Философ

❇❇❇

С каждым днем становится всё теплее. Весна отдаёт свои права лету. И мне приходится снять мантию, ограничиваясь жилетами, а в особо солнечные дни и вовсе оставаться в одной рубашке. Гермиона вылезает из магловских джинсов, предпочитая цветастые платья чуть выше колена. Правда носит она их с грубыми ботинками до середины икры, что не даёт мне возможности оценить обтянутые белыми гетрами щиколотки. Интересно, смог бы я обхватить их и сомкнуть пальцы? Она такая крошечная. Коленки по-девичьи острые, а ноги стройные, что лишний раз напоминает мне, насколько Гермиона ещё юна. Я закатываю рукава, обнажая обезображенное предплечье. Метка посерела, но не ушла навсегда. Как бы я ни пытался от неё избавиться. Даже после сотни режущих заклинаний, шрамы испещрили предплечье, на время вздыбивая кожу розовыми червями, а после белея. А затем метка проступила поверх них. Поэтому сейчас она выглядит ещё более ужасно, чем когда только была нанесена. Гермиона замирает, стоит её взгляду впервые столкнуться с этой частью меня. Её глаза впиваются в рисунок, а я вижу волну дрожи, прошедшую по телу, прежде чем она отворачивается. На какой-то короткий миг меня пугает её взгляд. И я чувствую, как внутри меня что-то звенит, готовое разбиться на тысячу осколков, чтобы разорвать моё начавшее функционировать сердце. Но Гермиона поворачивается. Ловит мой взгляд и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. А в уголках её глаз блестят слезы.

❇❇❇

5 июня. Даже не хочу думать, что вызывает во мне эта дата. Последние семь лет в этот день, как никогда остро я чувствую свое одиночество. Я один... Нет. У меня есть Грейнджер. Я не говорю ей, что у меня день рождения. Но соглашаюсь на прогулку. И Гермиона ведёт меня в магловский мир. В самый его центр: ярмарка, океанариум, ресторан. Затем в парк неподалеку от Лондонского глаза. В конце дня я лежу на траве, укрытый тенью от дуба. Его крона плотная и густая. Только редкие лучики солнца при особенно сильном порыве ветра добираются до меня и травы. Зелёное вперемешку с голубым. Небо ясное. И жара давит. Заставляя кожу покрываться испариной. Запах свежескошенной травы смешивается с ароматом роз. Я достаю из корзинки зеленое яблоко. Кусаю, разбрызгивая сок на руку и рубашку. И добавляю новый оттенок — терпкий, но сладкий — в витающий вокруг нас аромат. Гермиона удивительно молчалива на протяжении всего дня. И поразительно задумчива. Сейчас и вовсе смотрит в одну точку, кажется даже забывая моргать. Плечи напряжены, а по шее стекают крупные капли пота. Но она упрямо не снимает свитер, надетый поверх платья. Я ещё ни разу не видел ее рук и плеч полностью. Только какие-то украденные обрывки. Выглядывающую из перерастянутого ворота ключицу. Хрупкое запястье, перехваченное кожаным ремешком, в широком рукаве. Я знаю, что у нее необычайно тонкая талия. Узкие плечи и маленькая грудь, но широкие бедра. Это видно и ясно даже сквозь мешок, который она таскает поверх платьев, как броню. Только вот я не пойму, от чего или кого она защищается. Из рукава торчит нитка. Наматываю на палец и оттягиваю в сторону. Ткань собирается гармошкой. Я порчу и без того ужасную вещь. Мне не жаль. Мне хочется содрать это серое уродство, освобождая буйство красок, что прячется под ним: зеленое платье с жёлтыми цветами. Гермиона выплывает из своих мыслей и замечает мой маленький бунт. Я жду эмоций, но её лицо похоже на маску. Даже веснушки блеклые, словно не хотят заигрывать с солнцем, как я пытаюсь заигрывать с ней. — Сегодня у моих родителей была бы двадцатая годовщина со дня свадьбы. Была... Слова повисают в воздухе, приглашая меня спросить почему. Шестое чувство зудит и предостерегает меня от вопроса. Но я не могу не сказать: — Что случилось? Всего два слова заставляют её взорваться. Гермиона вскакивает на ноги. Нависает надо мной. Маленькая, но разъяренная. Я вижу, как дрожат её коленки и конвульсивно сокращаются мышцы бёдер. Как трясутся пальцы и нижняя губа. В уголках ее глаз собираются слезы, грозя пролиться на смертельно бледные щеки. — Случилась война. Она пытается содрать с себя свитер, но запутывается в вороте, оступается и чуть не падает. Я поднимаюсь, чтобы помочь. Но Гермиона отшатывается от меня, словно я прокаженный. — Случилась война. Она стоит, прижимая ткань к вздымающейся от прерывистого дыхания груди. Слезы уже текут по щекам. Я совершенно растерян. — Случилась война! В лицо прилетает свитер. И хоть он выглядит отвратительно, пахнет он Гермионой. Совершенно восхитительно. Так пах сад Нарциссы. Так пахли её руки, когда она укладывала меня спать в детстве. Так пахнет все, что когда-либо было мне нужно. Мне приходится приложить усилия, чтобы убрать ткань с лица и остаться на месте. А не войти в личное пространство Гермионы и уткнуться носом в брачную железу. Я бы никогда этого не сделал. Тем более сейчас, когда она смотрит на меня так. Так, словно прощается навсегда. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: Гермиона ждёт, чтобы я посмотрел на протянутое вперёд обнажённое предплечье. Я еще не опустил глаза вниз, но уже знаю, с чем мне придётся столкнуться. Ответ всегда был очень близко. А я не настолько глуп, чтобы не понять. Просто настолько идиот, чтобы предпочитать не замечать. Чёткое и ровное клеймо. Грязнокровка. Ей не нужно говорить, чтобы я понял, но слова льются из неё потоком. Мне больно от каждого. — Их убили на моих глазах, такие... такие... — она должна сказать "такие, как ты", но вместо этого захлебывается слезами. — Меня... Мне хочется заткнуть уши. И не слушать. Но это не изменит того, что я уже знаю. Большая часть думает, что Волдеморт стремился уничтожить всех маглорожденных. Но это не так. Да, все архивы с именами были стерты Министерством. Но только после того, как он провел отбор. Магически одарённые дети изымались из семьи, клеймились и помещались в специальный приют. Чтобы в будущем обеспечить рабскую силу для правящей элиты чистокровных. Гермиона... Я никогда не сомневался в ее гениальности или потенциале. Но она не могла не знать, кто я. С самого начала. С нашей первой встречи. С её толчка для нашего более тесного общения. Все происходящее между нами последние полгода трещит по швам. — Я хотела... Я знала! Я знала, кто ты... и я так хотела посмотреть тебе в глаза. Я хотела... Она закусывает губу и зажмуривается, а из её горла вырывается вой. Рука со шрамом падает вдоль тела. Вторую, сжатую в кулак, она прижимает к груди. — Я придумала так много способов сделать тебе больно. Единственному живому и свободному Пожирателю смерти. Так же больно, как было мне... Она не открывает глаз и говорит так тихо, что мне приходится напрягаться, чтобы услышать, но сокращать расстояние между нами я не хочу. Боясь, что она может расценить это как агрессию. — Когда-то я думала, что хотела бы тебя убить. Тем же заклинанием, что убило моих родителей. Но ты... Гермиона открывает глаза. Мы смотрим друг на друга, и мир вокруг замирает. — Драко… Мое имя звучит как приговор. Я вижу по боли на её лице, что ей есть, что ещё мне сказать. Что она хочет сказать мне что-то ещё. Но молчит — только чуть разжимает кулак, демонстрируя металлическую голову выдры, прежде чем пространство схлопывается, оставляя меня на поляне одного. Лёд вокруг моего сердца трескается на мириады осколков. Они впиваются в мою ожившую душу, заставляя истекать кровью. Гермиона ушла.