Только неправильные ответы

"Love, for you, is larger than the usual romantic love. It's like religion. It's terrifying.  No one will ever want to sleep with you." — Richard Siken, "Litany in Which Certain Things Are Crossed Out" 1 — Давай переспим, — предлагает Саторо Годжо, когда они выбираются из живота огромной сороконожки.  Они медленно плетутся рядом — усталые и грязные от ее крови и желудочного сока.  — Мы в канализации, — напоминает Сугуру Гето. С тем же успехом он мог бы сказать, что они на задании. Пару минут назад он превратил поверженного врага в черный шарик и с нескрываемым отвращением съел. От запаха мертвечины и нечистот до сих пор подташнивает. Как и от тупых неуместных шуток Сатору. Нашел время! В отличие от Шоко, он не носит карманное зеркальце, чтобы проверять чужое дыхание, но Сугуру знает, что выглядит сейчас столь же отвратительно, как себя чувствует. Быть магом не романтичная, а откровенно мразотная работа.  — В душе, — поясняет Сатору Годжо. — Вместе пойдем. Заодно и помоемся? Сугуру Гето смотрит на него, как на опасного безумца. Наверное, это все адреналин. Сатору сам не понимает, что несёт.  — Нет, — говорит Сугуру, уверенный, что они закрыли этот вопрос раз и навсегда. Сатору слишком гордый, чтобы попытаться снова там, где получил однозначный отказ. — Не хочу. Он ошибается в умении Сатору Годжо принимать отказы. 2 — Сдохнуть захотели, придурки?! — от гнева бледное лицо Шоко становится еще белее. От нее исходит резкий лекарственный запах. — Чем вы думали, когда решили не звать никого на помощь? “Ерунда, — сказал ему тогда Сатору и заразительно улыбнулся. — Сами как-нибудь разберемся”.  Сугуру боится, что если процитирует слова друга Шоко, то, в отличие от монстра, она их правда убьет.  — Ладно Годжо — с ним все ясно, но ты, Гето, должен был соображать?  — Великий Сатору Годжо не делит славу с какими-то неудачниками из магического техникума. Ты бы еще учителей предложила позвать! — перебивает ее Сатору. У самого Сугуру слишком все болит, чтобы ругаться с ними наравне. Он молчаливый наблюдатель в собственном теле. — Это был настоящий радужный дракон! Сугуру, у тебя ведь не было раньше радужного дракона? Сугуру Гето отводит взгляд — он не любит, когда они вовлекают его в свои споры. Навязчивое внимание последних месяцев со стороны Сатору ему тоже непонятно. Что ему все-таки нужно? Неужели нельзя выбрать другой, более подходящий объект для бушующих гормонов? После драки тело наполняет не радость победы, а усталость.  Сейчас бы лечь в кровать, накрыться одеялом и проспать сутки. Но и этого он лишен — они с Сатору делят одну больничную кушетку в углу лазарета, куда их загнала разгневанная подруга.  — Этот дракон чуть вас не сожрал! — негодует Шоко. — Годжо, да если бы не моя обратная техника, на твоем трупе остался бы во-о-от такой разрез от шеи до паха! Весело тебе, да? Сначала обратную технику сам освой, а потом рискуй! — Вот такой? — Сатору переодет в больничную пижаму, но это не мешает ему, наплевав на приметы, показывать на себе. — И у Сугуру бы был? Тогда ладно. Парные шрамы — это прикольно.  — Нет, — выдавливает из себя Сугуру. — Я бы не хотел. — Годжо, если бы дракон разрезал тебя от шеи до паха, то у тебя, дебила кусок, кишки бы наружу вывалились! Помогли бы твои хваленые шесть глаз? Гето, скажи ему, а? — Шоко злится на нас не за то, что мы не позвали подмогу из колледжа, а за то, что сразу не взяли ее с собой, — расшифровывает ее слова Сугуру. В отличие от Сатору, он прекрасно читает намеки. — Тогда она бы сразу нас и подлечила.  Правда, долго говорить тяжело. Обычно проклятия под воздействием его техники теряют свои физические свойства, но радужный дракон до сих пор жжет язык и горло, словно кипяток. — Сразу бы так и говорила! — на лице Сатору “понимающая” улыбка. — Хотела с нами на радужного дракона поглядеть, да? Но ты не переживай, Сугуру его приручил! Потом как-нибудь нас покатает. — Нет.  — Все время мне отказывает, — жалуется Сатору. — Шоко, представляешь, он и радужного дракона сначала со мной ловить не хотел! — Хоть в ком-то из вас есть капля здравого смысла, — вздыхает Шоко. — А если серьезно, Годжо, о чем ты думал? Неужели не страшно было? — Страшно только умирать девственником! — ухмыляется Сатору Годжо и под простыней берет его за руку. Сугуру методично разгибает его пальцы. Он бы хотел отстраниться, но некуда. Сатору рядом с ним слишком много — его внимание, его пристальный взгляд обжигают сильнее, чем проглоченный радужный дракон. — Или в одиночестве! — Страшно умирать от собственной глупости, — ворчит Шоко. — Давайте договоримся, что вы больше не будете так делать? Они обещают ей то, что оба не смогут выполнить.  3 — Су-гу-ру, — бормочет Сатору Годжо месяц спустя, макушкой уткнувшись ему подмышку. От него пахнет выпивкой и леденцами. Кто-то однажды сказал ему, что мятные леденцы отбивают запах алкоголя, и он до сих пор этому верит. — Как думаешь, у Шоко есть парень? — Хочешь попытать счастья?  Он долго ждал момента, когда наконец внимание Сатору Годжо переключится на кого-то еще, и вот этот день настал, но Сугуру не испытывает радости.  Выпитый алкоголь немного горчит на языке. Из Сатору Годжо и Шоко Иэйри получится красивая пара. У них будут славные, талантливые дети. Думать об этом все равно что прокручивать в сердце нож. Неожиданно больно. — Я и Шоко? — Сугуру не видит его лица, но чувствует, как Сатору нервно хохочет ему в шею. — Она же моя подруга! Брось, друзья — чтобы дружить. “Тогда перестань ко мне подкатывать”, — мог бы еще месяц назад сказать Сугуру и искренне верить своим словам, но неожиданный приступ ревности отрезвляет. Что на него сегодня нашло? — Тогда какое тебе дело? — Она много курит в последнее время, — от Сатору ничего не укроется. — Вдруг втайне страдает от несчастной влюбленности. Влюбилась в какого-нибудь мудака… — Если и страдает, то что мы с тобой можем сделать? Шоко не из тех, кто плачется другим из-за любви.  — Мы узнаем, кто это, и если он мудачина, то вдвоем его поколотим! Чтобы не смел разбивать сердечко нашей милой Шоко! Сугуру качает головой и говорит: — Если бы я страдал от несчастной любви, то меньше всего мне бы хотелось, чтобы мои друзья давали дурацкие советы. Или чтобы кто-то его поколотил! — Так тебе парни нравятся? — На лице Сатору солнечная улыбка. — А какие? Наверное, крутые вроде меня? — Шоко нравятся парни. Какие я не знаю, — Сугуру хмыкает. — С тобой или со мной она точно встречаться не будет. — Ты бы не прочь был с кем-нибудь встречаться, Сугуру? — Звучит как предложение. — Хотя кого я спрашиваю, ты же ни на кого, кроме меня, не смотришь. — Тебе показалось, — привычно одергивает его Сугуру. — Спустись с небес не землю.  Сатору Годжо смеется, откидывается спиной ему на грудь и шепчет: — Да мне и тут неплохо.  Больше в тот вечер они не пьют, но похмелье наутро все равно мучает. Похмелье и тоска по чему-то несбывшемуся.  4 Ветер дует вниз с холма и разносит по всей округе пепел и трупный запах. До того, как они пришли сюда, здесь была обычная, ничем не примечательная деревня. Не хуже, но и не лучше других. Теперь здесь только смерть. — Сугуру, — говорит Шоко Иэйри, которая давно зовёт его по имени. — Тебе не обязательно это делать. — Сугуру, — вторит ей Сатору Годжо. — Давай лучше я. В конце концов тут все равно больше никого не осталось. Ебану посильнее — делов-то! — Чтобы завершить задание, мы должны избавиться от главного проклятия. — Всему-то их надо учить. — Того, с которого все началось. — Тебе не обязательно делать это самому. — Рука Сатору ложится ему на плечо. Он собирается ее сбросить, но к Годжо присоединяется Иэйри. Двоим всегда сложнее противостоять.  — Оно ужасно мерзкое. — Шоко, которая спокойно лечит полутрупы, передёргивает. — Вдруг к тебе что-то прицепится и я не смогу помочь? Вдруг… ты станешь как они? Они — это изменённые проклятием жители деревни, чьи трупы они трое суток старательно жгли. Они — это тупые обезьяны, из глупых суеверий замучившие маленькую девочку за то, что она отличалась от них. Это они — должны умереть, но нельзя воскресить их и ещё раз заставить заплатить за то, что они сделали.  Ничего этого Сугуру Гето, конечно, не говорит, но внутри клокочет от ярости. Рука Сатору на плече сжимается крепче. Требуется вся сила воли, чтобы ее сбросить.  — Вы боитесь, что, уничтожив проклятие, я стану чудовищем? — откровенно спрашивает Сугуру и смеется. — Или превращусь в урода, покрытого язвами? Их раны нельзя назвать “язвами” в медицинском смысле. Плоть жертв проклятия перекореживает: где-то она слезает кусками, где-то синеет, где-то покрывается жуткими коростами… Нередко жертвы проклятий теряют человеческий облик, но здесь тела выглядят настолько абсурдно, будто “язвы” дали рисовать маленькому ребенку, еще не понимающему, как болезни работают. Та, с кого пошла местная “чума”, и была ребенком — магичкой. Ее больше нет: ни дома ее, ни деревни, ни братьев, ни сестер. Ни тех, кто баловал ее, ни тех, кто над ней издевался. — Ты никогда не поглощал настолько сильное проклятие из числа болезней, — говорит Сатору. Надо же, кто сегодня само благоразумие! — Шоко права. Возможно, тебе лучше отступить. — И вы убьете ее за меня? — Ее? — Девочку, ставшую проклятием. Ты разве не чувствуешь ее? Вокруг только ужас, смерть и запах горелой плоти. Шоко понадеялась, что избавление от трупов поможет остановить проклятие. Сугуру знает, что смерть не отступит из этой деревни, даже если Сатору своей Бесконечностью выжжет все добела. Совершенное однажды зло всегда приносит дурные предзнаменования. Ни птицы, ни звери не захотят здесь селиться. Это конец. — Ее здесь нет, — с уверенностью обладателя шести глаз говорит Сатору Годжо. — Это не ребенок, Сугуру. Больше не человек.  Сугуру не отвечает, а смотрит чуть в сторону. Туда, откуда исходит тошнотворный запах. Туда, где под слоем грязи и пепла собираются насекомые. Сатору прав. В этой хлюпающей кишащей массе, комке разложившейся плоти, трудно узнать ребенка.  Когда взрослые оборачиваются проклятием, им нередко удается сохранить речь и зачатки примитивного разума, но дети… Не зря говорят, что проклятья, рожденные из негативных эмоций детей — самые страшные. Слабому магу невозможно их остановить.  Тем не менее, Сугуру не вправе отступить. Он чувствует ответственность. Чувствует, что от проклятия должен избавиться именно он — не Иэйри или Годжо. Потому что он единственный здесь способен спасти это раненное и покореженное магией существо. Обернуть ее страдание в что-то полезное. Отомстить.  — Не бойся, — ласково говорит Сугуру Гето проклятию и тянется навстречу копошащейся отвратительной массе. — Я не сержусь на тебя, Мако Кавамура.  Земля рядом вздрагивает. Краем глаза Сугуру видит, как Шоко движением руки останавливает Сатору, который рвется спасти его от неминуемой смерти.  — Все будет хорошо, — обещает проклятию Сугуру Гето. На мгновение в сердце зарождается паника, что друзья правы и проклятие переварит его живьем, как поступило со всей деревней. Что у техники есть предел.  “Если я не совладаю с проклятием, пускай Сатору разбирается за меня”, — мелькает в голове.  Впрочем, паника не обоснована — под воздействием техники чудовище превращается в безобидный черный шарик. Вокруг сразу становится легче дышать. Прежде, чем друзья успевают его установить, Сугуру по привычке тянет черный шарик в рот. Он маленький — не больше мяча для тенниса — и очень плотный.  У этого проклятия нет ни вкуса, ни запаха. И хорошо! Хватило ему… Он понимает, что что-то пошло не так, когда голубые глаза Сатору Годжо становится синими, словно дно океана. Успокоевшееся ненадолго проклятие теперь вдруг сопротивляется технике и пытается переварить глупого мага заживо.  Кожа на губах Сугуру лопается, а на месте ранок появляются жгучие язвы. Он всегда думал, что из них троих первым погибнет один безбашенный идиот. Обидно понимать, что это сам Сугуру.  — Годжо, не смей! — слова Шоко тонут за звоном в ушах.  Плоть мага гораздо сильнее и устойчивее к воздействиям проклятий, чем у обычных людей, но все же он чувствует, как неизбежно отпускает контроль. Это конец.  “Если хочет убить — пусть убивает, — отстраненно думает Сугуру. — Не хочу быть проклятием”.  Когда изувеченных губ касается чужой язык, а голубые глаза оказываются мучительно близко, Сугуру решает, что у него начались предсмертные галлюцинации. Он нервно сглатывает. Этого просто не может быть.  Кто в здравом уме станет целовать прокаженного? Еще и взасос! Крепко, тревожа и срывая свежие корки. До крови. Сугуру Гето очевидно бредит: он чувствует Бесконечность на кончике языка, видит в потемневших глазах Вселенную, полную звезд. Мир начинается и заканчивается там, где Сатору Годжо, бессмертный наглец, к нему прикасается. Если это не остановить, то чувство, которое он изо всех сил пытается не выпускать на свободу, сожрет его вернее, чем любое проклятие. Проклятие? По сравнению с этим теннисный мячик внутри кажется сущей мелочью. — Ну вот! — радостно восклицает Сатору. — Я сразу понял, что нужно чем-то его отвлечь.  — Когда мы вернемся домой, я запихаю вас обоих в карантин, — грозит Шоко. — До конца года! Что бы я делала, если бы вы оба… Ух!  — Сугуру, теперь-то ты пойдешь со мной на свидание? — Сатору уверен в себе, будто средневековый рыцарь, сразивший дракона.  Присутствие Шоко ничуть его не смущает. Ничто в его идеальном плане не может пойти не так. Он же Сатору Годжо, кто в силах ему отказать? Настолько хорош, что своей красотой способен взрастить цветы среди трупов. Делать добро из зла, если его не из чего больше делать. — Нет. — Впервые Сугуру Гето, отказывая, не смотрит ему в глаза. — Сегодняшняя ошибка научила меня, что и в моей технике бывают пробелы. Ни один из них не учится на ошибках. 5 Задание заканчивается среди ночи — самое время пойти на горячие источники. Эта деревня ими славится, но ещё не успела превратиться в ловушку для выкачивания денег из туристов. Двум тренированным магам не составляет труда перелезть через запертую калитку.  В последние месяцы им троим редко поручают совместные миссии: у Иэйри много тяжелых пациентов, а они с Годжо достаточно выросли по уровню силы, чтобы уничтожать проклятия в одиночку, и достаточно повзрослели, чтобы избавиться от детской самонадеянности, из-за которой прежде совершали ошибки. — Ты похудел, — замечает Сатору Годжо и легонько под водой тыкает его в бок. — Не отдыхаешь? “А ты, Сатору Годжо, изгоняющий чудовищ с самого детства, отдыхаешь?” Впрочем, это глупый вопрос. Они настолько давно не виделись, что Сугуру разучился поддерживать разговор.  На теле Сатору появились новые шрамы, но и они не дают ответа.  — Я скучал, — Сугуру обводит руками купальню, чтобы Сатору не принял на свой счёт. — По этому. Жалко, что у Шоко не получилось выбраться.  Раньше они всегда ходили на источники втроём. В городах придумали глупые условности — делят купальни по полу или заставляют надевать купальники, — но в деревнях ещё хранят традиции. В наготе, как и в магии, нет ничего противоестественного.  — Мог бы тогда первым нас пригласить. — В голосе Сатору нет обиды, он сам все прекрасно понимает. — Я бы точно не отказался. “Ты бы не отказался, предложи я отправиться со мной в ад, но я не хочу, чтобы ты со мной туда шел”, — застывает на языке невысказанным.   — Это когда? Когда ты на Хоккайдо? Когда ты в Сеуле? Или когда в Нью-Йорке? — Терпеть не могу Америку и местные проклятия. Пусть директор Киотской школы сам туда летает! От джетлага потом дня три голова ватная. — Разве ты не этого хотел? Быть всем нужным. Самым великим из магов. Несравненным Сатору Годжо. Великий Сатору ладонью ударяет по воде, и поднятая им волна плещет Сугуру в лицо. — За что? — Совести у тебя нет, Сугуру, — жалуется Сатору Годжо. — Я ужасно скучал. — По японским проклятиям? — Сугуру чешет голову и замечает: — Все-таки странно. Старейшины отправили двух сильных магов бороться со слабым проклятием. Ты не потребовал в награду за заграничные подвиги миссию на горячие источники, а? Сугуру не помнит, когда в последний раз так быстро расправлялся с проклятием. Значит ли это, что они оба стали сильнее? Или что Сатору Годжо, баловень судьбы, действительно выбил у старейшин миссию на горячие источники? По нему не понять.  — Я не дал проклятию развернуть Территорию, — говорит Сатору. — Иначе мы бы потом угодили в лазарет к Шоко, как троица, которую отправили сюда до нас. — Мы убираемся за невезучими первокурсниками? Неужели больше нет магов, умеющих бороться с чужой Территорией? Тут хватило бы какого-нибудь Нового стиля тени. Зачем отрывать самого Сатору Годжо от важных дел? — Один из раненых магов как раз владел Новым стилем тени. Не веришь мне, сам потом загляни в лазарет. Едва ли старейшины направили меня сюда, чтобы я погрелся с тобой в горячих источниках. Как бы сильно мне это ни нравилось.  Проклятия, которые раскрывались в полную силу только на своей Территории, действительно существовали. Может, оно показалось Сугуру таким слабым, потому что рядом с Сатору Годжо все легко — и драться, и убивать проклятия, и греться в теплой воде, и принимать неправильные решения. Рядом с Сатору кажется, что на свете нет ничего невозможного. Вся Япония, весь магический мир созданы для того, чтобы пасть к его ногам.  Сугуру спиной опирается на заросший мхом камень у берега и пытается бороться с судьбой: что бы он ни делал, их с Сатору неизбежно притягивает друг к другу. Начинается дождь, но они оба остаются в горячем источнике и рассеянно смотрят на то, как по водной глади, волосам и плечам бьют холодные капли.  Шаловливые пальцы Сатору тянутся распустить его длинные волосы по плечам. Сугуру не протестует — все равно намокнут. Что терять? Его самого подмывает взъерошить мокрый затылок. Со всеми командировками, со всей свалившейся на них взрослой ответственностью Сугуру Гето тоже отчаянно скучает. По разговорам, по физическому присутствию, по подкатам, на которые можно и не отвечать. Сатору не сводит с него глаз. Владеть чьим-то вниманием настолько безраздельно, ничем этого не заслужив — пьянит сильнее магии. Это вызывает зависимость. Впрочем, сейчас, пока холодные капли стеной бьют по горячей воде, а Сатору сидит очень близко, Сугуру сомневается в правильности собственных выборов.  Монахи верят, что аскеза помогает добиться новых высот, совершенства духа, но стоит ли оно того? Чего он достиг, отталкивая того, с кем мог перестать быть одинок? Сатору никогда не поймет и не примет его план, но так ли важно это понимание? Знает ли сам Сугуру, чего хочет? — Больше всего я хочу остаться в техникуме, — вторит его сомнениям Сатору и приобнимает за плечи. — Найти себе пару учеников, воспитать из них талантливых магов, а самому — лениво попивать сакэ и греться на горячих источниках.  — Допустим, ты найдешь талантливых юных магов, но ведь ни один из них не будет Сатору Годжо.  — И в самом деле, кому я это рассказываю. — Пальцы Сатору перемещаются с плеча на шею, ласково поглаживая кожу. В том месте, где он прикасается, идут мурашки. Или это от холода. Просто дождь. — В твоих глазах со мной никто не сравнится. — Если ты, конечно, не убедишь какую-нибудь девицу родить тебе ребенка. — Но Сатору так горячо и влюбленно на него смотрит, что он мысленно исключает этот вариант. — Или не оставишь после смерти кому-нибудь из учеников пару голубых глаз.  — А ты бы хотел? “Учеников или чтобы мне после смерти достались твои глаза?” — едва не спрашивает Сугуру. Губы Сатору холодные, как у рыбы. Что сейчас, что тогда, в проклятой чумной деревне, рот приоткрывается непроизвольно. Сугуру позволяет себя целовать. Он перекладывает ответственность. Он делает вид, что будущего нет, и закрывает глаза. Когда чье-то сердце при виде тебя бьется настолько часто — это приятно. Странно, почему Сугуру раньше не замечал? Или точнее, как ему удавалось столь долго этому сопротивляться? Сатору Годжо всегда мало: он накручивает длинные волосы Сугуру на руку, кусает за губу и языком зализывает ранку. Из-за расширенных зрачков его прозрачные голубые глаза выглядят совсем темными.  — Хотел бы или нет? — Из-за шума воды его голос звучит чуть приглушенно. — Ни с кем… никогда не хотел быть так сильно, как с тобой. Ему не обязательно говорить вслух: желание Сатору сейчас настолько явно, что слова излишни. Рот Сатору жаркий и жадный. Его тело — натянутая струна, обещание удовольствия. Их сердца бьются в унисон. Хочется, чтобы время остановилось. Повезло, что дождь такой холодный. И что Сугуру Гето — плохой человек. Рядом с Сатору невозможно прийти к отличающейся от его цели. Он втягивает в сингулярность своей любви, будто проклятие или черная дыра, лишает воли к борьбе. Когда-нибудь Сугуру Гето поймет, что за технику Сатору Годжо использует для бесконечного расширения Территории. Когда-нибудь ему станет легче. Им обоим станет легче. Рано или поздно их пути разойдутся и тогда, чем ближе они будут, тем больнее ударит разлука. В своем сердце Сугуру Гето жесток, но пока не стал чудовищем. — Я не тот, кто тебе нужен. — Слова все равно что мелкая галька, которую он сплевывает. — Ты ошибся, Сатору. Я ничего к тебе не испытываю. Когда Сугуру Гето натягивает под дождем мокрую одежду и уходит, они оба знают, что это неправда. Они всегда знали, что это неправда. +1 — И сколько сейчас предлагают за мою голову? — Сугуру Гето ухмыляется. — Больше, чем в прошлый раз? — Давай обойдемся без этого. И так тошно, — морщится Сатору. — Нельзя покупать благовония с менее мерзким запахом? В глубине души Сугуру полностью с ним согласен: запах отвратный, но Нанако и Мимико его вместе выбирали. А ему самому нравится любоваться, как толстосумы и чиновники вынуждены терпеть запах, заходя в храм. Так что это политический вопрос. Да и Сатору потерял право на критику с тех, пор как они перестали жить в одной комнате. — Их с древности использовали, чтобы отвадить незваных гостей. — Я рад, что ты позаботился, чтобы никто нам не помешал. В прошлый раз вышло неловко. В прошлый раз Нанако и Мимико решили, что Сатору Годжо явился его убивать и надо срочно его спасти. Две девочки-подростка против величайшего в Японии мага. Это могла быть быстрая и глупая смерть. Повезло, что Сугуру вовремя вмешался: иначе, как огромный дракон — не заметив, Сатору смахнул бы их хвостом.  — Раз пришел в храм, мог бы и помолиться. Прояви уважение. — Мне это делать прямо перед твоим портретом или отойти? — В устах Сатору Годжо невинная фраза звучит двусмысленно. — Кстати, передай девочкам спасибо за фото. Отлично вышло! Я в рамку повесил.  — Разве у вас не должно быть сегодня большое и важное собрание со старейшинами? — Если его информатор не обманывает. — Да похер на них, — отмахивается Сатору. — На тебя хоть смотреть приятно.  — Ты не в музее, а в храме. Пришел — сделай пожертвование. — У тебя и без того отбоя нет от подношений. Старейшины всерьез беспокоятся, что в этом году твои подчиненные изгонят больше проклятий, чем наши студенты. И ведь ни одна собака не сравнит, какой силы эти проклятия. На чем нам тренировать первокурсников, Сугуру, сразу на проклятиях особого уровня? — И ты пришел выяснить, чего я на самом деле добиваюсь, собирая столько проклятий?  Это логично, но Сатору Годжо непредсказуем. С ним каждую секунду надо быть начеку. — Нет, мне нравится смотреть на тебя в халате. Лечит мою меланхолию. — Не боишься, что ты приходишь сюда так часто, что скоро о тебе пойдут дурные слухи? Великий Сатору Годжо заодно с мерзким отступником и убийцей Сугуру Гето. — Может, я завидую тем Сугуру Гето и Сатору Годжо, про которых ходят эти слухи!  — Никогда не поздно сменить сторону. — Я слишком хорош, чтобы за кем-то слепо следовать. Даже за тобой. — Рано или поздно терпение твоих старейшин иссякнет. Не лучше ли сразу дать понять, что ты никогда не будешь играть по их правилам? Когда Сатору смеется, его смех гулким эхом отражается от стен храма.  — Если бы я пошел за тобой тогда и верил в эту хрень, во всей Японии остались бы только проклятия и маги. Возможно, только маги. Два мага. Сатору Годжо и Сугуру Гето.  — Раз ты не веришь в эту “хрень”, чему тогда завидуешь? — Несуществующий Сатору Годжо из слухов счастливее меня. Не знает сомнений. И трахается, поди, каждый день. Вот же везучий паршивец! — Ты сам однажды сказал, что никогда меня не простишь и не поймешь, — пожимает плечами Сугуру. Они вели этот спор несколько десятков раз. — Чего тогда таскаешься сюда? Приосаниться, какой ты, в отличие от преступника и убийцы Сугуру Гето, хороший человек? — Вот сейчас обидно было. Ты ведь людей-то нынче не жалуешь. Еще и хорошим человеком меня обозвал! Будто и не сбегали через окно из общаги, чтобы пить, драться и петь в караоке. Эх, все зря. — Ты цепляешься к словам. — Мы оба знаем, что я мерзкий эгоист с комплексом бога и маниакальной зацикленностью на тебе. Учитель я тоже откровенно так себе. Друг — еще хуже, — с наигранным весельем в голосе перечисляет свои недостатки Сатору Годжо. — Зато великий маг с древней техникой. Поэтому-то все вокруг меня и бегают.  С тех пор, как голубые глаза вместо очков скрыла повязка, читать Сатору стало труднее. Или Сугуру толком никогда и не умел? Остатков былой дружбы хватает понять, что что-то с ним неладно. Сатору никогда не склонен был к пустому самоуничижению. Должна существовать причина. Он ничего не говорит и не делает просто так. За внешней хаотичностью Сатору до ужаса рационален. — Что-то случилось с Шоко? — С Шоко Иэйри? — переспрашивает Сатору и чешет кончик носа. — Да все с ней в порядке. Страшно на тебя зла. Ты полегче в следующий раз с нашими студентами! Она же их потом три дня лечит. Имей совесть! — С Мэй Мэй? С Яга-сенсеем? — М-м-м, они не желают тебе ничего хорошего, но тоже весьма энергичны. — С теми школьниками, за которыми ты присматриваешь? — Мегуми подрался на прошлой неделе, а его сестру опять признали лучшей ученицей параллели. Приятно, что ты про них спросил! — Сатору натягивает на лицо жизнерадостную улыбку и от того, какой фальшивой она выглядит, хочется его треснуть. — У меня, к слову, все лучше некуда! Сугуру подходит и одним движением стягивает с него повязку.  Теперь ему нечего терять. Нет на свете ничего, что могло бы надолго сдержать силу, доставшуюся Сатору Годжо. — Я прекрасно знаю, в какие моменты ты ко мне обычно приходишь. — И в какие же?  От взгляда Сатору веет безумием. Хождением по тонкому льду. Падением в бездну. — Когда тебе самому от себя тошно. Когда ты устаешь играть роль великого Сатору Годжо. Когда совсем жить не хочется. — Точно, ты же у нас теперь великий гуру! — Его смех напоминает те потусторонние звуки, что издают проклятия, заново освоившие человеческую речь. — Со мной справишься? Раньше было проще. Раньше бы они сразу же подрались — легко и бездумно. До сбитых костяшек и синяков. Сейчас Сугуру не ввязывается в драку, пока не убедится, что сможет ее выиграть. Поэтому он просто злится. И на то, что проблему нельзя решить дракой, и на то, что не может помочь, и на то, что ему все еще есть до этого дело. Сатору Годжо и встречи с ним — как дурная привычка, которую невозможно бросить. — Думаешь, мне нравится смотреть на твою боль? — выходит из себя Сугуру. — Или что я каждый раз злорадствую, когда ты приходишь сюда весь такой несчастный? — Жаль, если нет. По крайней мере сегодня я сполна это заслужил.  — Раз мы с тобой теперь враги, то не обязаны утешать друг друга. — Мне и не нужно твое утешение.  — Врешь в глаза и не краснеешь. — Достаточно того, что ты мой друг, — тихо говорит Сатору. — Даже если ты больше в это не веришь.  Удивительно. Только после расставания стало очевидным, насколько сильно они в друг друге на самом деле нуждались. Сугуру ни за что не признает, но скучает по нему каждый день. По тому, что было между ними раньше. Если долго с ним не видеться, то тоска утихает, но наедине — всегда накатывает назад.  — Я бы завел себе другого лучшего друга, но все меня побаиваются! — оправдывается Сатору. — Нанами как заслышит про разделение государства и церкви, уходит в другой кабинет!  — Хватит притворяться. — Сугуру кладет руку ему на плечо. — Выкладывай, что у тебя случилось?  — Сущая ерунда. Поговорил тут недавно с новым учеником, а он наутро взял и повесился!  — с улыбкой говорит ему Сатору Годжо. — Вот чудак, да?  Юные маги часто психически нестабильны. В их выпуске подобного не случалось, но в Киотском техникуме девочка пару лет назад после смерти друга от проклятия не захотела жить. Магия рождается из негативных эмоций, но если их слишком много… Если маг так и не учится преодолевать их, то исход один.  Сатору Годжо привык быть идеален. Брать на себя ответственность за весь мир — и магов, и людей, и проклятия. Такой вот отчаянный красивый дурак с мягким сердцем.  — И что ты ему сказал?  — Он спросил у великого Сатору Годжо, кажутся ли проклятия менее жуткими, когда сам становишься сильнее.  — И ты сказал ему правду? — А что еще я должен был ему, блядь, сказать? — Голос у Сатору срывается. — Врать, что путь к вершине устлан розами? Или что это только первые проклятия такие, а потом совсем не страшно?!  — Ответь ты иначе, он бы все равно умер. Просто чуть позже, — качает головой Сугуру. — Ты же знаешь, легковерные дураки не живут долго.  — Но наверняка же есть правильные слова, — горячо возражает Сатору. — Я мог сказать ему что-то другое. Переубедить! Дать понять, что он не одинок. Что все мы и через это проходим, и он тоже… — Тоже? — спрашивает Сугуру, замечая, как чужие глаза блестят от влаги. — Тоже никогда не будет счастлив? Это легко.  Гораздо легче, чем Сугуру все эти годы себе представлял. Сатору удивленно приоткрывает рот, если его неожиданно поцеловать. Совсем как простые смертные. Он прямо не отвечает на поцелуй, но за ним тянется, белесые ресницы оказываются близко-близко, и сила воли Сугуру Гето дает сбой.  С каждым разом он целует Сатору все смелее. Делает то, что Сатору явно мечтал сделать с ним сам, и злится, не получая реакции. Нет, она определенно есть — дыхание у Сатору учащается, — но не такая яркая, как должна была быть. Как он себе ее представлял. Целовать Сатору сейчас не сладко, а немного печально. Словно он упустил момент. Неужели того раскола, что случился между ними после ухода Сугуру из техникума, достаточно, чтобы Сатору потерял к нему интерес? Нет, тогда бы он сюда не приходил. Не вел бы эти бесконечные разговоры, тоскуя по несбывшемуся. Не смотрел бы на него так жадно. — Я подумал, что раз слухи про нас все равно ходят, пускай они будут оправданы. Или я рассудил неправильно? — Это унизительно, — врет Сатору яркими зацелованными губами. В лицо Сугуру будто плеснули ледяной водой: пальцы сами собой сжимаются в кулаки, пытаясь нащупать из воздуха подходящее проклятие. — Я столько лет к тебе подкатывал, чтобы ты в итоге переспал со мной из жалости? Отсосешь и забудешь? Точно. Раз Сатору Годжо столько лет наступал на свою гордость, когда сам за ним волочился, Сугуру тоже должен теперь вокруг него вытанцовывать. Может, ему еще и в любви надо признаться, чтобы он чувствовал себя менее несчастным? — Отсосать и забыть? — Сугуру подносит палец ко рту, целиком его заглатывает, а потом медленно вытаскивает. Сатору не сводит с него глаз. — А ты пробовал? — Это игра? — Сатору сжимает руку на пуговицах своего уродливого балахона. Чего он боится? Его и ножом-то из-за техники задеть нельзя. — Хитрый маневр, чтобы от меня избавиться?  Только что Сатору изливал ему душу, а теперь вдруг, после внезапных поцелуев — насторожился. За годы их непростых отношений Сугуру отчаялся понять, что творится у него в голове.  — Боишься, что я разверну Территорию, когда возьму у тебя в рот?  — Я не понимаю, зачем тебе это нужно.  — Если бы я запустил анонимный опрос “Хотели бы вы отсосать охуенному Сатору Годжо” среди магов, уверен, за мной бы выстроилась очередь.  — Скорее все мечтают меня выебать, чтобы я наконец заткнулся, — хмыкает Сатору. — Хотя это не твой вариант.  — Это еще почему?  — Тебя ведь секс не интересует. Пока мы с Шоко анализировали сравнительную анатомию в популярных порно-журналах, ты зубрил печати к зачету.  — И о чем это говорит, кроме того, что вас отправили на пересдачу, а меня Яга-сенсей похвалил? — В общаге я ни разу не застал тебя за тем, как ты дрочишь! А мы жили в одной комнате. Зато Сугуру Гето после третьего раза научился стучаться, прежде чем проворачивать в замке ключ. Сатору во всем привык достигать совершенства — даже дрочил в юношеские годы как на порно-кастинге. Будто надеялся соблазнить единственного зрителя. Лишнее время, добровольно проведенное после занятий в библиотеке, определенно шло Сугуру Гето и его здравомыслию на пользу. — Надо было тебя приглашать, чтобы ты посмотрел? Может быть, ещё Шоко и Ягу-сенсея? — Ты никогда не рассказывал, какие парни или девушки тебе нравятся. А когда я подкатывал, ты всегда мне отказывал. — Определись, ты хочешь по-быстрому переспать или предаваться воспоминаниям? Я не ты, второй раз предлагать не буду. — В секту свою ты похожим образом вербуешь? — Сатору опускает руку вниз. — Ужасно циничный подход! Никакой романтики. — Те, кто приходят ко мне, достаточно отчаялись. — Сугуру Гето медленно расстегивает халат. Шелк приятно скользит по коже, от сквозняка из открытого окна по телу идут мурашки. — У них не осталось другого выбора. Только когда Сугуру до конца раздевается, то понимает — с тех времен, как они вместе плескались в купальнях, Сатору ни разу не видел его обнаженным. Несколько минут тот молча смотрит. Да, в юности шрамов было поменьше, а на рожу Сугуру был смазливее. Что ушло, того не вернуть. Возможно, момент упустили они оба. — Этот остался от радужного дракона, этот — от проклятия чумы, этот — от ножа, а этот — твой, — любезно демонстрирует свое тело и шрамы Сугуру. — Что-то потерял или ты, наоборот, наизусть мои шрамы заучиваешь, чтобы было на что одинокими ночами подрочить? — Охренеть! — Сатору без стеснения показывает пальцем. — У тебя что, стоит?  — Случается. — Его реакция забавляет. Можно подумать, это в первый раз. Или Сатору был слишком сосредоточен на себе, чтобы заметить, а Сугуру быстро брал чувства под контроль. — Потрогай, если не веришь.  Шутка выходит из-под контроля, когда Сатору, не раздеваясь, встает перед ним на колени.  Тело и его реакции легко контролировать: Сугуру достиг в этом совершенства. Он всегда презирал обезьян за их жалкие инстинкты и порывы. Продвинутый маг способен обуздать не только проклятия, но и свою низменную природу. Плотские желания отвлекают, а его, Сугуру Гето, ничто не должно остановить на пути к великой цели очищения мира!  Эта мантра работает до тех пор, пока Сатору не высовывает язык. На его лице появляется то самое, шальное выражение “спорим, ты охренеешь от того, как я умею?” Сатору не берет глубоко — он выбирает легкие, пробные касания языка и пальцев. Не торопит, позволяя в полной мере ощутить каждое свое действие и его последствия. Дразнит. Магические техники часто начинаются медленным прощупыванием чужой территории, необходимым, чтобы захватить ее целиком. Обманными маневрами. Небольшими уступками. Это работает. Возбуждение нарастает, змеей сворачивается внутри живота.  Сатору подобен цунами — утягивает в море. Под проницательным взглядом шести глаз внутри остается только дикое, животное. То, что подавлял столько лет, наконец вырывается на свободу. Сугуру теряет над собой контроль и стонет его имя: — Сатору. Сатору на мгновение выпускает его член изо рта и поправляет: — Великий Сатору Годжо.  Он проверяет границы той власти, что имеет на Сугуру, стоя на коленях. Или мстит. Возможно, и то, и другое. — Вели… ох! — снова стонет Сугуру, потому что Сатору выпендрежник, любящий пускать пыль в глаза. Он стремится поскорее завершить технику, нарочно дразнит кончиком языка, превращая удовольствие в раскаленную лаву. — Величайший маг Сатору Годжо.  Он на грани. Он падает в пропасть. От удовольствия темнеет перед глазами. К тому времени, как Сугуру приходит в себя, Сатору Годжо уже ребром ладони утирает испачканную спермой щеку и поднимается на ноги. Он застегнут на все пуговицы. Вид у него самодовольный — не подумаешь, что стоял на коленях. — И как — тебе полегчало?  “Отвлекло от мыслей, что ученик повесился по твоей вине?” — ничего такого Сугуру не говорит, но Сатору проницателен.  — Хочешь тоже попробовать? Хотя ты же духовный лидер, гуру, тебе не положено. Сразу потеряешь авторитет. Что люди подумают? Гето-сама ни перед кем не будет стоять на коленях! Техники, которыми Сугуру тренировал дух — хуйня. Нужно быть Сатору Годжо, чтобы при любых обстоятельствах оставаться невозмутимым в своей наглости. Впрочем, гордость у Сугуру остаётся, он выплёвывает: — Мне нет дела до того, о чем будут судачить тупые обезьяны. — Тогда зачем ты пытаешься что-то им доказать, Сугуру? — Улыбка Сатору становится совсем неприятной. — Обещаешь избавление от проклятий, семь лет без неудач и прочую херню. Уши вянут. — Какое тебе дело до того, что я им говорю? — Ты мог бы использовать свой дар красноречия во благо. Говорить комплименты.  — Это какие, например? — Сатору Годжо настолько классно мне отсосал, что я уверовал в бога.  — И кто тебе такое говорил? Поклонники? — Мог бы и ты. Раньше ты всегда меня хвалил. — Раньше ты верил каждому моему слову, — парирует Сугуру. — Пожалуй, нам пора заканчивать. Повеселились и хватит. — Сугуру, ты боишься признать, что тебе понравилось? Или что хочешь ещё раз? Сугуру Гето не боится говорить правду. Просто иногда она ему не нравится. Некоторые выводы о себе лучше оставить невысказанными.  — Будь ты хоть трижды великим магом, второй раз у меня не встанет. Драться с тобой я сегодня не хочу, а говорить — больше не о чем. — Можно я тогда тоже кое-что тебе покажу? — спрашивает Сатору Годжо. — По старой дружбе.  Он не раздевается, а выскальзывает из одежды. Одна из блестящих черных пуговиц в спешке остаётся лежать на полу.  — Этот остался от радужного дракона, этот от проклятия чумы, эти — подарок от Тодзи, это от заклятой пули, этот — твой, а эти… — Тело любого взрослого мага старше двадцати пяти — карта боевых действий. Разница между в ними в том, что Сатору Годжо шрамы украшают, словно императорские регалии. Его красивое лицо с годами почти не изменилось. Все так же завораживает. — Нравится? — Я видел тебя голым десятки раз, Сатору. Насколько я помню по нашим походам на источники, у Яга-сэнсея член больше, чем у тебя. На мне твоя техника соблазнения не работает. Его не заводят голые возбужденные тела сами по себе. Хотя бы это желание он в силах обуздать. — Раньше я думал, что ты — храмовая скульптура, и сердце твое сделано из камня, — говорит Сатору, глядя ему в глаза. — Но камень крошится и идёт трещинами, если со всей силы по нему ударить, а ты всегда остаёшься непоколебим.  — Так бездушным злодеем ещё никто меня не называл. — Ты не бездушный, ты… пропасть. Когда прыгаешь вниз, никогда непонятно, сколько будешь падать. — Совсем пропащий? — расшифровывает Сугуру и присвистывает. — Обидно, наверное, что великий Сатору Годжо не запал на кого-нибудь поприятнее?  Он ждёт конфронтации, спора, драки. Так их отношения работают — и не перестанут так работать от того, что Сатору один раз встал на колени и отсосал ему.  Когда его локтем толкают к алтарю, на лице Сугуру играет кривая улыбка. Мраморная плита за спиной холодит задницу. Сугуру готов драться, готов выставить незваного гостя вон — в чем мать родила. Поделом ему будет! Трижды подумает, прежде чем опять сунуться в храм! Сугуру не готов только говорить правду. Он не храмовая скульптура, сделанная из камня. Хорошо, что за маской никто этого не увидит.  Сатору целует его и в перерывах между поцелуями яростно шепчет: — Ты хуже проклятия, Сугуру. Никак из головы не выходишь. Хоть тресни! Он знает, всегда это знал, но осознание ножом ударяет под ребра. Бьёт ровно в то место, где он ничего не чувствует. Поглощённые проклятия должны смягчить удар, сделать сердце темным и твердым, но Сугуру ощущает, как заполошно и глупо оно бьётся каждый раз, когда он позволяет Сатору себя целовать.  Дело не в его красоте и не в его силе, даже не в технике Шести глаз. Его завораживает влюбленность Сатору, граничащая с религиозным помешательством. Умение, наплевав на последствия и гордость, отдаться чувству, и делает мага великим.  Когда Сатору опрокидывает его на алтарь и страстно целует, проклятая энергия зашкаливает, затмевая фигуры монахов и Будд.  Возбужденный член Сатору касается живота, и Сугуру непроизвольно кладет на него руку. Сатору над ним стонет, сплетая поверх их пальцы. Это красиво. Старинный алтарь — аляпистая подделка, которую Сугуру отыскал в антикварной лавке старого мошенника. По краям его украшают фигурки несуществующих святых: Сугуру забавляет, как его последователи часто их “узнают”. Края у этих резных мраморных фигур — острые, с множеством мелких деталей.  В голове вертится, что Сатору одним неосторожным движением случайно может размозжить ему об алтарь голову. Это будет глупая смерть, но разве такую не заслуживают дураки и безумцы? Дыхание замирает, когда это едва не происходит. И еще раз. Совсем близко. В последний момент мрамор крошится, сталкиваясь с Бесконечностью. Мраморные фигурки обращаются в прах, но техника не причиняет Сугуру вреда, пройдя буквально на волоске от него.  Требующаяся для этого концентрация — невероятна, а Сатору даже не перестает его поцеловать. Он делает это легко и бездумно. Он долбаный гений. — Хочешь, я тебе новый пожертвую? — Горячее дыхание Сатору Годжо обжигает шею. — Только не говори, что это было бесценное произведение искусства. Он кладет на его член и вторую руку —  ту, что сотворила заклинание, — и у Сугуру привстает.  Это тяжело — тело после первого оргазма расслабленное и чувствительное, любая стимуляция воспринимается слишком остро. Это тяжело — выдерживать пристальный глаз синих глаз настолько близко и ничем себя не выдать, да и сам Сатору далеко не пушинка. Это тяжело —  не наговорить лишнего.  Сугуру вздыхает и упрямо кусает губы. Ему кажется, что это испытание воли. Проклятия по крайней мере просто хотят тебя убить. Совладать с ними легко.  Сатору все прекрасно видит и не собирается останавливаться на достигнутом. Его поцелуи становятся жарче, касания настойчивее. Он льнет к нему всем телом —  красивый, влюбленный, способный на что угодно. Непостижимый и невероятный. Для него стерта грань между тем, чтобы дарить удовольствие и получать его, и для Сугуру она стирается тоже.  — Еще, —  предательски срывается с губ, —  Сатору, хочу так еще раз. Разница между своими и чужими пальцами на члене не может быть настолько разительной. Его тело —  такое скучное и хорошо знакомое —  сгорает от желания, когда Сатору Годжо ласково к нему прикасается. Целует. Лижет ушную раковину, а потом кусает за мочку. Своим соском случайно задевает его сосок.  Это хуже любого проклятия. Это чудовищно. Сладко. С минетом он хотя бы загодя знал, в чем опасность, а тут —  беда подкралась там, где Сугуру уверенно считал, что ему ничего не грозит. Любой бы получил удовольствие от хорошего минета, а это слишком интимно. Слишком близко. Слишком много. Слишком хорошо.  —  Можешь представить, что я тебя трахаю, —  шепчет ему на ухо Сатору. —  Так медленно и хорошо, что ты подо мной несколько раз успеваешь кончить.  “Нет”, —  собирается сказать Сугуру, но выходит скорее “ох, нет”, едва отличимое от “еще”.  —  Или что я сжимаюсь вокруг твоего члена и не отпускаю, пока ты не выебешь меня быстро и жестко, —  с той же интонацией шепчет Сатору. —  С тобой —  я хотел бы попробовать как угодно. Как ты захочешь, Сугуру.  Сугуру ничего не хочет, кроме как освободиться от невероятного, сжигающего дотла желания. Когда Сатору одной рукой сжимает сразу оба их члена, его пробивает дрожь.  Это неправильно — желать кого-то настолько сильно. Больше всех сокровищ мира, воплощения любых своих целей. Безусловно и безгранично. Самозабвенно, как умеют отдаваться чувствам только маги, которые черпают силу в эмоциях.  Ему хочется завязать Сатору глаза, лишь бы тот ничего не понял. Ему хочется исчезнуть, раствориться в черноте поглощенных проклятий, стать одним из них. Ему нужно еще меньше, чем в прошлый раз —  увидеть, как широко распахивает глаза, кончая, Сатору Годжо, —  чтобы взлететь и разбиться на пике удовольствия.  —  Ха, ну и кто тут трижды великий маг?  Они оба знают, что ничем хорошим это не закончится.