Я создаю свою молодость

«Должно быть, это была любовь»

Глава 1.

…Застели мне ковром все зимы.

Просыпаюсь в одиночестве,

Под пристальным взглядом тишины.

И она в моей спальне

И везде (Она везде).

Снег засыпал деревню, как люди засыпали обещаниями других людей. То есть, сугробы стали выше колена к концу декабря. За окном померкло небо, стало похоже на чёрное полотно. Мороз разрисовал окна незамысловатыми узорами и не собирался стирать своё искусство. Из под подоконника поддувало, шторы бледно жёлтого цвета чуть колыхались, выдавая его хитрую проказнь. Я до дыр тёрла ластиком шероховатую бумагу, стирая рисунок, над которым так долго корячилась. Задумка была интересной, всплыла в голове, как лампочка. Но оказалось, что нужно не только придумать хорошую идею, а ещё уметь воплотить её так, как задумывалось. Я уронила голову на испорченный листок и оглядела комнату, обрамлённую мраком, который нарушал только уличный фонарь, совсем тускло освещающий мой небольшой беспорядок. На стенах висели все мои рисунки, в тот миг показавшиеся мне не такими уж и хорошими, как казалось когда-то. Они скрывали большую часть жёлтых обоев с блестящими узорами, больше похожими на неправильные кривые лианы. Чуть подальше стоял высокий шкаф тёмного цвета из дерева, покрытый лаком. Таким же был мой рабочий стол. Напротив шкафа, хранившего мою мятую одежду и неудачные рисунки, которые я не сумела выкинуть, как знак моей вечной неудачи, стояла кровать с железным чёрным корпусом. На ней лежал плед с рисунком из серо-голубых квадратиков и одна пуховая подушка. Над кроватью висел тусклый ковёр. Справа от кровати и слева от стола было окно. В него стучали ветки высокой берёзы, с которых сейчас сыпался снег и летел прямо на карниз окна. В дверь тихо постучали. Дома никого не было, папа задерживался на работе, а Лиза ушла гулять, как она сказала, с лучшей подругой Сеней, будто я не видела из окна, как она ушла со своим парнем – Тёмой. Я медленно встала, со скрипом отодвинув стул по деревянному полу, который укрывал пыльный ковёр. На носочках прошлась до входной двери квартиры, которая находилась на втором этаже в одной из наших двух многоэтажек в деревне. Встав на носочки, дотягиваясь до глазка и заглянула. В подъезде с обшарпанной зелёной краской на стенах горел жёлтый свет. Перед моей дверью стояли два парня – Кирилл и Альберт. Мои друзья. Почти единственные и, наверное, самые близкие. Кирилл стоял в красном пальто и шапке-ушанке, из которой во все стороны торчали чёрные волосы, а полу-лысый Альберт сверкал голой головой и сунул руки в карманы пухлой чёрной куртке, порванной под левым рукавом. Он не собирался зашивать её, как воспоминание о потасовке с парнями из соседней деревни, которую они гордо выиграли. И не важно, что после этого отсидели до утра в ментовке. -Чё в глазок зыришь, открывай, - глухо послышалось мне за дверью хриплым голосом Альберта. Я щёлкнула дверным замком и открыла тяжёлую дверь, впуская в квартиру холодный зимний воздух. Двое парней бесстыдно ввалились в квартиру, оставляя на коврике следы снега. Кирилл стянул с себя шапку и по-хозяйски кинул её на верхнюю полку в прихожей. Альберт стянул с себя берцы, наступая себе на пятки. -Вы чего припёрлись? – спросила я, потирая предплечья, на которых от холода выступили мурашки. Альберт вскинул брови. -Одевайся, гулять пойдём. Я вздохнула и заправила прядь чёрных волос, которые длинной были чуть ниже уха, но та упрямо выбилась обратно. Жидкая, как и остальные волосы, чёлка полезла на глаза, путаясь в ресницах. -Нет, ключей у меня нет, не могу. -Посеяла чтоль? -Папа забрал у Лизы её, а она забрала мои и ускакала с Артёмом гулять. Альберт клацнул языком и махнул красной рукой, проходя на кухню. -Тогда мы у тебя посидим, холодно на улице, не прогоняй старых уж. Кирилл улыбнулся мне и прошёл за Альбертом. Я пошла за ними, остановившись на пороге в кухню, плечом облокотившись о косяк. Наблюдала, как Альберт подошёл к окну, небрежно включил бумбокс, из которого, шипя, разлилась песня Андрея Губина «Зима-холода». Он цокнул и озвучил «Хуйня», упав на стул. -Кирилл, ставь чайник. Кирилл скинул с себя пальто, которое упало в угол около раковины и стал набирать в старый чайник воды. -У меня папа скоро папа с работы придёт, вас увидит – и меня, и вас прибьёт, сказала я, наблюдая как они хозяйничали на моей кухне. -Та мы в окно сиганём, не боись, - улыбнулся Альберт во все тридцать два. -Со второго этажа? -Так зима же, снег, - недоумённо поднял бровь он. -Мила, у тебя печенье иль конфетки какие-то есть что ли? – спросил Кирилл, поставив чайник на плиту. -В блюдечке на столе, - отмахнулась я, - Альберт, ну вы совсем обнаглели? Я ж говорю, мне нельзя домой никого приводить. Альберт стянул с себя куртку, оставшись в одной чёрной кофте «Адидас» и заворчал: -Благодарна должна быть, что мы тебя от этой скуки спасаем. Скоро сдохнешь там, в своей берлоге. Я улыбнулась и упала на соседней стул, согнув ногу в колене и закинув её на стул. На самом деле, я ничуть не была против того, что эти двое вломились ко мне так, без предупреждения, но боялась за них из-за отца, который ни моих парней, ни Лизеных не жаловал. Он говорил, что в нашем возрасте гулять с мальчиками – абсурд, что говорить о том, чтобы домой их приводить. А мама, между прочим, в моём возрасте уже с папой встречалась, что говорить о Лизе, которой уже семнадцать. Когда я говорила об этом папе, он отвечал, что он – это другое, а наши мальчики – это кошмар. Когда мама была жива, она часто рассказывала нам о своих гулянках в молодости, и я до мурашек любила слушать о её интересной молодости. Самым интересным было то, как она со своим бывшим на мотоцикле в другую деревню на дискотеку уехала, когда в их деревне её отменили. Ну это всё, конечно, было по секрету от папы. Ему не нравилось, что она может научить нас такому же. Последнюю историю я слушала уже без Лизы, пару месяцев назад,  она была о том, как за мамой ухаживал очень хороший мальчик, защищал её и дарил подарки, но, к сожалению, с этим мальчиков случилось что-то ужасное, что именно – она не рассказала. Но слушала я, замерев и забыв дышать. О такой молодости я и не мечтала, я могла только сидеть в четырёх стенах и портить бумагу своими недошедеврами. В общем, мама умерла седьмого октября этого года и я больше никогда не услышу её интересных историй. Всё осталось лишь в моей памяти. Закипел чайник, противно запищав сзади меня. Я уткнулась носом в коленку и из подо лба смотрела на Альберта, который ругался о чём то с Кириллом. Между прочим, маме очень нравились Альберт с Кириллом, в отличии от папы. Она звала их в гости, когда папы не было домой и поила горячим чаем, угощала пирогом и прочими вкусняшками, которые всегда были у нас дома при её жизни. -В общем, Милка, - Альберт махнул Кириллу рукой, оканчивая глупый спор и посмотрел на меня, - скоро нг же, дискач в клубе будет, танцы, медляк, тыры-пыры. Я прищурилась, понимая к чему он ведёт. Кирилл разлил чай по трём кружками, две – без сахара, а мне с двумя ложками и расставил на стол. Песня сменилась на «Солнышко» от Демо и Альберт взорвался: -Да чё за хуйня? -Лизины песни это, - объяснила я. -Бля, короче, я хотел тебя пригласить на дискач этот, медляк станцевать и всё такое, - он сгорбился, опустил голову и посмотрел на меня. Вздохнув, я ответила, неловко затеребив подол бледно-зелёной футболки. -Ну, Альберт, ты же знаешь, что меня папа не отпустит. -Да чё ты, сбежим, я тебя лично из твоего тёмного замка вызвалю. Я задумалась. Буду всегда так отнекиваться от всех намёков судьбы, что моя молодость всё же может стать такой же, как у мамы – незабываемой, я так и останусь сидеть в четырёх стенах над листком стёртой до дыр ластиком бумаги и грустить. Так может попробовать? Почему Лиза сбегает и строит свою жизнь так, как нравится ей, не задумываясь о том, что отцу это не понравится, а мне нельзя? Я закусила щёку изнутри и перебила неловкий монолог Альберта: -Ну я тебя не заставляю, всё чисто по твоему только желанию, просто… -Хорошо, пойдём мы на твою дискотеку. Когда она? -Реально? – Альберт подпрыгнул на стуле и засиял от счастья, громко хлопнув в ладони. Он откинулся на спинку стула и напялил на себя самоуверенную ухмылку, - тридцатого, в восемь. -Придёшь за мной в пол восьмого, значит, - улыбнулась я. Кирилл зашелестел обёрткой от конфеты, скучающе закинув её в рот. -Сука, Кирилл! -Чё? – возмущённо закричал он. -Ты такой обалдуй, хули такой момент портишь со своими конфетами? -Я чай спокойно пью, чё докопался? Похуй мне на ваши шуры-муры. Включилась песня «It must have been love» от Roxette и заглушила бессмысленный спор друзей. Я поднялась со стула, медленно подходя к бумбоксу и выкрутила звук на полную. Альберт и Кирилл прекратили спор, переключив взор на меня. Я обернулась, тихо сказав: -Мамина любимая песня. Альберт опустил взгляд на свои руки с побитыми костяшками, но через секунду вскочил со стула и протянул мне свою ладонь. -Разрешите? Я опустила взгляд на его руку, протянутую мне, и захихикала, вложив туда свою. Он потянул меня на середину комнаты и прижал к себе. Я закинула руки на его плечи, еле дотягиваясь из-за значительной разницы в росте, и положила голову на его грудь. Он свои руки сложил у меня за спиной, аккуратно положив большую ладонь на мою тонкую спину и чуть поглаживал. С такой нежностью, но при этом с такой аккуратностью, боясь, что я буду против. Но я молчала, поэтому он не стал убирать её. Он замахал Кириллу рукой и тот, закатив глаза и закинув очередную конфету в рот, встал и выключил свет. Теперь кухня погрузилась во мрак, нарушаемый только холодным светом уличного фонаря. Казалось, что мы танцуем не дома под светом фонаря, а на улице, прохладной весной и под светом луны. Я не могла сдержать улыбку, прижавшись к Альберту ещё ближе. Он тоже улыбался, но я этого не видела. Его глаза светились. От него пахло сигаретным дымом, плотно впитавшимся толи в кофту, толи в саму кожу. Запах чуть перебивался терпкими, мужскими духами Кирилла, который недовольно хомячил конфеты и печенье за моим столом. Мы кружились под приятный, звонкий голос Мари Фредрикссон. Я почувствовала себя очень счастливой в объятиях друга и под чавканье Кирилла. Радость переполняла меня с головы до ног, что я не чувствовала давно, с дня, когда я в последний раз поговорила с мамой. Это был обычный, бытовой разговор матери и дочки. Она зашла ко мне в комнату поздно вечером. Я тогда болела, лежала на кровати под пледом, а на моих коленях лежал очередной листок, под который я подложила большую толстую книжку, чтобы рисовать было возможно. Она присела на край кровати и спросила меня о самочувствии. Я ответила что-то в роде «всё ещё живая». Мама лишь посмеялась и сказала, что утром поедет в город по каким-то неотложным делам. Тогда я не знала, что больше никогда её не увижу. Что отпустила её в дорогу на небеса. Она улыбнулась мне, пожелала спокойной ночи и поцеловала в макушку и ушла. Навсегда. Я уснула, а на утро мамы уже не было. Уехала. Я и подумать не могла, что в тот вечер в последний раз почувствовала её поцелуй в макушку, почувствовала её любовь. Примерно в одиннадцать часов неожиданно домой пришёл папа, завёл за собой рыдающую Лизу, которая, вытирая слёзы, убежала в свою комнату, хлопнув дверью. Я и подумать не могла что случилось. Папа – обычно всегда хмурый и серьёзный – не мог собраться с мыслями, глаза его были неимоверно грустными. Он усадил меня за стол на кухне, схватил крепко мою руку и сказал: «Мамы больше нет, умерла». Я тогда почему-то рассмеялась, не поверила. Что за глупость? – подумала я. Оказалось не глупость. Три недели я не ходила в школу, и хорошо, все там распространяли новости: у Лизы и Миланы Невельских мама умерла! А когда пришла – у всех в глазах было «сожаление», что меня бесило. Я злилась и ни с кем не хотела разговаривать, даже Полину, пытавшуюся со мной заговорить и выразить соболезнования, я игнорировала. Только Альберт с Кириллом общались со мной привычно. Они пришли ко мне на следующий день после её смерти и долбили в дверь. Я не открывала. Тогда Альберт пригрозил мне тем, что залезет через окно и я пожалев их тупые головы, впустила. Поэтому они для меня – самые лучшие друзья, парни. Лучше них никого нет. Ни за что и никогда не дам их в обиду. Песня закончилась. Альберт сделал шаг назад и замер, посмотрев на моё лицо. -Мил, ты чего? – удивлённо сказал он. Честно, я сама не заметила когда заплакала. Только сейчас стала вытирать слёзы, которые лились из глаз ручьём. Кирилл включил свет и поспешил выключить бумбокс. Я осела на пол, согнувшись в спине. Альберт упал вниз вслед за мной. -Милана, Миланочка, что случилось? – я видела на лице у Альберта страх и попыталась улыбнуться, но изо рта вырвался только горестный стон. Мальчики завели меня в мою комнату и усадили на кровать, Кирилл встал над нами с Альбертом, а тот прижал меня к груди, одну руку положив мне на затылок, а вторую на содрогающиеся в рыданиях плечи. Альберт лёг, одну руку закинув себе под голову, а вторую оставил у меня на спине, поглаживая большим пальцем. Кирилл сидел у нас в ногах. Я лежала на груди Альберта, приобняв его за талию и немного успокоилась, шмыгала красным носом, моргала мокрыми ресницами, смогла выдать: -Я так по ней скучаю. Альберт чуть помолчал, а потом прошептал: -Тётя Кристина была хорошей, замечательной даже. Она тебя очень любила, Мил. Но не нужно плакать, она не хотела бы чтобы её любимая дочь так сильно страдала, - я удивлённо замерла, не зная, что такой хулиган, как Альберт, может говорить такие точные вещи, так ещё и так красиво, - Ты должна быть счастлива, она хотела бы этого. Я медленно закивала и шмыгнула носом. -Спасибо, - и встала, усаживаясь посередине кровати, посмотрела сначала на Кирилла, а потом и на Альберта, в чью кофту проливала слёзы долгие пятнадцать минут, - Я вас очень сильно люблю. «Я тоже тебя люблю, но по другому» - крутилось на языке у Альберта.