Джошуа остро реагирует на каждое прикосновение: все внутренности переворачиваются, исчезают; так легко становится. Действия Юна напоминают птицу, что клюет сердце. И склеивает обратно пластырями Вону. Зачем Джонхан был послан Джису? Юн соткан из снежных вуалей, из красных нитей с бисером, из узоров на окнах, желания помогать, детских сказок с хорошим концом, и из редко пробивающихся в Кёльгу солнечных лучей. В нем мерцает религиозность. И с их первого знакомства Хон мотыльком на огонь полетел именно на нее, одновременно желая встретить спасение и погибель. С Джонханом хочется жить, а не убивать. – Ты сказал, у меня нет души. – приглушенно говорит Джошуа; глаза больше не слезятся и сам он не дрожит ни от холода, ни от ужаса и жалости, – Тогда почему я так страдаю? – Я не знаю, Шуа – шепотом отвечает Юн, убирая со лба упавшие пряди волос, задевая чужие локти своими ребрами (ножи в жизненно важные органы), – но очищение приходит через страдания. Уже стемнело. Холод пробирается под тонкую ткань, кусает кожу до мурашек. Хон сильнее жмется к Юну, который прячет его в своих объятиях, как в коконе. Их накрывает осенними лицами, стараясь спрятать от всего мироздания и глаз бога: Джису помнит, что он все видит; что должен слышать их молитвы и мысли; что он бывает жесток к тем, кто этого не заслуживает и милосердным для тех, кто должен страдать так же, как они заставляют убиваться других от горя. Дети иногда прыгают с обрыва или сталкивают в них других. Иногда дома сгорают, и вымирают города. Техника ломается и не подлежит ремонту. Люди ошибаются – слишком часто, – и мечтают об Эдеме, даже если не верят в него. Джису кажется, что Кёльгу мог бы быть перерождением Эдема. 24. Джошуа приходит сюда в последний раз. По просьбе Сынгвана. Надевает рясу, которую однажды испачкал в крови, не смог отстирать и не успел сжечь. Прячет под ней свой крест, от которого собирался избавиться: наверное, хочет подарить его Джонхану. Но не решается на встречу, потому что запирается в эшафотном доме и умирает от голода и боли. Возвращается в церковь на один вечер, держа руки на шее, чтобы вовремя свернуть ее себе. Он узнает, что Соджон больше не приходит сюда. Кажется, ей опротивило верить в равнодушного бога. Джису ее понимает. Ким Йевон в исповедальне рассказывает, как украла деньги у старшей сестры для того, чтобы купить букет Чон Ынби на могилу. Говорит, что за эту осень потеряла двоих: Ким Мингю нашли мертвым, а она не нашла в себе сил прийти на его похороны. Стыдится того, что ни разу не поддержала его после самоубийства Ынхи. Что они даже ни разу нормально не поговорили с тех пор. А теперь поздно. А теперь он мертв. Джошуа мечтает закрыть Йевон рот, чтобы она больше никогда не напоминала о Мингю. Джошуа мечтает сбежать из Кёльгу, в котором без конца шелестят о смерти полицейского. Вся вина перед Кимом за убийство рассеивается вместе с утренними туманами. Перед Вону разливается литрами кофе. В нем почти не остается сил даже на то, чтобы скрывать свое зло в грудной клетке, поэтому он закрывает себя в доме, из которого его старательно пытаются вытащить. Она подолгу молчит, но ни разу не плачет. Не разрешает себе, потому что не имеет права на жалость. Джису слышит, как хлопает дверца – значит Йевон уже ушла, так и не дождавшись, когда священник ей ответит. Хон тоже собирается вернуться в разбитый дом, пока не слышит просьбу: – Останься еще ненадолго, Шуа. Джису застывает. Вся безграничная злость в груди волнующе ломает ребра, чтобы выбраться наружу. Хон ее больше не чувствует. Он отнимает руки от шеи и не позволяет себе больше пошевелиться, боясь спугнуть. Хон думает, что появление Юна здесь уже даже не праздник пришествия. Но все равно поражается, как в первый раз. Как когда увидел ангела перед собой рядом с полицейским участком, который спас от физического падения, но не смог спасти от нравственного. – Что ты здесь делаешь, Джонхан? – растерянно спрашивает священник. – Пришел исповедаться. – Ты буддист. Голоса у обоих звучат приглушенно, не потому что между ними стена, а потом что тайники раскрыты. Джису чувствует гильотину над головой. Интересно, кто отпустит лезвие? Что-то клокочущее есть в словах Юна и в том, как он их произносит. Такие голоса бывают у недовольных учителей и родителей, у расстроенных инструментов и преданных (Иисусу или Иудой). Они никогда не говорили об этом, но Джошуа понимает, что сейчас будут: вскрывать тайны, разрезать тела, калечить и словами, и губами. Юн бьется на поражение так же ласково, как целует виски. – Ты бы смог меня убить? – спрашивает Джонхан. Немного неожиданно. Джису как будто проводят лезвием по лбу – трепанация; так проще узнать, что у Хона в голове происходит. По спине пробегают холодные волны, напоминающие ужас. Джису ожидал вопросы про убийства, но не такие. Он не задумывается: не смог бы убить ангела; не смог бы убить Джонхана. – Нет, – честно признается Джошуа, – никогда. – Если бы ответ был "да", то каким способом? – продолжает он, – Ты довольно изобретателен. Я бы предпочел безболезненное отравление, чтобы умереть сразу. – Я же сказал, что никогда бы не смог убить тебя! – Джису пронзает стрелами, и каждая – насмерть. – Назови способ, Шуа. – давит Юн. – Тебе нравятся ножи, да? Тогда оставь мне улыбку на лице и вырежи сердце. Ты, наверное, так доказываешь симпатии. – Заткнись, – сквозь зубы просит Джошуа. Он чувствует себя волком, который может напасть на человека, но не ангела, потому что не достанет и даже пытаться не будет, – Ты правда хочешь этого? – Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, – признание напоминает розу: мягкое, как лепестки, острое, как шипы. О чем он говорит? Джису не успевает ни ответить на свой вопрос, ни осознать свои порывы: открывает дверцу, за которой стоит Джонхана, заходит в исповедальню. Импульсивный, как молния. Притягивает за затылок лицо Юна к себе, закрывает ему глаза ладонью. Бьются зубами – Джошуа понятия не имеет, как целоваться и как целовать ангела. Но по ощущениям в его рту распускаются бутоны вместе с разбитыми деснами. Это было мягко и сладко, в носу щипит из-за пыльцы. В церковь или в нутро проникает весна. Возрождение; Джису на секунду снова чувствует себя человеком, и ни разу – священником. Губы, которые должны читать молитвы, теперь целуют ангела. Он впервые понимает: Джошуа одержим не бесами, а ангелом. Джонхан должен был стать для него спасение. Если бог все равно все видит, тогда зачем Джошуа пытается спрятаться и закрывает Джонхану глаза? Юн обнимает Хона за талию. Ловит. Не дает упасть еще ниже. Как когда-то (очень давно) рядом с полицейским участком, когда Вону начал искать убийцу, который только что убежал из его кабинета и впервые встретил ангела. Который только что оттолкнул от себя Джонхана и выпал на пол рядом с исповедальной. – Я не должен... – сбивчиво говорит Хон, – я убийца... Он должен умереть и больше ни к кому не привязываться: смерти в их городе переживают тяжело. Он не должен прикасаться к святыне – Джонхану. И тем более влюбляться в него. Весна заменяется лихорадкой в глазах и руках – осень в Кёльгу (безжалостна ко всем). Джошуа окончательно запутывается: не разбирается в своих действиях, мотивах, чувствах. Ему кажется, что пространство между ним и землей шевелится и сужается. Сознание стеклится. Юн опускается рядом. – Знаешь, когда влюбился в тебя? – спрашивает Джонхан, словно хочет окончательно убить, – Когда привел тебя к себе домой. Растерянный, пьяный, открытый. Впервые до конца честный. Увидел тебя настоящего – и как громом поразило, стрелой в сердце. Джошуа качает головой: так не должно быть. Он не заслуживает любви, и Джонхан не заслуживает такого, как Джису. По артериям течет нефть вместо крови, искра из глаз Юна – и все вспыхнет. Церковь сгорит полностью, как гаражи в Кёльгу. Джонхан касается воротника рясы. Лезет под одежду, пальцы-перья, так ласково прикасается, снимая с него крест. И Хон снова не понимает, для чего он все это делает; возвращается к началу, где Юн остается непонятым. – Он тебе не нужен. – Ты прав, – кивает тряпичной головой. Юн слишком привычным движением берет за запястье. Раскрывает ладонь, вкладывая в нее крестик. Не хочется его отпускать, но оба знают, что придется. Знают, что им обоим нужно вырезать друг другу сердца. – Я давно должен был разлюбить тебя, – признается Джонхан, вставая с колен, – Я вообще не должен был влюбляться в тебя. Не получилось, но я стараюсь не жалеть об этом. Джису не сводит с него взгляда. Джонхан действительно пришел на исповедь; зря не поверил ему. Джошуа слушает Юна и не может его осудить. Они оба не могут понять, за что ангел полюбил грешника. Над ними очень жестоко посмеялись: обрученный с сумасшествием, обреченный на смерть. Джонхан возвышается над Хоном. Как Бог над человеком, как ангел над убийцей. Наклоняется, чтобы взять в руки чужое лицо и целует в лоб. Прощенно-прощальное воскрешение. Джису чувствует себя поверженным насмерть. Он падает на пол, сжимаясь в микрокосмос. Давай, Юн Джонхан, бросай меня здесь, это лучшее, что ты можешь сделать. Хон давно неживой, но для убитого чувствует слишком много: его разрывает фейерверками до кровавых ошметков. – Прощай, Шуа. 1. В темноте церкви таится кто-то злой. Самоубийственный и изувеченный самим собой. Растерзанный собственными руками. Ни одна свеча не зажигается, каждая икона молчит. – Поднимитесь, отец Джису. Джошуа отлепляет себя от холодного пола. Чон Вону заботливо накрывает его руки и садит на скамью рядом с собой. – У нас с вами будет долгий разговор. – Я готов. – отвечает Хон. Голова кружится, – Ты не должен арестовать меня и допросить в участке? – вот так сразу, чтобы быстрее растерзать себя и больше никогда ничего не чувствовать. – Джису, – Вону пронизывает взглядом. Собирает слова, как бусины на красные нитки, – я вас уважаю. Я вас люблю. Вы помогали мне тысячу раз, если не больше. Думаете, я смог бы надеть на вас наручники? – Я убивал, – отвечает священник. Наконец-то режуще-честно. – Разве я не опасен? – Вы сами говорили, что я хороший полицейский, – Чон достает из кармана куртки блокнот, – я справлюсь с вами, если нужно будет. И протягивает Джошуа знакомую библию. Священник читал ее Чону, когда тот только начал ходить в церковь. – Я не предан богу, – признается Вону, – я предан и им, и вами. Прошу вас поклясться, что вы будете говорить только правду. Они возвращаются к началу, заново знакомясь друг с другом. Теперь мученик Чон Вону и убийца Хон Джошуа. Джису кладет руку на библию. Получается очень нечестно с их стороны: никто из них уже давно не верует, а обещания все еще скрепляют священным писанием. – Клянусь отвечать правду и только правду. И больше никогда не обращаться к библии, потому что не заслуживаю бога Вону внимательно слушает его, оценивая признание. Собирает хаос в голове в единое целое: Хон Джису, человек, которому он доверял больше всех, доверил бы свою жизнь и отдал ее за него оказался лжецом, убийцей и предателем. Невероятная многоликость. Был ли он когда-либо знаком с настоящим Джошуа. – Вы бы смогли убить меня? Хон никогда бы не подумал о том, что такие вопросы от близких людей будет тяжело слышать. Он словно падает с крыши, самостоятельно, а не с помощью чьих-то рук за спиной. Вырезает из себя легкие (не сердце – оно уже отдано Джонхану): – Нет. – Лжете. – Я поклялся. – контрольным в голову. Вону кажется принимает этот ответ за искренность. Дробит об него зубы в молочную пену и проглатывает, потому что больше ничего не остается. – Вы убили Ли Чана. – говорит Чон. Теперь Хон действительно чувствует себя, как на допросе, – Вы знали, что он младший брат Ли Сокмина, который в детстве столкнул вас с обрыва? – Да. – Это убийство из мести? – Нет. – качает головой-маятником, – Ли Чан оказался рядом со мной случайно. Судьбоносно. Мне было неважно, кого убить, а Чан оказался поблизости. – В лесу? – В лесу. Он отстреливал питта-нимф. – у Джису воспоминания ярче, чем цветные фотографии и венозная кровь. Ему кажется, что он помнит каждую деталь, – Я тогда подумал: вспомнит ли Сокмин своего брата? – Джису закрывает глаза, воспроизводя последнюю встречу с младшим Ли. Его просили о пощаде, пока священник не отрезал язык. – Не вспомнил. Ты и сам знаешь, наверное. – Тогда с какой целью ты убил... просто убил? – Чон хмурится до мрачного неба – в нем это было постоянно: град и молнии, доводящая некоторых до ужаса, но к ним просто нужно привыкнуть, грозовая добросердечность и ежедневнные внутренние тайфуны. – Твои родные, Вону, – говорит Джошуа, останавливаясь взглядом на его лице, – за что бог забрал их одним за другим? Заслужил ли ты это? – Раньше бы ответил, что да, заслужил. Сейчас не знаю. – Чон поджимает губы; раскусывает до крови, – Наверное, просто так получилось. В Кёльгу постоянно умирают – никто никого не спасает. – Бог жесток, Вону, и ты это знаешь. – Джошуа падает ладонями на скамью, наклоняясь к полицейскому, – Бог спит, раз позволяет такое. – "Таких, как я", но это высказать Джису пока не решается, – Я подумал о том, что совершу убийство. Жестокое, чтобы на меня обратили внимание. Чтобы меня так же жестоко наказали. И кто будет благословлен? Ты, Вону, – Хон указывает Чону на сердце (доброе и милосердное), – потому что ты найдешь убийцу. – Вы подставили Сокмина и Джунхуэя. – Иисус ходил по пустыне сорок дней, чтобы быть с богом. – объясняет священник, разводя руками, рисуя ими шар, – Чтобы попасть к звездам, нужно пройти тернии. Джошуа уже давно плевать на библейские сюжеты и из(у)веченные выражения. Сейчас понимает, что был невероятно глуп. До такой черствости, что убивал людей, видел их в кошмарах, но ни разу не обратился к Вону или богу. Не просил о помощи, потому что был уверен, что делает все правильно – как ненормально звучит. Он никогда не понимал самого себя: зарезал Хансоля из-за жестокости в душе, а не обиды. Изуродовал Ли Чана, чтобы подражать жестокому богу, как будто других способов помочь Вону не было. Можно было придумать буквально что-угодно, есть тысячи вариантов, но изобретательность закончилась на творческих убийствах. Джошуа был создан по подобию не божьему, а дьявольскому. – Джун, – продолжает Чон, – вы испугали его, поэтому он повесился. Зачем вы это сделали? – Я не хотел, чтобы он умер... – Собирались только запутать дело, – понимает полицейский, закрывая блокнот. – Все же хотели подставить Ли Сокмина, он вас однажды чуть не убил. Тернии. – Да. – Джису пробивает себе легкие. Он не думал, что объяснять свои поступки будет так тяжело, так стыдно перед Чоном. – Я просто хотел, чтобы бог перестал поступать с тобой несправедливо. Вону откидывается на спинку скамьи, устало проводя ладонью по лицу. Поправляет съехавшие очки. – Я хотел, чтобы ты был счастлив, – заканчивает Хон. Тишина церкви лопается – хлопок газовой трубы. – Я был! – взрывается Чон. Петарда. Эксплозия. Электричество в океане. У него рычит голос. – Родители умерли давно. Я хожу к ним на могилы, но меня больше не сжирает горе. – он случайно громко сбивает библию на пол, но не обращает на нее внимания. – Я был счастлив, потому что у меня были вы и Мингю. И вы убили его, – Вону зеркалит движение священника, больно ударяет Джису до крови, словно пытается выбить сердце. "Убил его" – думает Хон, – "того, кого Вону любил". Как же бог невероятно жесток с ними. Он чувствует себя хуже Иуды, когда отдает Вону крест Мингю. – Я не хотел... – глаза щипет от вспышек в голове. Кажется, он только сейчас начинает действительно понимать, что он сделал. – Я отлично жил, пока вы не стали убивать. – Чон хватает Джошуа за воротник рясы, стягивая горло, – Может быть мне убить Джонхана, чтобы вы поняли, как я себя чувствую? Джису пронзает. Кого-угодно в этом городе, в этом мире, но не его. Даже если бы Юн бросил его сотню раз, Хон бы не позволил убить его. Умрет сам, стерпит всю боль, пытки, казни; принесет в жертву себя и никогда – Джонхана или Вону. – Нет, – качает головой. Чувствует, как его накрывает теми же яростью и сумасшествием, когда он воткнул в Хансоля нож; когда перерезал Мингю горло; когда разбивает Вону голову. Бьет об спинку скамьи, держа рукой затылок до кровавых царапин. Очки разбиваются – стекла режут глазницу. На мятую рубашку с неправильно застегнутыми пуговицами капает кровь ягненка. Чон хрипит от боли так же, как Мингю, только теперь без молитв. И без прощений. Вону слепнет благодаря тому, кто пытался его спасти. Джису впервые понимает: Дьявол был не в кошмарах. Дьяволом был он сам. Хон все это время пытался перерезать глотку самому себе. Он выбегает из церкви так, словно она его выталкивает. Хону невыносимо ни в ней, ни рядом. Нужно уйти настолько далеко, чтобы больше никогда о ней не вспоминать. Нужно исчезнуть. Наконец-то спуститься в леденеющий ад. Он может наконец-то повеситься, но почему сейчас снова не хочет умирать? Боится? Он боится умереть и узнать, что бог жив? Что жив Бог? Ливень бьет по телу иголками и скрывает очертания города. Еще никогда он не чувствовал себя таким дезориентированным и потерянным. Джошуа слышит, как Чон почти на ощупь идет за ним. Щелкает предохранителем. Молится. Действительно – впервые за последний год. Он столько пережил и только сейчас чувствует свое бессилие перед Всевышним. Теперь Джису знает, как Вону переживает предательство – Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать. Хона окатывает спазмом. Волнами. Выбрасывает на берег, и снова живого. Он чувствует сильную боль и падение – рассек подбородок. Вону подстрелил ему ногу. Это на самом деле то, чего Джошуа хотел с самого начала: совершить убийство, и ждать, когда Чон его поймает, как преступника и грешника. А как друга? Он никогда не думал о том, что будет с Вону после, что будет с ним самим, когда все закончится. Никогда о том, что главным злом в жизни Чона окажется именно Джошуа. Он пытается встать – не получается. Ладони скользят по мокрому асфальту, нога не двигает. Джису переворачивается на спину и простирает руки, как в распятии. Смотрит в небо, с которого льется. Затапливает. Вот и все. Придет Вону и отнесет Джошуа в больницу, как когда-то Хон не донес Хансоля. Но перед этим выстрелит в упор, наверное, чтобы он точно не выжил. Кто убьет какого-либо человека, тот предан будет смерти. Он видит ангела. Белоснежного. С крыльями и пустым от всеобъемлющего милосердия взглядом. Все же, от змея-искусителя у него почти ничего не было. Или просто Хон сейчас разглядеть не может – дождь заливает глаза. – Ты мое видение? – спрашивает Джошуа, протягивая к нему руку. – Было бы славно, – отвечает Джонхан, опускаясь рядом с ним на колени. – Почему ты не ушел? – гладит по мокрым волосам, касается подбородка, обводит скулы. Как слепой, старается запомнить каждую грифельную черту – с Джонхана бы икону написать, только такие лики не изображают, потому что невозможно передать красоту оригинала. – Не смог тебя бросить. – Джонхан своими признаниями оставляет сквозные в теле Джису, и на их месте расцветают бордовые гвоздики. – Я всегда приходил, когда больше всего был нужен тебе. Полицейский участок, самоубийца на крыше, район Повиновения, наша встреча на улице несколько дней назад, до того, как ты окончательно заперся в себе. Если бы меня не было в твоей жизни, то страшно представить какие ужасы бы ты сотворил, – он говорит без злости и без упрека. И почему-то от его слов Джошуа чувствует невероятный покой. Хон криво улыбается. Юн наклоняется, чтобы осторожно поцеловать – как будто случайно прикоснуться к губам. Очень по-ангельски. Очень по-джонхановски: быть рядом до самого конца и провести наверх. Ему позволено залезть в нутро, сжать сердце – мягкое, – поцеловать выломанный хребет позвоночника. Не совершить грехопадение, но стать им. – О Боже, – шепчет Джису, – благословение... Пространство рядом с ними искажается. Становится тесно и жарко. Почему-то вспоминается забытая в сгоревшем доме фотопленка, на которой они с Хансолем строят песочный замок, придуманное тогда сакральное сокращение "Шуа", прогрессирующая болезнь Сокмина и бедность его семьи, солнечные зайцы на лице Сынгвана, картины Соджон, на которых она старалась изобразить Богородицу с лицом своей подруги Хван Ынби, и еще много всего, что Джису постепенно забывал. Чон Вону стреляет два раза. Оба в сердце. Навылет. Джонхан закрывает уши, и не может перестать смотреть на то, как по груди расползается кровавое пятно, словно маковый бутон раскрывается с чернильной сердцевиной. Джису смотрит пустым взглядом в небо. Никогда еще он не был настолько умиротворенным и покойным, как сейчас: никакого страха во взгляде, тревоги, пожирающей внутренности, тремора рук и желания одновременно убить и умереть. Успокаивающийся дождь смывает с лица кровь и слезы. Джонхан закрывает ему веки. Старается касаться тепло и осторожно, не задевая отлепившиеся пластыри, под которыми спрятаны царапины, синяк и порезы, словно Хон все еще жив, словно Джонхан все еще боится разбить его своей неаккуратностью. Смерть некрасива, но он понимает, что Джошуа все это время неосознанно стремился именно к ней. Внутри него перемалывалось слишком много чувств: уничтожил себя, когда совершил первое убийство. Хотел искупиться, но в итоге встретился только с еще большей жестокостью. Хотел одновременно жить и умереть, но осознавал, что жизни не достоин, а к смерти не готов. Юну сложно представить, как возможно терпеть все это и не сойти с ума, поэтому Джису не осуждает. Знает, что делает глупость, но все равно прислоняется к кровоточащей груди. Сердце больше не бьется. Невероятно. Внутренний Армагеддон больше не играет на органе. Джонхан достает снятый им самим крест Джошуа из кармана рясы и целует в распятие.