прежде чем станет больно

сюэ ян среди ночи, — в самый тёмный её час, — открывает глаза, и упирается острым в своей четкости, лишенным всякой сонной дымки взглядом в потолок над кроватью. ночь, хоть темна и полна ужасов, под теплым, уютным, — своим, — одеялом не кажется особенно пугающей. морозный блеск луны ласково освещает потолок комнаты, пробиваясь сквозь стекла окон высотки, оставшиеся незадернутыми ко сну плотными блэкаут шторами, как и множество раз до этого. сюэ ян часто забывает использовать их, если спит не тогда, когда солнце украшает небосвод. он любит ощущение тепла, которое дарят скользящие по лицу рассветные лучи, даже если они мешает его сну. это успокаивает промерзшую душу. юноша двигает окостеневшими руками, сжимая мягкую вышивку одеяла, мнет его в пальцах — то на ощупь, словно воздушная пенка. потолок выглядит матовым и по-дорогому шоколадным, но сюэ ян плохо разбирается в дизайне. по обоям спускаются призрачные рисунки чужих силуэтов. он в своей квартире, в спальне, заставленной стильными и ком-фор-та-бель-ны-ми шкафчиками, на поверхностях которых расставлены вазы с цветами, в своей кровати, под своим одеялом. и в тот же миг сюэ ян под бесконечным, глубоким небом, усеянным звездами, на сырой земле, окруженный запахами растущей всюду яснотки, мелиссы, свежей кислой зелени скученных трав и вечерней прохлады. он — никому не известная личность, узнаваемая лишь по следу из крови и насилия, и всё, что у него есть своего, это ярость, которая укрепила его кости. цзянцзай, приносящий бедствия, воссозданные и лихорадочной бессонницей модифицированные артефакты, даже неряшливая одежда, прилегающая к телу — нет чувства, что хоть что-то действительно пренадлежит ему, однако также… также весь мир может стать его в следующую секунду. пока сюэ ян жив — он свободен: от любых обязательств, чести и достоинства, материальных благ. у него не может быть долгов. единственное, что пленяло его, было им самим — его всепоглощающей, разрушающей ненавистью. и она разрушила, смогла таки, монструозная сука. она лишила его мягких касаний у плеч, спокойного и уверенного тона голоса, что рассказывал на ночь истории, помогающие заснуть без липких отвратительных видений, того, кто приносил ему сладости, кто надежной хваткой страховал лестницу, пока сюэ ян наобум чинил крышу, того, кто даже умер… оставаясь чистым, прекрасным и не опороченным его жестокостью. ненависть была неотвратимой и неподконтрольной, как огромная, тяжелая телега. ему казалось, что он делает всё правильно, следует плану, и даже та одинокая крупица в корзину осознания собственных ошибок осенила слишком поздно. менять было нечего. телега была больше него самого и он не мог — второй раз в жизни — не мог победить её хитростью и обманом, силой, не мог избежать её. оказалось, что все его кости давно сломаны, что ненависть тоже нашла лазейку, чтобы раздавить его. в конце концов, это она породила его, она была умнее и старше, а сила, которую она даровала, очутилась иллюзорной. как будто обыкновенный нож в руках сюэ яна вдруг стал цзянцзаем, как будто цзыдянь врезался в него, а после удара выяснилось, что он пуст — пуст от души, как свирепые трупы, поднятые тёмной энергией. и больше некому было приносить ему конфеты по утрам, не с кем было шутить, не осталось незакрытых целей и сомнительных планов. вэй усянь сказал, что собрать или исцелить ту, точно существовавшую душу, невозможно, она не отправится и на круг перерождений, теперь сяо синчэнь пренадлежит лишь самому себе — наконец-то, — он больше не твой, не твой, не твой… сюэ ян хотел молебно попросить проткнуть себя мечом, но он просто не мог — смерть являлась слабостью, которую ему некому было доверить кроме себя самого. и всё-таки в тот момент что-то внутри него рухнуло, изменилось окончательно. даже ненависть, как нерадивая родительница, старая подруга, боевая сестра, отпустила его разбираться в одиночестве. все капли привычных чувств, что сюэ ян наскреб в своей скупой душе, он оставил в битве. без толики страха понимая, что это конец, он ни в какую не верил, что заклинатель, — единственный, которым он восхищался и пути которого следовал, — может оказаться прав. теперь вэй усянь был главой молодой, но уже укрепившей позиции компании, родственной корпорации «корень лотоса», и чэнмэй знал наверняка — тот не был прав. в этой жизни его действительно звали сюэ чэнмэем — вежливо, иногда даже доброжелательно и приветливо. сяо синчэня звали сяо синчэнем, которым тот и являлся. мужчина снова встречал с сюэ яном рассветы. те, ложась цветочными отблесками на бледные скулы, были и для сюэ чэнмея, и для сюэ яна самым удивительным явлением на их грешной земле. он моргает, касается подушечками пальцев влажных щёк и переводит взгляд с потолка на карниз штор. сложно было сказать, кого в нём сейчас больше, какой, и цельной ли, он остается личностью. ненависть блестнула, напомнив о себе, и так же тихо ушла, оставшись отпечатком в далёких веках. вина душила его, но угасала, выходя со слезами и пóтом после снов, что роились в подсознании последние лет пять запутанным клубком ниток. потому что он оставался собой, здесь, в этом времени. он больше не разваливался. сны заставили его покинуть оборот грязных делишек, в которых он участвовал с буйной подростковости. сны и «если ты не полечишь башню, все будет очень хуево, настолько, что тебе сейчас не представить» — известный еще, как господин вэй и «пошел нахуй, контрол-фрик ёбаный» — отправили его на терапию. сюэ ян знал, как ощущается благодарность. (как шуршание фантиков, смятых в ладони, и надежно упрятанное под сердцем тепло.) ему больше не нужно было склеивать кости, заливать их чужой остывающей кровью. крепкой была сама основа. он понимал, когда фляга свистит и необходимо бежать за новым рецептом, а еще говорить-говорить-говорить. постепенно проще становилось и сопливо рыдать, и — даже осознавать головой, что так выглядит прогресс. безопасных прикосновений тоже стало много: вэй ин хлопал его по спине без намерения отбить лёгкие, лань ванцзи бесстрастно пожимал руку, а-яо иногда поправлял ему волосы, пока они смотрели какие-нибудь дурацкие сериалы про криминал и, еще реже, они даже обнимались. в основном, конечно, если кто-то знакомый умирал или калечился. что уж говорить о постоянных сексуальных партнерах — сюэ ян теперь мог инициировать моменты нежности. психотерапевтка с психиатриней в один голос хвалили его на все лады и только до «хорошего мальчика» ещё не дошли. цзян яньли с не хуайсаном приносили ему печенье и заходили посплетничать: — нет, еще один «наследник» объявился, ты представляешь? а-яо в такие дни пугающе много улыбался. а чужие неуравновешенные братья до сих пор не открутили ему башку. сюэ ян, в сущности, считал их маленькую компанию чем-то, близким к дружбе, если у не хуайсана и у него вообще могли быть друзья, потому что печенье было вкусным и, зачастую, аж собственноручно испечённым, потому что яньли ослепительно улыбалась, в офисе становилось тепло и уютно, и чэнмэю легко было признать, что ему нравятся эти ребята, пусть их и мог подсылать вэй ин, синдром спасателя которого не дремал никогда. детство, если оценивать, всё еще было отстойным, но ни в какое сравнение не шло с взрослением на улице, в насилии и одиночестве. насилия в детском доме было немало, как и в школе-интернате, но в их время умные дети даже вне чернушной изнанки мира ценились больше, поэтому образование у сюэ чэнмэя было приличным, если не сказать — хорошим, с прилагающимися наградами и дипломами. преподаватели и а-яо, — обманом и заговорами, — настойчиво пропихивали его на олимпиады. с грязью под ногами общества он, правда, всё равно связался, потому что это было неизбежным каноническим событием. в районах, которые юноша выбирал для жизни, проще всего было ходить с пушкой, особенно если в твоей дешевой курьерской сумке куча наркоты. пекин такой пекин. шанхай был чэнмэю ближе по духу. много денег, много практических применений его наработанных за жизни способностей, но, как оказалось, выйти можно и из триады, если сильно захотеть. сны прижали сюэ яна с нешуточной силой. он видел на яву то, чего не было: повязки, украшения, мечи, прически, развивающиеся полы одежд. слышал прозвища, которыми люди друг к другу не обращались, звон и лязг стали, крики, хрипы и рычание, которое некому поблизости было издавать. когда сюэ ян увидел на перекрестке молодую девчонку с длинным зонтом и она, отвлекшись от смартфона, подняла на него свои бездонные, бесцветные глаза, шокированно округленные, он впервые грохнулся в обморок. без сожалений, надо сказать. было не стыдно — только страшно до чёртиков. хорошо хоть выглядел парень в тот день аккуратно и был чист, а то завалил бы у скорой тесты и всё, прощай даже не выясненное чудесное будущее. когда сюэ ян открыл глаза, девушки, конечно, уже не было рядом, как он не крутил головой. дело нехитрое — как будто у а-цин нет дел, кроме как ухаживать за припадочными маньяками. она и раньше была деятельной личностью, а уж теперь, без всяких угрожающих жизни обстоятельств… в любом случае, чэнмэй надеялся, что без них. рядом, однако, был грубый и всем недовольный парень, явно надрачивающий на причинение добра, раз не смог пройти мимо. тот постоянно поднимал рукав рубашки, чтобы свериться со временем на наручных часах, и ругал его так, словно сюэ ян был по меньшей мере его невоспитанным младшим братом, затесавшимся в школе в плохую компанию. сюэ ян даже ненадолго опешил — сун цзычэнь, ну, вот, вообще не изменился. тем не менее, как бы чэнмэй саркастически не оправлял честолюбивого придурка в пешеее эротическое, благодаря попутно за помощь, тот не ушел, пока не убедился, что он прочно в сознании, а в скорой оказали всю первую помощь, которую могли в рамках законодательства. естественно, даже с фельдшером и медсестрой мужчина успел побраниться ради этого, и чтобы выпытать — ради сюэ яна ведь, с ума сойти, — возможные диагнозы, и всю процедуру обращения в больницу для пострадавшего после этого экстренного вызова, фиксируя записи в маленький блокнотный лист. стоит ли говорить, что и сюэ ян, и бригада недоумённо охуевали. на отрицательных экспресс-тестах на алкоголь и вещества сун цзычэнь извинился за свою предубежденность, но продолжил подозрительно на него поглядывать и, очевидно, куда-то опаздывать на неопределенный срок. он ушел, только когда чэнмэй сел в машину приехавшего за ним а-яо — иначе не отвязывался ни в какую! но сюэ ян готов был выдержать что угодно и ещё раз тридцать, потому что именно через сун ланя он познакомился с сяо синчэнем — спустя полгода после инцидента, на домашних посиделках с пивом и привычными для них глупыми перебранками, создающими до неприличия уютную, душевную атмосферу. сяо синчэнь был соседом сун ланя в их общей квартире. падать в обмороки было уже не круто, но чэнмэй попытался, и, господи, великая баошань саньжэнь, эти руки. где-то вдалеке снова, — хоть что-то не менялось, — ругался сун лань, подпустив в голос дурные нотки тревоги, однако теплая ладонь под затылком ему не пренадлежала. если тот за сотни прошедших лет не научился раздваиваться или управлять оторванными конечностями дистанционно. это был бы писк заклинательской моды, конечно. тогда сверху на сюэ яна впервые за много… несчетное количество лунных циклов смотрели обеспокоенные большие глаза — светлые, как солнце, проникающее сквозь камень янтаря, и нежные, как вкус премиального шоколадного слоя на орехах, которыми угощают на планерках компании. на этих невозможных глазах, к превеликой, неиссякаемой радости, не было никакой повязки, они были живыми и яркими. и самые родные на свете ладони осторожно легли на его лоб, проверяя температуру, а сюэ ян улыбнулся, всё еще пребывая в диковинном призрачном мираже. сяо синчэнь улыбнулся в ответ, без какого-либо узнавания на глубине зрачков, и голос сун ланя исчез с фона. всё было так хорошо в тот момент, что сюэ яну подумалось, будто он умер и попал в собственную мечту. вэй усянь помог ему оставить триаду насовсем. тот, казалось, действительно его понимал, это чувство поймалось им еще при их встрече в прошлой жизни. или в какой-то из прошлых. чэнмэй не знал, не вспоминал ли он раньше или просто не жил. они когда не говорили об этом, но фразам мужчины порой не было иного объяснения, кроме как — он знает, он тоже помнит. груз воспоминаний нельзя было уместить в какую-то одну эмоцую, например, «сожаление» или «печаль» — нет, он стал масшатбной частью его личности. просто теперь её корень не был сломлен. чэнмэй больше не пересекался с а-цин, хотя порой ему казалось, что он видит ту среди толп на улицах, на периферии зрения. анализ помогает упорядочить новообретенные знания по полочкам. сюэ ян не понимал, что ему чувствовать теперь, получив не новую частицу информации, а полный её багаж. сегодня, когда он открыл глаза, его жизни слились в одну после долгих лет обрывочных воспоминаний и галлюцинаций. вряд ли с этим можно пойти к психотерапевту, разве что искать эзотериков, а в провидцев сюэ ян не верил и во времена, когда магия была сильна в почве и воздухе. там, где сияло золотое ядро, не всемогущее, но сформированное, греющее, теперь он ощущал… смиренное отсутствие. что-то было непривычным, но при этом все оставалось на своих местах. сюэ ян совсем не пламенел желанием искать бродячих заклинателей в двадцать первом веке после обретенной внезапно силы. хотя, надо думать, они были недалеко. в жизни всегда так — только внимательно присмотрись. сейчас, когда он точно знал, куда смотреть, он также осознавал, что дольше всех с ним снова был цзинь гуанъяо. они познакомились в детдоме, вместе учились, годы работы на триаду прошли для них порознь, но сюэ ян знал — а-яо, если и не вспоминал, не изменился. он всё еще манипулятивный и дёргающий за ниточки кукловод. с другой стороны — тот стал честнее, добрее и… человечнее, что ли. возможно потому что в века борьбы за общечеловеческие права и свободы стало проще манипулировать романтическими отношениями любого генеза. какие же непонятные у парня мутки с ланями, не, и, кажется, даже цзинями, во имя всех богов. когда они стали приближаться к совершеннолетию семимильными шагами, мэн яо всерьез взялся за поиск родственников, потому что его мать, хоть и стоически молчала до самой смерти, ясно дала понять, что там, где его родня по отцу, там большие деньги. сильно стараться не пришлось — нрав и внешность парня говорили за него, а гуаншань пиздел в интервью и влезал в скандалы только так. сюэ ян не собирался отговаривать а-яо от его плана. тот по натуре был амбициозным, властным, беспринципным и цепким карьеристом — ценным активом для любой корпорации. стоило только вспомнить, как яо заставлял подростка-сюэ яна есть овощи. он знал, что, каким бы мстительным мэн яо не был, тот достаточно рационален, чтобы с ним всё в итоге было хорошо. когда красная точка появилась на лбу друга впервые, чэнмэй был на своем нервном пределе весь день. она то появлялась, то исчезала — парень тогда только начал обрывать связи с подпольем, а цзинь гуаньяо уверенно шел к высшим должностям в корпорации, которой негласно владел цзинь гуаншань. парень быстро сменил фамилию и, пусть среди кучи детей нерадивого осеменителя, также работающих на его прибыль, а-яо заметили не сразу, его все-таки заметили. иное было невозможно — ровно, как хотел ради собственного покоя держаться в тени, гуанъяо хотел признания. поэтому списать такую четкую красную точку на лбу можно было списать либо на недосып, либо на снайпера, следующего за ними по пятам, но никак не на воспоминания из прошлых судеб. правда, это быстро стало их локальной темой для шуток, хоть на цзинь гуанъяо после и совершались реальные нападения. однако тот рос в значимости для корпорации и к нему приставили телохранителей, отобранных сюэ яном лично. гуаншань, хоть и был скуфофагом — не по внешности, но по истинному «я», — явно проворачивал всякие тёмные делишки под завесой собственной никчёмности и белых зарплат. только сюэ ян не работал с цзинями, значит а-яо не мог его полноценно использовать, и потому их дружба строилась на времени и доверии, желаемом или нет. пусть цзинь гуанъяо всё еще хотел мстить и править, пусть. теперь у сюэ яна были другие стороны, а еще стойкость рассудка, позволяющая ему указать а-яо более безопасный путь. помимо точек и повязок чэнмэй видел шрамы. иногда они даже оказывались настоящими, полученными по какой-то нелепой случайности или при неизвестных обстоятельствах. и был ещё третий вариант — «не знаю, он у меня с детства». зато знал сюэ ян. у сяо синченя было огромное родимое пятно на шее, которое тот обычно прикрывал воротом водолазок. «я с ним родился» — мягко отвечал он всяким вопрошающим невеждам. сюэ яну он рассказывал, что в роддоме все жутко испугались, когда его увидели, и продолжали пугаться все его детство. сюэ ян же был готов петь шее синчэня оды — просто за то, что она целая. алого выпуклого пятна он тоже пугался, только иначе — без резких вздохов и драматичных прикрикиваний, одно лишь сердце смещалось куда-то вниз, стоило уловить взглядом красноту на драгоценной хрустальной коже. беспокойство унималось, когда этого места стало можно касаться руками — сюэ ян тщательно ощупывал края длинного следа, надавливал, ждал несколько секунд и медленно выдыхал. никакой крови, никаких слёз. сюэ чэнмэй знал, когда нужно быть благодарным. и он был. он уже исправил гораздо больше, чем когда либо смог бы в бытность босяком из куйчжоу, просто не ступив на путь тьмы. разбираясь со своими эмоциями, распутывая мешанину чувств, получая удовольствие от хобби и всякого развлекательного контента, выстраивая отношения, не отгораживаясь от мира. сюэ яну казалось, что он смог бы. что у него получалось быть человеком — другом, любящим и любимым, вряд ли отцом, но, — может быть, в самых смелых фантазиях, — законным супругом. он знал, что извинения или рассказы о прошлом никому не помогут, не исцелят и не излечат. того, кем он был, нельзя принимать, прощать, оставлять поблизости. возможно, однажды и а-цин окажется в силах отпустить прошлое, узреть его настоящего, и поверить, что всё закончилось. сюэ ян опасливо сжимает в пальцах правой руки мизинец на левой, потом — сильнее, натягивая на суставах кожу и ощупывая кости. крепкие, но не чересчур, удивительно правильно сросшиеся. просто палец — длинный, изогнутый на фалангах, может, кривоватый. кажется, он читал где-то в спаме, что на это влияет постоянная поддержка веса телефонов. за дверью шелестят тихие, едва уловимые шаги ног в пушистых махровых носках, слышится шуршание пижамных штанов, мотающейся туда-сюда ткани из-за передвижения, перетирающейся между собой и скользящей по полу. — ян-ян? ты заснул? шёпот сяо синчэня звучит из-за двери оглушающе, нарушая тишину, в которую окунулось пространство закрытой комнаты. но это не отдельный мир, в конце концов, и это выдергивает заплутавшего в мыслях сюэ яна в эту, новую реальность. чэнмэй отцепляет руки от стиснутого ненароком в кулаках одеяла, прижимает ладони к лицу и успокоенно выдыхает на покрытую мурашками кожу. — нет. нет, заходи, давай. луна за окнами светит удивительно яркая, такая, какой обычно бывает только на краю мира, над чистыми полями да лесами. красивая. такая красивая, что не жалко было бы и ещё разок умереть.