Если бы я любил классику, я бы трахал тебя под Штрауса

Избавьте себя от демона, От гвалта, и гомона Ненужных одежд, Раз мои пальцы не сломаны За их преступления, Я на трубе твоего позвоночника Исполню вступление, Кусай эти пальцы, ешь.

      - Всем привет, друзья, я на канале goshakartsev, и это АСМР от Шастуна. Это получается АСМРОШ, - родной голос прорывается через амбушюры, и тело непроизвольно покрывается мурашками. Арсений прикусывает губу, чтобы сдержать рваный выдох, и прибавляет громкость, чтобы звук миновал уши и шел напрямую в голову. Щекотал мозг. Заставлял плавиться.       У шепота есть оттенки, он точно это знает. Этот - почти нейтральный, непосредственно-веселый, но даже в нем можно расслышать едва уловимый вызов. "Тебе нравится?" - только этот вопрос он и способен распознать сейчас между чужих бессмысленных слов. Понимает, что все это действо в итоге - только ему одному. И все-таки не сдерживается, выпускает из легких воздух, по неосторожности прокусывая нижнюю губу. Настолько сейчас сильно его внутреннее напряжение. Конечно, ему нравится, о другом не может идти и речи.       - С чего начать, чтобы расслабиться? Я всегда начинаю с коктейля.       Арсений тоже хочет расслабиться, потому что струна внутри натягивается до боли. Волна нематериального, но ощутимого, пылающего жара прокатывается от кончиков волос вниз, к бедрам, да там и остается, разгораясь не просто костерком - поистине адским пламенем. Он ослабляет галстук, в котором еще час назад был на фотосессии. Расстегивает три верхних пуговицы кипельно белой рубашки. Дышать получается как-то сдавленно, и этого совсем не хватает, чтобы мыслить трезво. Несомненно, нужно больше воздуха. Или дело совсем не в этом.       Антон продолжает лепетать в микрофон что-то несомненно смешное, но Арсений не различает его слов. Даже не смотрит на экран, зафиксировав взгляд на невидимой точке перед собой. Только цепляется подсознанием за тон голоса, за интонацию, за хрипотцу, ощутимую даже так, в шепоте. Когда Антон понижает голос, уходя на низкие частоты, Арсений буквально ощущает, как его сердце делает кульбит, как мозг отчаянно цепляется за это ощущение покалывания. И как все тело наливается свинцом и начинает мелко подрагивать. Он еще не возбужден, но точно знает - достаточно еще пары тягучих минут, сопровождаемых этим наглым шепотом, и он будет сходить с ума.       - Пчела готова, вставляем пчелу в качели.       Он выцепляет из контекста это пошлое слово - "вставляем", не понимая даже, о чем говорилось до. Всхлипывает на грани слышимости, не давая себе в этом отчета. Руки сами спускаются на бедра, ведут по джинсам медленно, распаляя еще больше. Ногтями он вырисовывает на собственной коже, скрытой плотной тканью, какие-то узоры и чувствует, как член под одеждой наливается кровью. В гримерке становится душно. По его лбу медленно стекает капелька пота, щекочет кожу, и хочется почесать то место, где она оставила влажную дорожку, но руки трясет, и он знает, что обязательно промахнется. Еще одну пуговицу на рубашке даже не получается расстегнуть с первого раза. Пальцы не слушаются и каждый раз, пытаясь вытащить ее из шлевки, то ли случайно, то ли повинуясь какому-то затаенному уровню подсознания, задевают сосок через тонкий трикотаж. Это трение сносит и так шатающуюся башню, и он, повинуясь ритму чужого шепота из наушников, гладит собственную грудь рваными движениями.       Возбуждение настолько сильное, что чувствительность будто выкрутили на максимум, и от прикосновений к оголенной коже он даже не стонет, а скорее крякает, порывисто, нервно и несдержанно.       Арсений обычно тихий. Предпочитает слушать чужой голос, упиваться им, подчиняться ему. Тем более он никогда не позволил бы себе заниматься чем-то подобным в гримерке, за пару часов до начала съемок. Да, он приехал пораньше, да, павильон пока еще совсем безлюдный. И все равно в другие дни безрассудство было ему не свойственно. А сейчас Антон своим чертовым голосом снова разбивает все его моральные устои.       Мужчина ведет языком по пересохшим губам, глядя на то, как Шастун качает на качелях чертову пчелу, и ему хочется расплакаться. Таким тугим узлом завязалось внизу живота напряжение. Так хочется, чтобы эти длинные пальцы, которые осторожно касаются игрушки из Киндера Сюрприза, касались сейчас его. И голос бы этот принадлежал только ему, а не камерам.       Он опускает руки ниже, совсем близко к краю штанов. Звякает пряжкой ремня. Возбужденному члену слишком тесно, так, что до боли.       - Время охладиться.       Да какой там охладиться, Антон, если от твоего шепота хочется только стонать и всхлипывать, закатывать глаза и просить быть еще ближе. Так Арсений и делает. Глухо и протяжно стонет себе в ладонь, второй снова выкручивая сосок. Рот наполняется вязкой слюной, которая смешивается с кровью и прокушенной губы, создавая странную гамму привкусов.       Он уже хочет запустить пальцы под резинку боксеров, как звук голоса из наушников перекрывает громкое уведомление о новом сообщении в Телеграмме.       Арсений не сразу попадает по экрану, пытаясь открыть приложение, а когда видит отправителя, снова невольно всхлипывает.       Шастик, 14:27       Арс, звякни мне пожалуйста прям вот сейчас       И Арсений бы хотел ответить, что он занят, что готовится к съемкам, что еще не вернулся с фотосессии, но вместо этого он слушается. Открывает контакты все такими же дрожащими пальцами, слушает пронзительные гудки, после успокаивающего и возбуждающего шепота ощущающиеся, как вопиющие богохульство.       - Ало, - чуть ли не пищит он в трубку, пытаясь казаться спокойным. Не получается. Он звучит, как маленький ребенок. Или как человек, которому есть, что скрывать.       - Тебя на весь павильон слышно, - раздается на том конце низким, вкрадчивым голосом, и Арсения аж передергивает от неконтролируемой волны мурашек. Походу, скрывать ничего не придется. Все и так уже известно.       - О чем ты? - он все-таки решается попробовать, надеясь, что Антон тактично замнет эту ситуацию. Но тот, похоже, имеет другие планы.       - Поставить звонок на громкую связь, убавь звук немного и закрой дверь, - тон не приказной, скорее похожий на предложение, но мужчину ведет уже от этого. Голос у Шастуна сегодня хриплый, едва ли не сипящий, но от этого бархат в нем становится еще более дорогим. Арсений выполняет все поручения на автомате. Еле попадает по иконке "динамик", убавляет звук, на негнущихся ногах встает, едва не споткнувшись, и поворачивает ключ в замочной скважине, оставляя его отверстии, чтобы нельзя было открыть снаружи.       - Готово, - он и сам не знает, почему шепчет. Но нарушать атмосферу совсем не хочется. Тем более, его собственный голос совершенно не возбуждает. Наоборот, вызывает какое-то иррациональное отторжение.       - Умница, - на том конце улыбаются. - Что, Арс, тебя так возбудил мой посредственный АСМР?       - Откуда ты знаешь? - привычка отвечать вопросом на вопрос никогда не дает сбой.       - А это я тебе не скажу, - ухмылка в чужом голосе становится еще отчетливее. - Так да или нет?       - Да, - приходится сознаться. Перед глазами все плывет от того, что пелена возбуждения готова перелиться через край. Антон звучит сейчас так вызывающе горячо, что мужчина просто не может этому сопротивляться.       - Какая прелесть, - Шастун смеется сквозь незначительные помехи. - И несомненно ты очень хотел получить разрядку, когда я тебе написал?       Арсений утвердительно мычит, жмурясь, и, чувствуя, как ноги окончательно отключаются от мозга, оседает на стул перед зеркалом. Видит себя - растрепанного, раскрасневшегося, с капельками пота на лице и волосах и в расстегнутой чуть ли не до пупка рубашке. Это так пошло, что хочется взвыть. И одновременно в этой картине есть что-то до одури правильное.       - Я тебя не слышу, - елейно шепчет Антон на том конце и мужчина опять выдыхает неистово рвано. При желании в этом звуке можно услышать мольбу.       - Да, - на этот раз произносит громко, чтобы на том конце точно услышали. Ему почти не стыдно за то, что он говорит. Почти, поэтому щеки краснеют еще сильнее. Он судорожно проводит языком по губам.       - Окей, тогда мы точно должны поиграть, - тон Антона все еще улыбающийся и мягкий. Он не пытается быть соблазнительным, но ему и стараться не надо. Хрипотца вызывает у Арсения почти болезненный мандраж, граничащий с отвалом кукухи. - Ты же не против поиграть?       - Нет, - сдавленно, тяжело. Говорить трудно, язык заплетается.       - Отлично, тогда слушай меня. И делай все. Молча, - чеканит Антон, тоже рвано выдыхая в трубку. Видимо, то, что происходит, нравится ему не меньше Арсения. - Расстегни рубашку. Полностью. И обязательно смотри на свое отражение. Я хочу, чтобы ты себя видел.       Арсений подчиняется, вынимает оставшиеся пуговицы из шлевок, не отрывая взгляда от собственного пылающего лица. Они уже делали так - занимались сексом перед зеркалом, но тогда Антон был рядом, и это не ощущалось таким... грязным? Нет, ни в коем случае. Таким возбуждающе жарким, болезненно интимным.       Закончив, мужчина выдыхает громко и надрывно, оповещая о том, что он сделал то, что от него требовалось. Слышит мокрый звук на том конце. Антон облизывается. Арсений так отчетливо способен представить эту картину, эти большие розовые губы, которые так приятно целовать, покрытые капельками слюны. Его снова кроет неумолимыми волнами желания.       - Проведи по своей груди пальцами. Медленно. Пересчитай ребра. Представь, что это я тебя касаюсь, - просит Антон. И Арсений делает, что говорят. Оглаживает снова свою раскаленную кожу, едва ли не обжигаясь. И продолжает смотреть на себя. Ему нравится, как он выглядит: утонченная худоба и неплохая мускулатура. Он знает наверняка, что Антон просто обожает его ключицы. Поэтому проходится по ним осторожно, кончиками пальцев, представляя, что это делают чужие большие ладони. Спускается касаниями к животу и снова возвращается обратно, слегка царапая ногтями.       - Не игнорируй соски, - продолжаются инструкции, и Арсений следует им беспрекословно. Он облизывает указательный палец, и ведет им мокрые дорожки по ареолам, сжимает и стонет тихо от того, что по телу прокатывается что-то, похожее на удар тока.       - Какой ты молодец, - снова шепчет на том конце Антон, и мужчина может явственно уловить - тот возбужден. - А теперь сними штаны вместе с трусами. Медленно. Не касаясь себя. И не прекращай смотреть.       Слюны во рту настолько много, что он едва успевает сглатывать. Джинсы будто прилипли к коже, сроднились с ней, и снять их кажется непосильной задачей. Арсений видит, как стоит колом его налившийся кровью член, истекая естественной смазкой, и едва ли не материт себя за желание провести по нему ладонью, получить наконец столь необходимую разрядку. Но справляется с собой. Остается в пустой гримерке в одной расстегнутой рубашке на плечах, чувствуя, как обнаженное тело обдает легким ветерком. От этого волоски на руках и ногах встают дыбом, и он жмурится, пребывая на грани сознания.       - Сядь на стул и разведи ноги, - хрип теперь громче голоса. Антона тоже однозначно кроет. И то, как он говорит, как отдает команды, заставляет Арсения буквально заскулить. Вид в зеркале весьма красноречив - он с внушительным стояком, с разведенными ногами, как последняя грязная шлюха. И это завораживает. - А теперь возьми пальцы в рот и оближи их. Так, чтобы я слышал.       Арсений очень старается. Вся комната буквально до краев заполняется хлюпающими звуками, и ему должно быть стыдно, но сейчас возбуждение настолько велико, что перекрывается все. Пальцы буквально утопают в слюне, и мужчина знает - Антон слышит каждое его движение. Поэтому он облизывает каждую фалангу по несколько раз, посасывает и выпускает изо рта с громким чпоком, ударяющимся о стены эхом. А потом снова и снова, в разных комбинациях. Пока не слышит на том конце ответный сдавленный полустон.       - Отлично. А теперь я хочу услышать, как ты себя ими трахаешь. Только к члену не прикасайся, - у Арсения едва получается это расслышать. Из его рта так и рвется богохульно-упоительное "господи", но он вспоминает наказ - все делать молча. Поэтому поднимает ноги чуть выше, насколько позволяет его растяжка, и медленно вводит в себя первый палец. На периферии взгляда член нетерпеливо подрагивает, требуя внимания, но мужчина пытается на него не смотреть. Антон запретил. Значит, нужно подчиняться.       К первому пальцу добавляется второй, и, попав по простате, Арсений стонет в голос, почти не сдерживая себя. В таком состоянии думать больше не получается, он забывает, где он, перестает волноваться о возможных последствиях. В этом моменте существует только он сам и голос Антона из динамиков. Он толкается в себя пальцами в своем собственном, рваном, грубом ритме, кайфуя от толчков. Возбуждение затыкает ему уши, и он не сразу слышит, что из телефона начинают звучать короткие гудки, знаменующие конец звонка, а в дверь кто-то принимается настойчиво стучать. Он опоминается только, когда сквозь пелену до него долетает громкое:       - Арс, открой.       Он бежит ко входу в гримерку как есть - обнаженный, возбужденный и ничего вокруг не видящий. Врезается в стол, но даже не обращает внимание. Поворачивается ключ наощупь и опускает вниз ручку. За дверью стоит Антон, такой же растрепанный, красный и разгоряченный. В его глазах пляшут черти, но из-за тумана возбуждения они едва различимы.       - Какой ты умничка, - шепчет он вкрадчиво, протискиваясь внутрь и вновь запирая за собой. Наклоняется к Арсению и целует наконец именно так, как Арсений себе воображал - мокро, развязно и запойно долго. Губы у него мягкие и большие, и их очень приятно посасывать и вбирать в рот. Мужчина чувствует, как чужие руки оглаживают его тело, но настойчиво обходят зону концентрации всего вселенского возбуждения.       Они пятятся к стулу, не отрываясь друг от друга, и Антон смешивает поцелуи с бесконечными хриплыми фразами, от которых Арсения не перестает пробивать дрожью удовольствия:       - Мой хороший, мой красивый, мой любимый, мой умный, мой, мой, мой.       В этом грубом голосе столько нежности, что мужчина просто не успевает ее осмыслить, не успевает вобрать ее в себя всю. Его усаживают на стул, раздвигая руками красивые ноги. Длинные тонкие пальцы, его любимые пальцы, вычерчивают линии на его бедрах, оглаживают колечко мышц между ягодицами, но продолжают настойчиво игнорировать член. Все это сливается воедино - в одну цельную картину удовольствия, которую рисуют перед мужчиной в реальном времени, и он просто наслаждается процессом. Звякает пряжка чужого ремня, и Арсений тут же вскрикивает рвано от пробравшей его волны, чувствуя резкий толчок. Антон слишком хорошо его знает, поэтому попадает по простате с первого же движения, и мужчина окончательно теряет рассудок. Он качается на волнах чужих касаний и чужого голоса, который неустанно ведет с ним монолог:       - Не могу поверить, что ты со мной. Не могу поверить, что это искусство можно трогать, можно трахать, можно с этим искусством жить. Я пиздец тебя люблю.       Арсений идет туда, куда вел его чужой член, пока перед глазами отплясывали джигу-дрыгу мушки. А потом кончает. Так к себе и не прикоснувшись. Оргазм настолько мощный, что если бы мужчина стоял, он бы несомненно упал. А так лишь закрывает глаза, позволяя Антону толкнуться в него последний раз. Он не видит, но ощущает и слышит, как Шастун выходит из него с громким чпоком и кончает себе в руку. А потом тяжелое дыхание. Совместное.              - И откуда же ты узнал, что на мне была рубашка? - спрашивает Арсений, когда, отдышавшись, Антон сам садится на офисный стул и пересаживает мужчину к себе на колени.       - Так ты, когда приходил, мимо моей гримерки прошел. Я пораньше приехал, как раз предполагал, что ты после фотосессии сюда заявишься, - парень пожимает плечами, и Попов чувствует этот жест спиной.       - А чего тогда сразу не зашел? - уточняет он, откидывая голову назад, пытаясь заглянуть в чужое лицо.       - Да ты такой заебанный был, решил дать тебе отдохнуть, - признается Антон и, наклонившись, легонько чмокает Арсения в нос. - А потом стоны услышал и все, потерял связь с миром.       - Дурак, - кидает мужчина, и слышит в своем голосе столько любви и затапливающей нежности, что сам себе удивляется.       - Дурак, - соглашается Антон. - И ты тоже дурак. Мы вообще с тобой - дебильная семья.       Он легонько толкает Попова в плечо и смеется. Арсений подхватывает этот смех. Как же он его любит.