Вчера никогда не вернётся

Сентябрь догорал потускневшими жёлто-зелёными листьями, редко укрывшими землю. Вдали занимался неяркий закат; становилось прохладно. По небу шли тёмные тучи — предвестники сумерек. Недалеко от кристальной поверхности озера, не прерывая молчания, трое с тоской, отрешённо смотрели на воду. — Как будто вчера… — вот что вскоре послышалось; две пары глаз устремились назад, не моргая от слёз. — Всё так ясно… как будто вчера. До сих пор очень сложно поверить. Держитесь. — Спасибо, Геннадий Ильич, — очень тихо донёсся ответ. Словно эхо — неслышимый всхлип, капля горя во вздрогнувшем теле. — Послушайте, Яна, мы… всё что угодно. Любая возможная помощь, зовите, звоните, мы с Геной приедем. Жена, то есть больше не… нет, до конца своей жизни жена — закивала, пытаясь найти в себе силы не падать в какое-то оцепенение, что подступало всё ближе. Легко было перенестись на неделю назад, где они собрались здесь такой же компанией, только с… — Я справлюсь, — не громче дыхания, это сейчас было честно; без чувств, полумёртво, но честно. — Мы с Инной ни в чём не нуждаемся, правда. У нас была… есть — обеспеченная и счастливая жизнь. Просто я не… — запнулась. Вздохнула. Уверенность, твёрдость в словах безвозвратно исчезла. — Не знаю, как дальше. Когда я была пациенткой, вы помните? Как он тогда за меня испугался. Сидел со мной рядом, ухаживал, у самого ещё были большие проблемы, но… Думала, я не проснусь. Мне тогда было страшно, ему — в миллион раз страшнее. А вот как… как всё обернулось. Не я не проснулась. Я… Слёзы не кончились — вряд ли они могли кончиться. Перед глазами — в гробу, как живой. Только шаг и единственный взгляд — попрощаться. Остаться с ним… Яна закрыла руками лицо, безуспешно надеясь хотя бы немного прийти в себя. Не получалось. Он словно был рядом: стоял за спиной и смотрел на неё с бесконечным волнением, только не мог прикоснуться. Теперь — никогда, верно? — Просто не знаю, что будет потом. Для чего мне… Чужая рука потянула её на себя, а она поддалась и закрыла глаза, представляя себе ту реальность, которая бесповоротно разбилась. — Когда Гена этой зимой оказался на грани, я… — голос Ирины, который пытался нести ей поддержку, дрожал. Эти воспоминания даже теперь, спустя месяцы, были кошмарными. — Я говорила себе, что, наверное, просто пойду за ним. Всё оборвалось за миг. Вот он жив, дышит, чувствует, вот он… лежит на полу и хрипит, а рука ледяная, и он меня больше не слышит. Когда он был на операции, я ничего больше не понимала. Казалось, что всё уже кончено, я это знала, я… Не представляла, как жить. — Игорь переживал за вас, — Яна в конце концов вспомнила что-то конкретное. Ей стало легче. Её больше не было здесь; той зимой она вечером просто его обнимала, пытаясь забрать все тревоги. — Он мне говорил, как Геннадий Ильич… как всё сложно, что, может быть, он умирает, а вы от него не отходите. Игорь… прошёл через риск потерять меня и как никто понимал вас. — Да, он нас поддерживал, правда. Когда Гена стал хоть немного стабилен — заглядывал в гости, в палату, рассказывал что-то из их с ним далёкого прошлого или про Склиф. Веселил, — не без сил усмехнулась. — Поил меня чаем… бывало, покрепче, чем чаем; держал у себя в кабинете, как будто сама бы я… Честно, у нас с ним порой было всякое, с Геной конфликт был, но в эти ужасные дни всё разгладилось. Все недомолвки, обиды и всё что угодно — бесследно. Они отстранились, шагнули назад друг от друга. Дыхание не было ровным, но… — Генка, я рад тебя видеть в строю, даже не представляешь!.. Весь Склиф за тебя волновался, не знали, что думать, а вон ты в халате, полгода ещё не прошло. Ну, рассказывай. Выбрался? — Вытащила. — Да, жена твоя… — Сердце. Она моё сердце, буквально. Она же когда-то достала мне новое, знаешь? Едва ли не против закона. — Она рассказала. Мы много о чём с ней… Но это неважно. Садись, Гена, располагайся, успеешь ещё поработать. Пока у нас есть с тобой эта минутка. — Да это почти дежавю. Ты приехал к нам — новый загадочный главный, я только узнал твоё имя и чуть не взорвался от злости. Хотел увольняться, хотел тебе врезать… Как ясно я помню тот день. — А я знал, Гена, знал, что ты что-то скрываешь, хотя и приветлив! Потом мне аукнулась эта обида, которую ты столько времени не забывал. Но теперь уже столько воды утекло: беда с Яной, с тобой… И я рад, что всё в прошлом, не так ли? — Конечно. — Чудесно! Мы с Яной хотим пригласить вас на ужин по старой традиции… Дочка с Волошиным тоже придут, так что будем в таком вот семейном кругу. — По традиции? Игорь Як… нет, нет, я знаю, прости, я никак не привыкну вот так, на короткой ноге. — Да ты что? У тебя же огромный талант иметь связи с начальством. — Точнее не скажешь. Ну что ж, полагаю, мы будем. — Но если бы знать, быть готовой, что он так… — когда Яна заговорила, то слёз уже не было, только на лбу глубоко пролегала морщина; морщина, которая вряд ли когда-то разгладится. — Он тогда был весь на нервах, пока с Федосеевым всё продолжалось. Пока ещё я там вдобавок… почти умирала. Работа, работа, он должен был остановиться. Не знаю, я… может, я просто ищу объяснение. Это случилось так рано. — Он сам не обследовался? В эти полгода, год? — обратился к ней, хмурясь, Кривицкий. — О нет, у него просто не было времени, — смех, но без тени улыбки, впивался в виски и стучал в них. — Главврач, а до Склифа ещё в одной крупной больнице — вы знаете, что это значит? Он всё контролировал, Инна ему помогала, докладывала о проблемах, которые видела как медсестра изнутри, потому что он сам просто не успевал. Министерство, поставки, проверки, несчастные случаи… Он иногда выпивал, но в пределах разумного. Знаете, то, что он непоправимо ошибся на той операции… Игорь при мне всегда очень боялся, что что-то развалится. Думаю, вот почему он построил карьеру и… может быть, вот почему он… — Инфаркт не всегда можно предугадать. И у Гены в Израиле первый случился вот так же внезапно. — Я только должна была… — Яна, послушайте, — снова сказал ей Кривицкий, — мы даже представить не можем, что вы сейчас пережили. Эти похороны, а ведь мы с ним все вместе на днях… Игорь был неплохим человеком, начальником, мужем, способным любить вас и Инну всем сердцем. Мне будет его не хватать, я уверен. Но… это не ваша вина, ни на сколько. Никто не узнает, могло ли сложиться иначе. Он был в группе риска, вот всё, что мы можем сказать, но как врач уверяю, что этого мало. Вы были с ним рядом, пытались помочь, и вы сделали всё, что смогли. — …потому что я делаю всё, что могу, Игорь, просто лишён твоего многолетнего опыта. — Вон твой улов, два хвоста я отсюда могу наблюдать. — Издеваешься? — Не притворяйся. Да мы же рыбачили, выбрались всем отделением летом лет тридцать назад? И напились, конечно. — О да. И не тридцать, а все тридцать шесть. Я тогда спустя месяц уехал в Израиль, я этот год очень отчётливо помню. Но это не повод считать меня что-нибудь смыслящим… — Ну ты зануда, Геннадий Ильич. Это всё не сложнее твоих операций, в которых ты вроде как мастер. — Да ну? Это был комплимент? — Я читал про отрезанный нос. В интернете. — О господи, только не это… — Ты злился все тридцать пять лет, зато сам вот так взял и отрезал… — Не думай, что сможешь опять меня сбить. Есть! Ещё одна. Вот как. — Ты быстро освоился, я так и знал, Гена. Я каждый год, пока не холодает, рыбачу, но больше не буду сидеть тут один, пока Яна гуляет и ждёт меня. Так что готовься, что мы через месяц приедем опять. — Это был не вопрос? — Это распоряжение. Вот он тебе свежий воздух для полного выздоровления, что ещё нужно? Какие места, посмотри, а? — Да, всё живописно, зелёное с золотом. Ранняя осень… У озера, точно того же, с одной стороны открывающего горизонт, а с другой — полукруг из деревьев, всё стало другим, несравнимо чужим. Под ногами помимо чернеющей, горькой земли — точно той, что скрывала собой опустившийся гроб, — были клочья опавших, безжизненных листьев. Так, может быть, только казалось, ведь всё было тем же зелёным и жёлтым, просветом в отчаянии и рыданием, смыслом жить дальше и неотвратимостью смерти. — Спасибо за то, что вы здесь, — Яна вытерла щёки, плотнее закутавшись в шарф, тёмно-серый на чёрной одежде. — Мы все вчетвером были здесь, и мне просто хотелось… вернуться. Наверное, глупость, но Игорь… я верю, что если он может, то видит нас. Очень легко в это верить, когда попрощались с ним позавчера. Но как будто сегодня, секунду назад… — Наконец-то вернулась… Я дома, любимый. — Любимый? — А ты до сих пор удивляешься, будто не знаешь… — Я рад это слышать, не хмурься. Вот так, улыбаемся, правда? Давай помогу тебе. — Джордж! Погляди-ка, он тоже мне рад. — Ну конечно, Ириш. Да у нас уже ужин готов. — Потрясающе, я сейчас зверски голодная. Три операции, просто представь себе, ноги уже деревянные. — Сколько ты будешь вот так оперировать и не жалеть себя? После коляски и психосоматики? — Можно подумать, что ты после сердца, и я говорю про тот ужас, который мы переживали зимой и весной, не бежишь на работу. — Не буду же я так и ждать тебя дома, Ир. Вместе на пенсию? — Очень смешно, Гена. — Нет, в самом деле? Хоть съездим в Израиль, а может, и к Лёшке, куда там сейчас актуально… в Австралию? — Он издевается. Джордж-то не голоден? — Сыт и доволен. Зарос опять, комнатный йети. — Прекрасно. Меня покорми тогда… Ой, телефон. Там опять уже что-то успело случиться, я прямо нутром это чувствую. — И не бери, Ир. Они разберутся, не дети, в конце концов. — Да погоди… Это Яна. — Так поздно? — Алло? Да, я слушаю, что-то… Когда? Да, конечно, я… Я соболезную. Ген, это… Ночь, непроглядная, как пустота, была ранней; с течением осени день сокращался и солнце скорее спешило исчезнуть. Прозрачное озеро словно терялось, провалилось через мёртвую землю цепочками образов-воспоминаний. Вдали показались знакомые улицы города; Яна, притихшая, сосредоточенная на пути, довезла друзей мужа до дома. Она и сама была к ним хорошо расположена; Игорь сходился с людьми нелегко, по своим же словам, ещё с молодости: череда тех ошибок, о коих она лишь недавно узнала, всегда отравляла характер. Когда Гена прямо сказал, что простил его, Игорь весь день был особенно бодрым и много шутил. Яна снова заплакала, как-то разбито упав головой на руль и соскользнув до сиденья. Ей следовало разобраться уже со своей виной, вопреки доводам Гены и разума переливающейся через край. — Мы ровесники, — в это же время Кривицкий нарушил молчание, переступив порог и притянув к себе Иру едва ли осмысленным жестом. Она поддалась, тихо всхлипнула и ничего не ответила. — Вот и мне тоже, как Игорю, шестьдесят два в октябре. А он только отпраздновал, с нами, в июле. Он был на подъёме, он… — Ген, это просто случается. Скоропостижно и необъяснимо. Чудовищно жаль… — Я ведь правда считал его другом. Не сразу, уже после приступа… эти последние несколько месяцев. Игорь… загладил любую вину, и не мне его было судить. Я не думаю, что у меня они были. Друзья. Лет так десять, нет, больше… Я… рад был сближаться с ним. Вот уж не знал, что однажды скажу так, когда он пришёл новым главным, но жизнь повернулась… немыслимым образом. — Страшно, что всё может так оборваться. Что это могло быть с тобой. Снова сердце. Геннадий обнял её крепче: — Я здесь, Ир. Пока ещё здесь. — Никогда, — она горько и зло подняла глаза, — не говори так. Ты слышишь? — Прости. Настроение — хуже не будет. Мне даже на пятый день трудно поверить. — Ген, Яна права. Мы не знаем, но, может, он где-нибудь рядом и слышит, о чём мы сейчас говорим, о чём ты говоришь. Давай спать, хорошо? — Да. Пойдём. Только долгая ночь не несла ни покоя, ни сна; он глазами, в которых пекло, всё смотрел наверх в полном беззвучии и отрешённо, пытаясь не выпустить самую малую долю исчезнувшего навсегда человека из воспоминаний. По стенам шли тёмные тени.