Гора клинков и море огня

1 К моменту пробуждения наследного принца слуга всегда стоял у постели с кувшином воды для умывания. В детстве Се Ляня ужасно это смущало — негоже обрекать пожилого слугу на бессонную ночь. Услышав об этом, отец с улыбкой позвал слугу, и старик заверил мальчика, что приходит лишь ранним утром. Первый советник королевства Сяньлэ, Мэй Няньцин, придерживался строгого расписания занятий и тренировок — Се Лянь засыпал, стоило голове коснуться подушки. Угадать час его пробуждения было нетрудно. Вот Ци Жун мог проваляться в постели до обеда, а потом еще и устроить скандал слугам, потревожившим его сон.  В походах Се Лянь предпочитал поручать это Фэн Синю. Его пожелание доброго утра всегда грело душу, а вот Му Цин... С утра его трогать не стоило. Сегодня Его Высочество наследный принц проснулся в темной, пустой комнате. Никто не поставил рядом заботливо кувшин с чистой водой, как часто делают служанки на постоялых дворах.  Окна были затянуты тяжелыми, полуистлевшими занавесками, скудные предметы мебели покрывал слой пыли. Остро пахло плесенью и серой — однажды учитель возил его медитировать к жерлу потухшего вулкана, и Се Лянь хорошо запомнил ее тухлый, тревожный запах. Он не мог вспомнить, почему решил здесь остановиться. Ведь это место совсем не подходило статусу наследного принца. — Фэн Синь? — осторожно позвал Се Лянь. — Учитель? Му Цин?  Он подошел к окну, потянул за веревку, намереваясь раздвинуть занавески, и вздрогнул. Его руки… Се Лянь словно безуспешно пытался поймать лезвие меча ладонями, пока оно не изрезало ему руки в кровь. Впрочем, пострадали не только руки... в растерянности он осматривал свое тело и находил все новые и новые раны. Когда он сжал пальцы, по ладоням потекла кровь, но боли он не чувствовал. Это все не происходило на самом деле. Это не могло происходить с ним.  Возможно, его захватили в плен разбойники? Но дверь была не заперта. Да и кто оставит важного пленника без охраны, разве что...  Тут некуда было бежать?  Его Высочество наследного принца несколько раз похищали — последний в десять лет, его не успели увезти далеко и только перепугали мать, — но с тех пор Учитель успел передать ему воинскую науку, а Фэн Синь и Му Цин помогли отточить. Он не боялся похитителей и умел дать им отпор. Скорее, его удивляло, как мог он, любимец богов, чья отвага поразила Небеса, проиграть в бою? Или они чем-то его опоили? Угрожали кому-то из его близких? Се Лянь сразу подумал про Ци Жуна и очередных его сомнительных дружков. Да, именно поэтому он и не стал драться — хотел его выручить и недооценил противников. В следующий раз Се Лянь исправит эту досадную ошибку. Правда, для начала следовало их найти.  — Эй! — закричал Се Лянь, отворив дверь. Остальные комнаты выглядели не менее пустынными, чем та, где он ночевал. — Эй вы! Выходите! Я, наследный принц Сяньлэ, вам приказываю! Половицы скрипели, босые ноги оставляли в пыли следы. Только его следы. Странно. Если накануне кто-то приволок его сюда, разве не осталось бы их на полу? Наставник учил его выслеживать диких зверей во время охоты. Лишь птицы и Небожители способны парить, не касаясь земли. — Мы можем договориться. Отец заплатит вам моим весом в золоте. В давние времена столько платили за невест. Се Лянь невесело улыбнулся. Его преследовало смутное чувство, что он упускает что-то по-настоящему важное. Что-то, что ему точно следовало, но не удавалось вспомнить.  В задумчивости он бродил между комнат — все выглядели одинаково безликими. Быть может, он прятался здесь, когда ему удалось сбежать от похитителей? Поэтому и выбрал столь мрачное и безлюдное место.  Или самое страшное с ним уже произошло? Оставалось воссоединиться с поисковым отрядом, который наверняка отправил обеспокоенный отец. Ох, как, наверное, тревожится, за него матушка! — Фэн Синь! Учитель! Му Цин! «Они явно скоро будут здесь», — утешил себя Се Лянь. Фэн Синь и Му Цин, не говоря уж об Учителе, ни за что бы его не оставили. Не только из чувства долга, они действительно любили и беспокоились о нем. Они бы никогда его не бросили.  Стоило ему подумать об этом, в одной из комнат мелькнула смутная тень. С шага Се Лянь мгновенно перешел на бег, но когда зашел внутрь, то не нашел там ничего, кроме висевшего на стене пыльного зеркала. Должно быть, его перепугало собственное отражение, игра света и тени на грязном стекле.  Он протянул руку, забывшись, и на зеркале появилась алая полоса. Се Лянь нахмурился и быстро стянул с себя верхние одежды.  То, что они были в крови, его не напугало и не удивило. Раз он не чувствовал боли, это вполне могла быть кровь его врагов. С ним просто не могло произойти ничего плохого. Да и потом, разве не случалось ему порезаться во время поединка с друзьями? Учитель всегда говорил, что нельзя одолеть врагов, не пролив ни капли крови.  Его некогда белые одежды выглядели грязно-бурыми и больше напоминали лохмотья бедняка, чем то, что подобает носить наследному принцу.  Се Лянь кивнул. Раз он находился в бегах, то какой-нибудь добрый простолюдин вполне мог отдать своему принцу старые обноски и указать на дом, где никто не станет его искать и можно остановиться на ночлег.  Так все и было. Се Ляню казалось, что он вспомнил — и простолюдина в широкополой шляпе, и его ослика, и его маленькую смешливую племянницу, подарившую ему спелую сливу. Слива была вкусной, но подгнившей снизу. Мутная тень в отражении все это время не сводила с него жадного взгляда. Раньше люди боялись зеркал, потому что считали их дверью, откуда приходят демоны, но Учитель всегда говорил, что самые страшные демоны рождаются из наших страхов.  Се Лянь не боялся. Он знал, что любой ценой должен вспомнить правду.  По коже побежали мурашки.  Нельзя было медлить. Если разбойники знают, где он, то скоро пошлют кого-нибудь проведать, как у него дела. Это было старое, грязное зеркало. Оно не могло причинить ему зла. Се Лянь аккуратно протер гладкое стекло, а затем отошел на пару шагов назад. И тут же упал на колени, словно некая сила пригвоздила его к полу. Ему понадобилось время, чтобы снова подняться.  Его Высочество наследный принц временами бывал вспыльчив, чересчур горд, но его нельзя было обвинить в излишнем самолюбовании. Боги подарили ему прекрасное, с нежными чертами лицо, а тренировки сделали его молодое тело гибким и стройным. Не так давно мать распорядилась написать его портрет.  — Кто, — испуганно прошептал Се Лянь отражению. — Кто ты такой? Быть может, это было волшебное зеркало из сказок Учителя? Одно из тех, что показывает тебя постаревшим на десять лет? Или превращающее придворных красавиц в простолюдинок, а великих героев — в трусов. — Кто ты такой?! — закричал Се Лянь, его голос разнесся по комнатам гулким эхом. — Что с тобой случилось? Человек в зеркале смотрел на него с состраданием и невыразимой печалью, как смотрят на старую собаку, прежде чем перерезать ей горло.  С виду он был молод, но его плечи были шире, ему явно часто приходилось заниматься тяжелой работой, за которую больше никто не хотел браться. А глаза его... напоминали глаза Учителя. Как будто он уже знал все, что Се Ляню предстояло вспомнить. Знал и жалел его.  Это произошло... Но что конкретно произошло? На мгновение ему показалось, что воздух вокруг завибрировал. Кто-то тихо и ласково позвал его по имени, но губы зеркального двойника не шевелились. Дом был пуст — Се Лянь успел обойти его весь по кругу несколько раз. Разве что на улицу не выходил, но там было тихо.  Возможно, это было воспоминание. Морок, насланный призраками. Дурной сон.  Этого никогда не происходило. Отражение изогнуло губы в неловкой улыбке. Кровавая полоса проходила ровно посередине зеркала, и из-за этого нижняя часть его лица в зеркале окрасилась ярко-красным. Это был демон? Его кровь призвала демона? Или же дом изначально был проклят? Или одежды его пропитали ядом, отчего из-за галлюцинаций он теперь сходил с ума? Один из его дальних предков умер именно так. В панике Се Лянь скинул и нижние одежды, надеясь, что сможет содрать с себя проклятие и жуткую личину вместе с бурой тканью. Он бы разрезал ее на части, будь у него в руках меч. Но как только он подумал о мече... Острых наточенных клинках. Сотне клинков. Перед глазами потемнело и к горлу подступила тошнота.  В спешке он сорвал корку, присохшую к огромной ране поперек груди, и снова пошла кровь. Перед зеркалом Се Лянь повернулся другим боком и замер, когда заметил синяки вокруг горла, напоминавшие о том, как кто-то пытался его задушить. Это объясняло, почему собственный голос звучал немного хрипло. Наверное, он кричал, должен был кричать, когда это случилось. Осторожно он повернулся другим боком. Затем спиной. И снова замер.  Часть ран вполне можно было списать на последствия ожесточенного сражения, даже пыток... а части он не находил объяснения. Точнее, находил, но от этого его еще сильнее тошнило.  Выбранный им путь самосовершенствования не предполагал физической близости, но Учитель полагал, что зло в неведении. Се Лянь имел общие представления о том, как мужчина мог овладеть женщиной или другим мужчиной, и всегда знал, как не обидеть другого человека отказом. Ему просто было это неинтересно. Вот только кого-то, похоже, это не остановило.  Он не знал, было хуже или лучше от того, что он ничего не мог вспомнить. Что, если именно от этого знания и оберегал его зеркальный двойник? Можно ли за одну ночь постареть на десять лет?  Его тело больше не было чистым храмом. Для мужчины это считалось огромным позором, но Се Лянь решил рассуждать здраво. Он вполне мог убить виновника, а затем начать самосовершенствование сначала, выбрав другой путь. Учителя бы это опечалило, но Се Лянь был молод. Ему предстояло править королевством, так что он не имел права отчаиваться.  Быть может, началась война? На их королевство кто-то напал, а его захватили в плен. Се Лянь слышал, что на войне случались жуткие вещи. Он мог отомстить, умыться кровью своих врагов, именно так восстанавливали свою честь воины... Мужчина в зеркале улыбался  горько и немного печально, как будто знал, что месть не принесет ему радости, не успокоит его душу, что мести всегда будет мало. — Это все не будет иметь значения, когда я вернусь домой, — сказал ему Се Лянь. — Я вернусь домой, слышишь? Ему показалось, что рядом кто-то рассмеялся, но оглянувшись, он нашел вокруг лишь знакомый полумрак. Пыль лежала на полу и стенах ровным слоем, и его собственные следы постепенно начали стираться.  С хмурым выражением лица Се Лянь вновь облачился в грязную одежду, потому что другой у него не было, а разглядывать раны и синяки он больше не мог. Он сомневался, что оставался наследным принцем. Странно, что после всего пережитого он до сих пор не чувствовал боли. Только сердце сжималось в груди, как будто произошло что-то еще. Что-то настолько ужасное, что он никак не мог вспомнить. Он по очереди перебирал разные варианты — смерти родителей, смерти друзей, но ни один не откликался в памяти. Он действительно ничего не помнил, спрашивать у зеркала не было смысла. Если только... — Сяньлэ пало? — спросил Се Лянь. — Его больше нет, да? Это был его самый жуткий, самый страшный кошмар. То, чего он боялся в раннем детстве. Что его родное королевство исчезнет точно так же, как земли королей прошлого из рассказов Учителя.  Если это действительно произошло, неудивительно, что он не мог этого вспомнить и боль от ран не достигала его мечущегося в агонии разума. — Это неправда! — закричал Се Лянь. — Скажи, что это неправда! Ему хотелось упасть на колени и возносить молитвы за то, чтобы это оказалось неправдой, но он не мог вспомнить, кому из Небожителей лучше молиться.  «Небожители, — подумал Се Лянь, — прошу Небожителей послать мне добрый знак!» Вдруг комнату озарил мягкий серебряный свет и раздался шорох крыльев. Серебристая бабочка подлетела к нему и села прямо на нос. В зеркале она не отражалась: она не собиралась впустую растрачивать силы, а прибыла сюда с важной миссией. В сказках отчаявшиеся герои в самый трудный момент получали подсказку, предсказание или добрую весть от своего небесного покровителя. Его Высочество наследный принц считался любимцем богов. Ему было все равно, что он увидит — грядущее или недавнее прошлое. Среди всего моря отчаяния и крови хотелось вспомнить что-то хорошее. Что-нибудь, что придало бы сил. Несколько мгновений ничего происходило. Се Лянь подумал, что бабочка — всего лишь галлюцинация, пока не почувствовал призрачное тепло на кончике носа. Было немного щекотно, с губ сорвался смешок. Воспоминание не имело ни четкого конца, ни начала. Мятые влажные простыни, теплый вес тела, с силой прижимающего к постели. Ощущений, хвала небожителям, не было — Се Лянь не понимал, что происходит. Это длилось всего мгновение, он не успел даже рассмотреть лица мужчины, только заметил, что у него длинные черные волосы. Зато в памяти осел его собственный сорванный голос, умолявший: «Еще!» Небожители остались глухи к его мольбам! Это демоны, демоны пришли украсть его сломленный дух и унести в самый нижний ад. Ему снова послышался отдаленный смех. Последнее, что Се Лянь помнил, прежде чем потерял сознание — он сжал руку в кулак, размахнулся и разбил зеркало. 2 — Ваше Высочество? — позвал его мягкий услужливый голос. — Ваше Высочество уже проснулись? Ему снился кошмарный сон. Се Лянь это знал, но пока боялся открывать глаза.  — Передай Учителю, что я пропущу утреннюю тренировку. — Думаю, он войдет в твое положение, — теперь голос звучал не так услужливо, а скорее фамильярно. — Ведь ты совсем взрослый, Се Лянь.  Се Лянь вздрогнул и резко проснулся. Комната, кровать и человек, сидевший напротив, выглядели незнакомо. Но раз Учитель был  поблизости, а слуга знал его, возможно, в реальности все было не так уж плохо? Они путешествовали? Или отправились в монастырь, где послушникам запрещено показывать лицо. Это объясняло белую маску его собеседника. Учитель давно хотел отправиться совершенствовать искусство медитации. — Приношу брату-монаху глубочайшие извинения за проявленное неуважение, — заверил его Се Лянь. — Передайте Учителю, что я скоро присоединюсь к нему.  — Вашему Высочеству не за что извиняться, — заверил его монах. Его одежды были снежно-белыми, а на маске нарисована полуулыбка. Се Лянь не знал, какому божеству он служит. Наверное, этот орден запрещал показывать свое лицо непосвященным. — Для вашего нижайшего слуги огромная честь ждать пробуждения Вашего Высочества.  Его речи сочились учтивостью, Се Лянь решил, что ослышался в первый раз. Или монах переволновался из-за встречи с особой из королевской семьи. Отшельники редко выходили в люди, откуда им было знать нормы придворного этикета? Отец всегда учил его, что правитель должен быть снисходителен к чужим изъянам и милостив. Се Лянь улыбнулся очаровательной улыбкой наследного принца. — Для меня огромная честь здесь находиться. Окна были распахнуты, вдалеке пели птицы. После тишины мертвого дома из кошмаров это ласкало слух. Его комната была скромно, но со вкусом обставлена. Стену украшала копия портрета наследного принца Сяньлэ, что написали по указанию его матушки, возле кровати стоял кувшин для умывания.  Улыбка Се Ляня потеплела. — Благодарю за гостеприимство, господин... — Се Лянь замялся. Если накануне они с Учителем поздно приехали, то явно не успели познакомиться со всеми монахами. — Прошу прощения, кажется, нас не представили? В кошмаре он никак не мог вспомнить что-то важное, тут ответы сами услужливо всплывали в памяти. На этот раз все точно было по-настоящему.  — Мастер Бай, — представился монах.  — Благодарю мастера Бая за то, что он дожидался моего пробуждения. Вчера мы не успели толком осмотреться.  — Вы приехали поздно, — согласился мастер Бай. — Неудивительно, что устали с дороги.  — Как Учитель?  — Этот монах восхищается силой духа вашего наставника. Немногие способны провести ночь за игрой в карты и с первым лучом солнца отправиться на медитацию. Судя по насмешке в его голосе, возможно, он был немногим старше Се Ляня. Это объясняло странность его манер. Обычно Се Ляня подкупала чужая непосредственность, но сейчас... Учитель не любил опоздания, следовало поспешить. Он снова улыбнулся, взял кувшин и зачерпнул немного воды — освежиться.  Говорят, что существуют призраки до того могущественные, что способны создать иллюзию оазиса в пустыне, их жертвы будут умирать от жажды, считая, что вкушают самые лучшие вина и кушанья. Угощения в городе призраков приготовлены из человеческого мяса, а пьют они свежую кровь, но вывести их на чистую воду непросто.  Именно для этого монахи и закаляют дух, заново постигая мир. Любой путь самосовершенствования учит видеть глубину в обычных с виду вещах.  Се Лянь пристально посмотрел на воду из кувшина, и на мгновение она показалась ему ярко-красной. Он разжал пальцы, и она пролилась вниз, обрызгав белое одеяние мастера Бая и его собственные нижние одежды.  Птицы резко замолкли, но вскоре снова запели. — Вашему Высочеству следует быть аккуратнее, — мягко укорил его монах. — Перед службой вашему ничтожному слуге нужно будет переодеться. — Прошу прощения, — смущенно пробормотал Се Лянь. — В качестве извинений прошу мастера принять в подарок лежащее в холщовой сумке одеяние. — Разве подобает скромному монаху рядиться, как принц?  На его одежду был нанесен специальный узор, призванный прогонять нечистую силу. Если перед ним был демон, это могло вывести его на чистую воду. — Это довольно скромный наряд. Учитель просит меня надеть его, когда мы путешествуем инкогнито в святые места, — Се Лянь прижал ладонь ко рту. — Прошу мастера простить мою дерзость. Наверное, неуважительно предлагать ему поношенную одежду. Но она чистая, и ей не стыдно прикрыть наготу, а ваша пока высохнет. — Ваше Высочество так добры. Этому монаху ничего не остается, кроме как воспользоваться вашей милостью. Монах так стремительно сбросил свои одежды, что Се Лянь не успел отвести глаза. Обычно чужая нагота его не смущала, но тут он  покраснел. Хотя вряд ли лисица-оборотень посмела бы принять облик монаха.  — Ваше Высочество тоже запачкались, — напомнил монах. — Будет ли вам во что переодеться?  Даже когда наследный принц путешествовал инкогнито, у него был с собой запас сменных вещей. Сейчас Се Лянь этому порадовался, потому что раздеваться перед мастером Баем не хотелось.  — Разумеется, накину это сверху, — сказал он, указав на висевший у кровати плащ. — Никто не заметит. Странно, почему мастер Бай не поступил так же. Просто не прикрыл мокрое пятно тканью, а решил раздеться перед ним. Возможно, монахи придавали мало значения подобным вещам, а Се Ляню следовало больше читать сутры. — К какому... — Се Лянь запнулся, мельком посмотрев на мастера Бая. Его красивое тело привлекало к себе слишком много внимания. Он двигался с грацией девицы из веселого дома, куда тайком таскал его поглядеть Фэн Синь, а не монаха, — какому ордену принадлежит мастер? — В этом храме почитают множество богов, но превыше всех Небесного императора нашего Цзюнь У. Ваше Высочество о нем слышали? В Сяньлэ почитали Цзюнь У наравне с другими богами войны, но за последние годы никто не построил ему новых храмов и не принес подношений. Зачем, когда у них был Его Высочество наследный принц, победивший чудовище на мосту? Все же нехорошо оскорблять чужую веру или поддаваться гордыне. Если Учитель привел его сюда, на то явно была причина. Се Лянь отвернулся, чтобы не смущать переодевающегося монаха, а точнее, не смущаться самому, и пробормотал: — Для меня будет честью возжечь благовония, моля Цзюнь У о благополучии моей страны и родных. Послышалось, что с губ мастера Бая сорвался смешок, но когда Се Лянь обернулся, черно-белая маска была на месте и ничего не выражала. — У Вашего Высочества были достойные Учителя. Этому ничтожному монаху известно, что в Сяньлэ молятся иным богам, но он ценит вашу вежливость. Идемте же.  В молельный зал вела длинная широкая лестница. Ступеньки были крутыми, и второпях Се Лянь запнулся и едва кубарем не скатился вниз, но в последний момент мастер Бай успел подхватить его под руку.  — Осторожнее, Ваше Высочество, — Се Ляню показалось, что тонкие белые пальцы сжимали его рукав чуть дольше, чем следовало. — А то покалечитесь.  — Благодарю, — сухо сказал Се Лянь. — Учитель присоединится к нам позже? — Господин Мэй Няньцин в молитвенном зале, — напомнил мастер Бай. — Ваше Высочество уже об этом спрашивали. Не переживайте.  Дальше они шли молча, без происшествий.  Пару раз Се Лянь вздрагивал, когда ему казалось, что мастер Бай подошел слишком близко. Наверное, он беспокоился о том, как бы он опять не упал?  С каждой ступенькой монотонное гудение молящихся становилось ближе, а пение птиц вдалеке — тише.  — Прошу прощения, беда с этими лампами. Но Вашему Высочеству не следует беспокоиться, ваш брат ходит здесь так часто, что смог бы найти дорогу в кромешной тьме. Держитесь поближе ко мне.  Се Лянь огляделся и понял, что к подножию лестницы они спустились в темноте. Молитвенное гудение отсюда почему-то звучало тише.  — Направо, — сказал мастер Бай.  Если Се Лянь и повернул направо, то лишь потому, что он не хотел, чтобы монах заметил, что одна его рука уже лежит на гарде меча. Здесь странно пахло — ладаном и чем-то терпким. Несвежим. Однажды главный повар на королевской кухне приболел, и его непутевые ученики забыли о мясе. Чтобы проветрить дворец, понадобилось несколько дней. К счастью, последний коридор был совсем коротким и узким. Се Лянь подумал, что это может стать хорошим преимуществом в драке.  — Служба уже началась, — понизив голос, перед дверью сказал ему мастер Бай. — Надеюсь, Ваше Высочество понимает, что невежливо будет отвлекать настоятеля. Се Лянь сдержанно кивнул. Пальцы крепче сжались на рукояти меча. Чудовище на мосту тоже пыталось застать его врасплох, но у него ничего не вышло. С чего ему бояться заманившего в подземелье красивого монаха в белой маске? Что мог он противопоставить великому герою? Дверь приоткрылась, и рука мастера Бая мягко подтолкнула его вперед. Сердце Се Ляня от волнения стучало где-то в горле. Он ждал атаки. Чудовищ. Неведомых древних ужасов.  Перед ним был всего лишь тихий молитвенный зал. Мастер Бай не соврал — служба уже началась, его учитель и настоятель сидели рядом со статуями богов, а другие монахи почтительно пали ниц, отбивая поклоны.  Смущенный Се Лянь последовал их примеру. Учитель пока, скорее всего, даже не заметил его в последнем ряду, но он чувствовал себя виноватым за опоздание. Или за то, что поддался подозрениям и пришел в храм с оружием. Ох, влетит же ему потом за это все от Учителя. Пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, Се Лянь огляделся по сторонам — здесь царил полумрак, но огромная статуя Цзюнь У, мечом поражающего злого духа, была ярко освещена.  «Цзюнь У сам пришел с оружием, — подумал Се Лянь. — Вряд ли он станет на меня за это гневаться». Но меч на всякий случай лучше спрятал под одежды, крепче завернувшись в плащ. Разговаривать во время молебна строго воспрещалось, да и кто захочет вести беседы с дерзким нарушителем, но как Се Лянь ни старался привлечь внимание монахов, никто на него не обернулся. Все полностью отдали себя молитве.  Се Лянь не желал ничего дурного, просто желал понять, как здесь следует молиться, чтобы не прогневать богов. Но даже губы мастера Бая шевелились почти беззвучно. Так, что слов не разобрать.  Откуда тогда взялся этот монотонный гул? Пение одного настоятеля или его Учителя само по себе не должно было звучать настолько громко. Или звуки здесь отдавались гулким эхом? Почему тогда никто не слышал, как они вошли? Нервно облизав губы, Се Лянь потрогал сидевшего впереди монаха за плечо. Это было ошибкой. Или ошибкой было спускаться в подвал? Когда монах обернулся, лицо его выражало лишь смирение и любовь, чистую, точно чаша с водой. Вот только глаза... Его глаза вырвали из глазниц, а вместо рта зияла огромная дыра, но это совсем ему не мешало. Цзюнь У был милостив.  В панике Се Лянь вскочил с места и по очереди подбегал ко всем монахам, но все они выглядели одинаково — мертвыми комками плоти, приводимыми в движение неведомой силой. — Учитель! — закричал Се Лянь и бросился к алтарю, чтобы обнаружить, что там никого не стояло. Ни его Учителя, ни того, кого он издалека принял за настоятеля храма. — Демоны! Мертвые монахи безмолвно продолжали молиться. Казалось, его крики совершенно их не беспокоили. Возможно, рухни сейчас небесный свод, они все равно продолжили бы свои молитвы, точно призраки, неспособные уйти, пока в миру осталось незавершенное дело.  Се Лянь не мог решить, следует ему напасть на них или, наоборот, оставить в покое и попытаться все же найти Учителя? Когда он потянулся, чтобы достать меч, руку скрутило от боли. Се Лянь поднял ее на свет и обнаружил, что ладонь его изрезана в кровь. Странно, но ведь он только... Лишь раз взял мастера Бая за руку? В молитвенном зале раздался звонкий, заливистый смех. Это испугало Се Ляня гораздо больше, чем отбивающие поклоны мертвые монахи. Он отступил на шаг.  — Ваше Высочество, — позвал его мастер Бай. — Нехорошо уходить до окончания службы.  Мастер Бай наконец снял маску. Се Лянь ожидал увидеть чудовище, но черты его лица оказались совершенно обычными и чем-то напоминали его собственные.  — Мне так жаль, — сказал мастер Бай, Се Лянь не успел увернуться, и его ладонь через ткань коснулась его плеча. — Я потратил столько сил на эту иллюзию, а теперь ты не сможешь полностью ей насладиться. Наставник и послушник... это ведь был не самый плохой вариант. Да и твой Учитель... — Что ты сотворил с моим Учителем, демон?! — воскликнул Се Лянь. — Где он? — Не волнуйся за него, — успокоил мастер Бай. — Я бы не стал вредить старому другу. Хотя, думаю, ты бы не хотел, чтобы он видел то, что произойдет с тобой сейчас. Мертвые монахи повернули к нему головы с пустыми глазницами и стали медленно окружать. Се Лянь прочитал три известных ему молитвы, ограждающих от злых духов, но ни одна не сработала. Вскоре монахи оттеснили его еще ближе к статуе Цзюнь У. Се Лянь запрыгнул на алтарь, надеясь, что возвышение даст ему преимущество в сражении. В этот момент один из монахов схватил его за ногу и потянул.  Нужно было пнуть его в ответ, но Се Лянь вдруг замешкался и позволил себе упасть. Перед глазами встала другая, еще более жуткая картина — он лежал на алтаре, а люди тянули к нему руки, но они не были мертвыми. Они жаждали его крови. Их лица были изуродованы... — Неужели ты вспомнил? — спросил его мастер Бай. Его голос звучал поверх голов, он был где-то там, позади толпы. Всегда позади, не в центре. — Ваше Высочество.  Насмешка в его словах придала сил. Се Лянь не помнил, когда последний раз испытывал подобную ярость. Он хотел разрубить мастера Бая вместе с его мертвыми монахами на мелкие кусочки, пусть и не знал причины.  Се Лянь выхватил из ножен спрятанный под плащом меч.  — Удивительно, что ты до сих пор любишь мечи, — протянул мастер Бай и засмеялся. — Сколько бы раз это с тобой ни происходило. По спине вдруг пошел холодок. Се Лянь вздрогнул. Демон признался, что все вокруг было иллюзией. Кто бы дал ему настоящий меч? И стоило засомневаться, как клинок растаял у него в руках. Монахи рассыпались в воздухе, превратившись в гнилые ошметки плоти, огромная статуя Цзюнь У скомкалась, как фигурка из бумаги. Прекрасные одежды наследного принца на самом деле были окровавленными лохмотьями. Его правая рука болталась бесполезной тряпкой, от боли мир расплывался перед глазами. Се Лянь подумал, что, наверное, выглядел сейчас ничуть не лучше, чем мертвые монахи. Только, в отличие от них, он еще мог кричать, но боялся, что, начав, не сможет остановиться. Страх сменила усталая обреченность.  Мастер Бай не изменился. Похоже, он — единственное, что было здесь настоящим. — Не переживай. Поиграем подольше в следующий раз.  3 — Осторожнее! Ты добить его хочешь?! — Попробовал бы сам, раз такой умный. Голоса звучали знакомо, но Се Лянь боялся открывать глаза. Пахло чем-то резким, вроде травяной настойки, что раньше готовил Учитель. — Ваше Высочество? — позвали его. Видно, он чем-то выдал себя. — Вы в порядке?  Больше притворяться Се Лянь не мог. Придя в себя, он увидел нависших над ним Фэн Синя и Му Цина. Вид у обоих был крайне обеспокоенный, последний сжимал в руках швейную иголку.  — Не шевелись, — попросил его Му Цин. — Я еще не закончил.  — И никогда не закончишь, если будешь возиться! — вспылил Фэн Синь. — Ваше Высочество, вам не больно? Се Лянь не чувствовал ни рук, ни ног. Тело онемело, а еще он был полностью обнажен, но никого из присутствующих его нагота не смущала. Настолько давние друзья, разумеется, не раз видели друг друга без одежды. Правда, обычно Се Лянь не истекал кровью. — Я ничего не чувствую, — признался Се Лянь. — И мы же договаривались, что тебе не обязательно продолжать звать меня Вашим Высочеством.  Голова немного кружилась, видно, из-за лекарства, что они ему дали. Постепенно обрывки памяти к нему возвращались. Никакого королевства Сяньлэ больше не существовало, моровое поветрие и война стерли его с лица земли. В горле встал горький комок.  Се Лянь вспомнил, как погибли его родители, и подумал, может быть, лучше было умереть тогда. Умереть с честью? Зачем его друзья за ним вернулись? — Для меня ты всегда будешь Его Высочеством наследным принцем, — заметил Фэн Синь и почтительно сложил руки в церемониальном поклоне. — Ух, развели тут, — скривился Му Цин. — Иди лучше сходи за новой порцией обезболивающего, а то если он начнет орать как вчера и перепугает посетителей, хозяйка наш точно вышвырнет. Не посмотрит на твои красивые глаза. — Где мы? — осторожно спросил Се Лянь.  — В борделе, — кратко ответил Му Цин. Иглой он орудовал на удивление ловко. Се Лянь бы восхитился, если бы зашивали не огромную рану у него на груди. — Правда не больно?  Прозвучало настолько обеспокоенно, что губы невольно изогнулись в улыбке. Му Цин редко показывал свои переживания.  — Правда не больно. Спасибо. Из-за слабости язык с трудом ворочался во рту, да и не хотелось отвлекать Му Цина от работы. До возвращения Фэн Синя в комнате установилась полная тишина, но она не пугала, а казалась вполне уютной.  — Мы убили их всех до единого, — доложил Фэн Синь, но прозвучало слегка виновато. — Пусть демоны сожрут трупы этих проклятых разбойников!  Разбойники так разбойники. Се Лянь точно не помнил, что с ним случилось, но был бесконечно рад, что прямо сейчас его друзья рядом.  — Вот надо тебе было, — вздохнул Му Цин и выразительно закатил глаза. — Видно же, что он ничего не помнит. И к лучшему. — Думаешь, он совсем дурак? И не спросит у нас, откуда у него взялись все эти раны? В горячке спора они, очевидно, забыли, что Се Лянь уже очнулся.  — И что именно мне лучше не вспоминать? — Сам теперь объясняй. У меня своя работа есть, — отрезал Му Цин. — Но сначала помоги ему на живот перевернуться? Се Лянь собирался возразить, что и сам может это сделать, но тело слушалось с большим трудом. Так что все-таки случилось? Его похитили и поколотили разбойники? Неужели искали остатки сказочных богатств королевства Сяньлэ? Се Лянь подумал об этом и горько рассмеялся — бывали дни, когда им с трудом хватало на еду. Если бы не умения его друзей зарабатывать на жизнь, то ходить ему нищим и есть объедки.  За представления в военное время платили плохо. Точно. Война не остановилась после падения их королевства — теперь соседи алчно грабили и делили между собой их родные земли.  — Кто-то узнал тебя во время последнего представления, — осторожно начал свой рассказ Фэн Синь, — да и растрепал своим дружкам-бандитам. Главарь их больно охоч был до... разных утех, на которые косо посмотрят в борделе. Настоящего принца он в жизни не видал, так что как дорвался, совсем в уме повредился.  — Этот урод посадил тебя на цепь. Когда не ебал, то использовал как подставку для ножей. А с виду весь такой благородный, занимает важную должность в городской управе. — Ты же сам просил без подробностей! — вознегодовал Фэн Синь. — К чему вспоминать эту грязь.  — Он умирал очень медленно, — сказал Му Цин. Голос его звучал обманчиво спокойно. — По частям. Как все его домочадцы и дружки.  Ничего из этого Се Лянь, к счастью, не помнил. Может, оно и к лучшему? Не помнить, не знать, не испытывать ни боли, ни стыда. — Мне жаль, что вам пришлось через это пройти из-за меня. — Жаль? — передразнил его Му Цин. — Да я убил бы его еще десять тысяч раз, если бы мог! И ничуть я не раскаиваюсь. — Почему ты вернулся? — вдруг спросил Се Лянь. — Почему вы оба за мной вернулись? — Похоже, он бредит, — покачал головой Му Цин. — Слышал? Спрашивает, чего это мы за ним вернулись. Надо было, наверное, оставить в плену у того извращенца еще на полгода. — Не сейчас, — поправился Се Лянь. — Почему вы вернулись, когда я перестал быть наследным принцем?  Невозможность вспомнить ответ пугала куда больше, чем насилие и плен. Он должен был вспомнить. Непременно должен был вспомнить что-то важное. — Неужели ты думаешь, что нас интересовало только твое происхождение? Что без него ты хуже бездомного пса? — покачал головой Фэн Синь. — А сам по себе ты ничего не представляешь? Му Цин закончил и перекусил нитку, отложив иглу в сторону. — Вы мне восемьсот лет будете припоминать, что я вспылил тогда и ушел? — Знаешь, почему мы вернулись? — с улыбкой спросил его Фэн Синь. — Эй, Му Цин, скажи ему хоть ты! Се Лянь подумал, что из жалости, но не стал ничего говорить: они спасли ему жизнь, и неизвестно, сколько раз спасали ее до этого. Сейчас, когда они оба легли рядом и смотрели на него со странной затаенной нежностью во взгляде, этого было вполне достаточно. Ему хотелось верить им, даже если он никогда больше не сумеет вознестись на небеса. — Мы твои самые преданные последователи, — сказал Му Цин. — Мы никогда тебя не оставим, — пообещал Фэн Синь и легко поцеловал его в висок. — Тебе больше нечего бояться.  Это был не первый раз, когда Фэн Синь его целовал — выходило у него легко. Рука Му Цина гладила его по волосам. Се Ляню казалось, что еще немного, и он окончательно вспомнит — не пытки или насилие, а нежность и тела, переплетенные на постели. Ему пришлось выбрать другой путь самосовершенствования, потому что когда-то, еще в юности, они перешли грань, что отделяет друзей от любовников.  Но разве этого следовало бояться или стыдиться теперь, когда с ним произошло столько ужасных вещей?  Сердце Се Ляня сжалось от тревоги, а нежные прикосновения больше напоминали об ударах ножом.  — Никто не причинит тебе зла, — пообещал Му Цин, и это прозвучало фальшиво. — Доверься нам.  — Как его звали? Того мертвого злодея, что меня похитил? — Давай больше не будем о нем вспоминать, — предложил Фэн Синь. — Мы живы. Здесь. С тобой. Разве этого мало?  — Я хочу знать, — когда они промолчали, Се Лянь добавил: — Я приказываю вам! Отвечайте! Кто это был? — Безликий Бай, — изменившимся голосом ответил ему «Му Цин». — Это была милая юношеская фантазия. Кто знал, что ты сам решишь ее разрушить.  С лица «Му Цина» сошла кожа, а под ней показалась непроницаемая белая маска с фальшивой улыбкой. Лежавший рядом «Фэн Синь» стал горкой песка. Однажды Се Ляня действительно поймали разбойники, но не надругались, а лишь ограбили и бросили умирать в пустыне. Он точно не помнил, когда это произошло, но чувствовал, что воспоминания не лгали. — Ведь правда заключается в том, что после падения королевства Сяньлэ, кроме меня, рядом больше никого не осталось.  Безликий Бай покрутил рукой в воздухе, и между пальцев появился здоровый кухонный нож. Он крепко взялся за рукоять и распорол все, что заботливо зашивал. Хлынула кровь, но Се Лянь давно ничего не чувствовал. Ни боли, ни страха. Ничего. Это все было как будто не по-настоящему.  Происходило с кем-то другим. Не с ним. — Я вернул тебе немного воспоминаний и чуток добавил — от себя, — заметил Безликий Бай. — Думал, ты оценишь.  — Это были не мои воспоминания! Не мои друзья! — Да. Твои настоящие друзья тебя бросили. И сейчас... Неужели веришь, что станут искать? Безликий Бай отпустил рукоятку ножа, и теперь он торчал прямо из живота Се Ляня. Настоящая или нет, но это была скверная рана. На войне одного из его солдат враги копьем ранили в живот, и тот не дожил до утра.  — Раньше мне нравилось благородное оружие — мечи, сабли, кинжалы. Но потом я понял, что, если хочешь причинить кому-то боль... в принципе, подойдет что угодно.  Довольный Безликий Бай достал из воздуха еще три ножа. У мечей, вспомнил Се Лянь, длинные рукояти. Можно насадить на них человека, как на вертел, пронзить насквозь, но для этого требуется чуть большее усилие. Зато ножи входили в его тело, как в масло — за один удар.  На десятом Се Лянь перестал считать и наконец увидел в действиях этой твари систему. Безликий Бай втыкал их прямо в акупунктурные точки и меридианы, по которым распространялась духовная сила.  — У меня не осталось духовных сил. Ты зря стараешься.  — Ты мог бы притвориться, что тебе страшно, — сказал Безликий Бай. — Или очень больно. Тогда бы я смилостивился. Возможно, помог вновь обработать твои раны. У меня хорошо получается, правда? Лечить, чтобы потом ранить его еще раз? Тогда, истекая кровью на алтаре, Се Лянь умолял вытащить эти проклятые мечи, и пару раз Безликий Бай прислушался. Во второй и третий раз боль была еще чудовищнее, а неровные раны превратились в голодные, алчущие рты. Тогда его могло напугать то, как он выглядел.  — Так или иначе, я скоро умру. — Мы оба знаем, что это неправда. — Безликий Бай вертел в руке красивый охотничий нож с рубином на рукояти. Се Лянь вздрогнул. Камень светился так ярко, что от его сияния заслезились глаза. — О, знал, что тебе понравится этот нож. Хочешь, я воткну тебе его в сердце? Он не смотрел на него с такой нежностью, даже когда притворялся Му Цином. Стоило сразу заподозрить по этому взгляду. Но Му Цин... мог ли Се Лянь точно вспомнить, что являлось истиной, а что подделкой? Если бы они ворвались сюда и сейчас, чтобы спасти его, был бы он им рад? Красный камень светился ярко, будто жаждал крови. Смерть. Война. Что-то еще, что-то очень важное, было красным, но Се Лянь не знал нужного слова. Возможно, его, как и спасения от алчных взглядов и прикосновений, не существовало. — Простыни так пропитались твоей кровью, что вместо похоронного савана я могу сшить тебе подвенечное платье, — засмеялся Безликий Бай. — Если бы я встретил тебя в лесу под кровавым дождем, ты бы пошел со мной? — Я бы убил тебя, — прохрипел Се Лянь, — столько раз, сколько встретил. Я не знаю, что ты несешь.  — Конечно, не знаешь, — улыбнулся Безликий Бай. — Ведь так с тобой гораздо проще. Проще и скучнее... В азартных играх ему, безусловно, везло куда больше меня.  Рубин был единственным ярким пятном во всей комнате, напоминая вырванный человеческий глаз. Декорации фальшивого борделя давно сморщились и посерели. В тишине Се Лянь слышал, как его кровь громко капает на пол.  Иногда, в самый последний момент, боль неожиданно возвращалась и погребала его под собой. Он не мог больше говорить, не мог больше это видеть, не мог слушать этот отвратительный голос. Ему хотелось, чтобы пытка прекратилась. Хотя бы ненадолго. Если бы у Се Ляня оставались силы, он бы и сам грудью бросился на нож. Было в нем что-то... красивое. Успокаивающее. Надежное. Из всех только рубиновый нож обещал быструю легкую смерть. Безликий Бай со смешком выбросил нож на пол, а затем снял маску и поцеловал его в губы. Не давал вырваться, пока не стало трудно дышать. Но оторвавшись от губ, стал покрывать поцелуями шею, ключицы. Один за другим он вытаскивал ножи и целовал — облизывая окровавленные раны.  В какой-то момент, чуть выше живота, Се Лянь не выдержал и вцепился в рукоять ножа, не давая его вынуть. Безликий Бай поднял на него свое измазанное в крови лицо и расхохотался. — С тебя стоило написать пятую великую картину — сотня ножей на страже целомудрия наследного принца. В той пещере, сходя с ума от непривычных желаний, ты так мило краснел.  — Тебя там не было. Он помнил пещеру, сладкий запах цветов и сводящее с ума желание, обернувшееся жаждой крови — так было гораздо проще.  — К несчастью, тогда меня опередил один наглый и глупый юнец, — Безликий Бай положил руку ему на грудь и надавил на края раны, запуская пальцы внутрь. — Но сейчас твое сердце принадлежит мне одному, верно?  Хруст сломанных ребер. Безликому Баю не нужны были ножи — длинные когти легко могли рассекать и плоть, и кости. Он голыми руками вырвал из его груди сердце.  — Теперь ты чувствуешь? Боль накатила темной волной, кровь фонтаном хлынула из открытой раны.  Се Лянь должен был умереть, но слышал, что его сердце на ладони демона все еще бьется.  — Я мог бы зажарить его и съесть, а потом вставить обратно, но это невежливо по отношению к Вашему Высочеству. Се Лянь кричал, пока не охрип. 4 В пещере пахло цветами. С потолка капала вода, или это его собственная кровь стекала на камни? Меч дрожал в руке, левого плеча он не чувствовал.  Раздались шаги. — Нет, нет, нет! Не подходи, не надо, нет... — в отчаянии закричал Се Лянь. Он не узнал собственный голос и выставил руку, надеясь, что она сработает как барьер от злых сил, но зло подошло слишком близко. Оно потешалось, хохотало и выкрикивало скабрезности. Вызывало желания, от которых хотелось провалиться сквозь землю или сто раз воткнуть в живот меч. Что-то внутри нашептывало, что это одно и то же. Еще немного, и что угодно — и боль — станет облегчением. Кожа зудела и горела так, что хотелось содрать ее изнутри и залить все вокруг кровью — уже не важно, своей или чужой. Се Лянь слабо осознавал, что происходит. Ему просто хотелось... хотелось, чтобы пытка поскорее прекратилась. Если бы здесь были Му Цин, Фан Синь, да хоть кто-нибудь, он просто отдал бы приказ доставить ему удовольствие. Или добить. От дикого животного желания помутнело перед глазами.  — Ваше Высочество! — позвал его молодой голос. — Вы в порядке? Ваше Высочество! — Не подходи! — заорал Се Лянь. — Стой, где стоишь!  Пещера была огромной, каждое слово отдавалось гулким эхом.  — Стоит? Стоит? Стоит? — подхватили до этого шептавшие скабрезности голоса. — Или не стоит? Стоит или не стоит? Се Лянь наконец вспомнил, кто они такие — проклятые цветочные оборотни, своей пыльцой решившие свести его с ума. Их называли Нежные объятья, но даже если бы они были настоящими девушками, Се Лянь бы с огромным удовольствием свернул бы им всем шеи! И окончательно впал в пучину безумия. — Все хорошо, — соврал Се Лянь. — Только не подходи ко мне. Охраняй вход в пещеру.  На самом деле он не знал, что сделает, если обеспокоенный юноша решит подойти — сразу убьет или выкинет что-нибудь похуже. Яд шептал, что это можно делать одновременно, — овладевать кем-то, кромсая его на части. Если кричат — так еще интересней. От этой мысли сразу затошнило — перед глазами вставали жуткие картины мародерства и насилия, что ему приходилось пресекать на войне.  — Ваше Величество, они больше не пытаются прорваться внутрь, — доложил ответственный юноша. — Только глядят на нас и чего-то ждут.  Дерзкие цветочные оборотни действительно замолкли. Перестал доноситься и кокетливый глупый смех. Как будто что-то их спугнуло или у них появился новый план.  Впрочем, и старый работал неплохо — цветочной пыльцы в воздухе было столько, что Се Лянь снова заерзал и застонал, плашмя ударив себя мечом, чтобы рана получилось не сильно глубокой. Это больше не помогало, только раззадорило. Зачем терзать плоть, если можно доставить себе удовольствие? Или кому-то еще? Разве это будет обязательно считаться нарушением обета? Он ведь не чудовище? Он мог быть нежен с ним, как принц с красивой наложницей в первую брачную ночь. Просто взять то, что и так ему принадлежит. Сколько таких историй в армии? Сколько раз на него смотрели с обожанием? Может, пора этим воспользоваться? — Ваше Высочество! — на этот раз голос прозвучал ближе. — Могу я помочь? — Да, — в отчаянии вырвалось у Се Ляня. — Нет! Не подходи! Се Лянь подумал, что если ему хватило бы решимости, он бросился бы на меч, но знал, что этого не сделает. За всеми своими обетами он не был ни благородным, ни добрым, ни храбрым. Сейчас не существовало в мире ничего, кроме волны ненасытной, сжигающей заживо похоти.  Юноша стоял так близко, что в полумраке пещеры Се Лянь с трудом мог различить силуэт его скрытого бинтами лица. Так было проще. Когда убиваешь кого-то в бою, никогда не запоминаешь лица. Чем это будет отличаться? — Как тебя зовут? — Имя мое недостойно упоминания, — пробормотал юноша.  — Имя, — приказал Се Лянь, но в этот момент в темноте рука юноши случайно наткнулась на его правое плечо, и Се Лянь застонал: — Ох! — Умин, — прозвучало испуганно. — Ваше Высочество?! Его лицо было настолько близко, что если бы не бинты, Се Лянь впился бы губами в его рот или горло, как лесная нечисть.  — Тебе нужно. Нужно, — кровь застучала в висках. Во рту пересохло, стало трудно говорить. Се Лянь трижды прочел про себя сутру Сердца, прежде чем продолжить. — Связать меня покрепче. Чтобы я ни за что не мог вырваться. — А если вы потом попросите развязать? — Если хоть пальцем тебя трону — отрубишь мне руку. Не поможет — еще одну. Если и тут не спасет — руби ноги.  — Ваше Высочество?! — судя по голосу, бедный юноша чуть не плакал, но Се Лянь знал, что нельзя терять время, пока он еще в здравом уме. — Поклянись мне! Прошло несколько мучительно долгих мгновений до того, как Умин выдавил «клянусь» и принялся за веревки. Когда он затянул их покрепче, они стали сильнее впиваться в обнаженную кожу. Веревки давили на окровавленные порезы, но это все равно было приятно. Се Лянь засмеялся как помешанный. Умин посмотрел на него с недоверием и осторожно спросил: — Ваше Высочество, позвольте омыть ваши раны?  Вода часто облегчает боль, а если раны не промыть — они быстро загноятся, но сам Се Лянь предпочел бы превратиться в зловонный, усыпанный язвами и мухами труп, чем позволить лишний раз шанс к себе прикоснуться.  — Пожалуйста? — попросил Умин с подлинным отчаянием в голосе. — Если вы умрете, все решат, что это я виноват.  Се Лянь собирался ему возразить, но понимал, что в смерти принца в первую очередь обвинят именно молодого непутевого солдатика. Тем более, Му Цин беднягу Умина и без того недолюбливал. Окажись в пещере кто-то другой из его подчиненных, разве они не умоляли бы о том же? Ваше Величество, позвольте нам позаботиться о ваших ранах? — Хорошо. Но если я начну странно себя вести — беги.  Тогда Умин снял рубашку и порвал ее на бинты. Се Лянь старался не смотреть в его сторону, на поджарое тренированное тело. Правда, судя по всему, кормили сейчас в армии из рук вон плохо — больно парень вырос костлявый. Желаниям это не мешало. Будь Умин молодым или старым, красавцем или уродом, гниющим трупом или здоровым воином. Его хотелось бы так же сильно, даже если бы у него не было не было ни рук, ни ног. Нежные объятия узнали наследного принца, но на самом деле плохо различали людей между собой. Ими руководил примитивный инстинкт размножения и желание посеять свое семя. Высосать жертву дочиста. Это не были его желания.  Умин поймал на себе его жадный взгляд, и рука его дрогнула. В своих постыдных мечтах Се Лянь целовал его ключицы. Облизывал его целиком, как поднесенное на золотом блюде угощение. Он попытался вернуться к медитации, но ничего не выходило. Хотя Умин действовал крайне бережно и почтительно, словно омывал не живого человека, а покойника или мраморную статую. Его прикосновения будоражили. Цветочный яд добавлял двойное дно к каждому вздоху, каждому биению сердца, выворачивал все наизнанку. Там, где были лишь жалость и страх за своего принца, Се Лянь видел долгую томительную ласку. Был ли кто-то раньше настолько же внимателен к нему, настолько же терпелив и заботлив, как этот юноша?  Ему показалось, что с губ вот-вот сорвется имя. Как странно, ведь прежде он никогда не пробовал плотских утех? Даже не задумывался об этом. Наверное, это было из разряда смутных снов, от которых ему не удавалось избавиться. Или еще одно побочное действие проклятой отравы. Прежде яд терзал его острой, сводящей с ума похотью, теперь казалось, будто тело его расчленили на части и бросили вариться в котел, чтобы отделить мясо от костей... Но все это проделали с любовью. Со сводящей с ума лаской. Се Ляню привиделось, что под бинтами глаза Умина горели таким же жарким огнем. — Хочу... — выдохнул Се Лянь и прикусил язык, чтобы не добавить «тебя» или «там». Потрогай меня еще там. Спустись рукой пониже. Не останавливайся. — Лечь на живот.  По крайней мере, так его позор и похоть станут чуть менее очевидны. На спине у него располагалась небольшая рана, что почти зажила. Се Лянь надеялся сохранить хотя бы остатки достоинства.  — Я должен признаться, — сказал Умин, голос его звучал немного глухо. — Те оборотни, когда у них не получилось меня обмануть, они превратились... Превратились.  «Замолчи, — подумал про себя Се Лянь. — Пожалуйста. Какая мне разница, в кого они превратились». — Превратились в Ваше Высочество. Но я... Я не смотрел. Я закрыл глаза. Как вы меня учили.  — Хорошо, — с облегчением выдохнул Се Лянь. — Ты молодец, что не дал им себя одурачить. Если Умин способен смущаться, значит, надежда сохранить приличия еще жива. Не произошло почти ничего неподобающего. Этот добрый юноша никому не расскажет, как Его Высочество наследный принц стонал от удовольствия, когда ему промывали раны. На мгновение он позволил себе перестать бояться и расслабиться. Умин осторожно омывал и слегка разминал ему спину, придавливая к земле приятной тяжестью. Хорошо. Так Се Лянь точно не мог ему навредить. Разве не это был самый большой его страх? Не потерять себя, нарушить обет, а причинить вред невинному? Чужое дыхание приятно обжигало шею. Когда его мужское достоинство случайно потерлось о каменный пол пещеры, Се Лянь прикусил губу, чтобы не выдать себя. Это не особо помогло, потому что движения рук Умина стали особенно плавными и покачивающимися. Вверх-вниз, вверх-вниз. У него были сильные мозолистые пальцы. Интересно, как он выглядит под своими бинтами? — Хорошо?  И не задумываясь, Се Лянь простонал: — Ох, да.  Догадавшись, как это прозвучало, он покраснел и потянулся прикрыть рот рукой, но вспомнил, что руки связаны за спиной.  Какой все-таки стыд. Было бы гораздо легче, если бы его бедра не ходили при этом вверх-вниз, ища разрядки. Или он мог опустить руки и приласкать себя, как делали в монастырях нетерпеливые молодые монахи? С чего он вдруг вспомнил про монастырь? Его ведь никогда не прочили в монахи. Тело вновь скрутило волной похоти. Да уж, повезло, что они вовремя перевязали веревки.  — Рад, что Вашему Высочеству нравится, — дыхание Умина обожгло шею. Его голос звучал странно. Совсем не так, как пару мгновений назад. — Но у меня есть идея поинтереснее. — Да?  Это задумывалось как вопрос, но вышло томно и протяжно. От вожделения Се Лянь плохо соображал.  — Ваше Высочество любит оружие?  Значит, Умин все же заметил его плачевное состояние и решил облегчить страдания, пустив ему кровь. Се Лянь несколько раз прибегал к этому способу и укорил себя за то, что не попросил раньше.  — Да, у тебя точно выйдет аккуратнее, чем у меня, — по крайней мере руки у Умина больше не дрожали. Заметив колебание, Се Лянь подбодрил его: — Не бойся. Я скажу, что нанес себе эти раны сам.  Умин явно колебался, но в итоге поднял с пола меч. Одно это движение, грохот вложенного в ножны оружия, отдалось волной жара ниже живота. Се Лянь одинаково предвкушал и боль, и удовольствие, поэтому заранее зажмурился и прикусил губу, чтобы не закричать, но долгожданного удара не последовало. — На мне легко заживают раны, — уговаривая, хрипло прошептал Се Лянь. — Ты добрый и порядочный юноша, я верю, что ты не нанесешь мне большого вреда. Резкий толчок в плечо. Боль пришла, но совсем не оттуда, откуда он ее ожидал. Острая коленка надавила на его бедро, а влажный язык облизал ложбинку у поясницы. При падении Се Лянь разбил лоб о камень, кровь стекала прямо на камни. Он с ужасом почувствовал, как мозолистые пальцы грубо мнут его ягодицы, чтобы быстро раздвинуть их в стороны. Просто и без затей, как девушке на ферме задирают юбку на сеновале, или ведут трактирную шлюху в свою комнату. Се Лянь не успел ни удивиться, ни закричать, когда чужой палец на одну костяшку вошел в задний проход.  «Он все-таки надышался пыльцой, — подумал Се Лянь. — Проклятые оборотни». Тело ломило от порожденного цветочным ядом жара. Видимо, яд попал и на пальцы Умина, поэтому теперь у Се Ляня все горело внутри. Если бы он не разбил лоб до этого, то точно разбил бы его прямо сейчас. Умин успел засунуть палец внутрь почти целиком. Се Лянь застонал, но из последних сил прошептал: — Если и ты поддашься их чарам, они сведут нас обоих с ума.  Умин молча засунул в него второй палец. Вошел он уже с заметным трудом. Что будет дальше, легко можно было представить. Се Лянь немного знал о любовной науке, но даже девушки, по слухам, при первом соитии испытывали боль, что говорить о двух неопытных юношах.  Хотя Умин был довольно тщедушным, но Се Лянь сомневался, что это имеет особое значение. От страха волна похоти ненадолго отступила, сменившись гневом. Се Лянь ведь доверился ему! Как он мог так непочтительно с ним поступить? Если бы он не был связан, то легко бы одолел наглеца в рукопашном бою, но веревки до боли впивались в тело, не давая пошевелиться.  — Послушай, я знаю, что на самом деле ты не хочешь причинить мне боли.  Пальцы Умина больше не двигались — он замер, хохоча как сумасшедший. — Ваше Высочество, — прозвучало обманчиво ласково. Неожиданно он вытащил пальцы, словно одумался и понял, что натворил, но Се Лянь больше ему не верил. — Когда вы так просите, нельзя устоять. Впервые Се Лянь задумался над тем, что, возможно, все прошлые прикосновения не казались ему неподобающими, а на самом деле такими являлись. Просто из-за яда он не понял, откуда исходит главная опасность. Насколько Нежные Объятия легко могут лишить другого человека разума. Или цветочные оборотни давно сожрали Умина заживо и сами явились сюда, надев его кожу? Се Лянь заерзал, пытаясь скинуть его с себя. Умин сел на него верхом, как на круп лошади, и пальцами провел по его груди между веревок, расковыривая края раны. Пока они его не стали ярко-алыми. Когда Се Лянь понял, для чего тот хотел использовать его кровь, то снова в панике забился. — Говорят, когда юноша в первый раз идет в бой, ему полагается смочить свой клинок кровью.  Голос Умина больше не искрился безумием, а звучал спокойно.  — Тебя четвертуют, — пообещал Се Лянь. — За осквернение тела наследного принца. — Нет, если я скажу им правду. Его Высочество наследный принц буквально умолял нас. Как мог рядовой ослушаться приказа? Его руки снова пошарили по телу Се Ляня — он успел хорошо его изучить, пока притворялся, что пытается облегчить его страдания. Прикосновения обдавали знакомым жаром. Когда Умин дошел до низа живота, Се Лянь застонал и возненавидел себя за это. — Настолько не терпится, Ваше Высочество? Уверен, любой офицер армии Сяньлэ мечтал бы оказаться на нашем месте!  Умин несколько раз говорил о себе во множественном числе. Или это произносили Нежные Объятия, помутившие его разум?  Когда его во второй раз впечатали в землю, Се Лянь успел наклонить голову на бок и лишь слегка рассадил висок. Наделяла ли цветочная пыльца жертву недюжинной силой — Се Лянь чувствовал лишь слабость — или же он с самого начала недооценил тщедушного молодого солдата?  — Будет больно. Но ведь именно это нам больше всего и нравится? Се Лянь зажмурился, смирившись с тем, что если выживет, придется избрать другой путь самосовершенствования.  Разум бедного юноши помутился. Он вел себя как дикий зверь. Его прикосновения перестали казаться нежными. Убить его было бы милосердием до того, как он окончательно не потерял душу, но Се Лянь и этого не мог сделать.  Боль превзошла все его ожидания. Ему казалось, что он не способен больше ничего чувствовать, но это было ложью. Боль познается в сравнении — всегда может стать острее, чем мгновение назад. Перед глазами потемнело, к горлу подступила тошнота. Вместо того, чтобы использовать собственную плоть, Умин взял меч и засунул рукоять ему в задницу. Еще никогда владелец и оружие не были настолько мучительно едины. Се Лянь почувствовал, как широкая гарда упирается в бедра, не давая вонзиться еще глубже. Хотя... Это и так было слишком больно. Слишком глубоко. Слишком быстро. Невозможно. Умин снова засмеялся и подвигал мечом. Влево-вправо. Вверх-вниз. Для Се Ляня некогда верное оружие стало рычагом, отворяющим врата в чертоги владыки ада. Драгоценный меч наследного принца украшало большое красивое навершие. С первым толчком рукоять вошла между ягодиц так быстро, что он не помнил, как именно оно поместилось внутри. Кожа горела огнем — и внутри, и снаружи. Боль сосредоточилась ниже пояса.  Когда Умин перевернул его на спину, он почти не сопротивлялся. Только раз попытался пнуть его, но ноги тоже были крепко связаны.  — Мы будем с тобой нежнее, если ты попросишь. Сяньлэ, ты всегда нам нравился.  Это обращение… Но Се Лянь плохо соображал от боли и не помнил, где его слышал. Неожиданно ему пришла в голову одна идея. Тварь в облике Умина не успела заткнуть ему рот, а лицо ее было скрыто под бинтами. — Поцелуй меня, — попросил Се Лянь. — Пожалуйста-а-а! Последнее слово перешло в вопль боли, потому что Умин резче задвигал мечом. Тварь в чужом облике снова засмеялась и наклонилась к нему лицом.  — Конечно, раз ты так просишь, Сяньлэ… Тогда Се Лянь дождался, пока враг окажется достаточно близко и зубами вцепился в бинты. Он слышал однажды историю о беспризорнике, сумевшему откусить напавшему на него разбойнику нос, и верил в свои силы, но бинты на лице Умина были слишком толстыми, чтобы их прокусить. Зубы впились в что-то твердое.  — О, — протянул Умин и добавил: — Тебя всегда губит твое любопытство.  Бинты словно по волшебству спали сами, и под ними оказалась странная бледно-белая маска. Половина лица плакала, а половина — смеялась. Это была та тварь… Та самая тварь, что встретилась ему в лесу за пределами гарнизона. Та самая тварь, от которой Се Лянь считал, что спас Ци Жуна. Вот только сам не спасся. — Безликий Бай, — из глубин памяти наконец всплыло имя, но оно не принесло облегчение. Лишь ужас. Се Лянь был совершенно беспомощен, а от боли к горлу подступала тошнота. Меч все еще таранил его изнутри, а кожа горела огнем.  — Проблема в том, что, когда мне не нужно никем притворяться, ты не выдерживаешь долго, мой дорогой наследный принц, а играть со сломанными игрушками неинтересно,  — посетовал Безликий Бай. — Мне хочется сделать тебя счастливым, понимаешь? — Я убью тебя. — Нет ничего скучнее поруганной добродетели. Ты каждый раз твердишь одно и то же. Похоже, я зря залечиваю раны и пытаюсь тебе угодить. Может, пора вытащить меч из ножен и попробовать так?  Безликий Бай сдержал свое обещание и вонзил острый меч ему между ягодиц. Острое лезвие клинка прошло насквозь и вышло в районе живота. К тому моменту Се Лянь ничего не чувствовал: от ужаса и невыносимой боли он ослеп и оглох. Рассудок оставил его.  5 Его разбудил резкий запах мертвых цветов на подушке.  Этот неприятный, гнилостный аромат не имел ничего общего с прелым свежим компостом. Се Лень не боялся замарать в земле руки, и часто в своих странствиях заглядывал в мелкие деревушки в поисках физической работы. Люди там жили небогатые, но отзывчивые. Готовые всегда угостить миской каши за помощь по хозяйству. Когда Се Лянь слегка повел носом, стало ясно, что запах, немного серный, тухлятиной отдает на вдохе.  В Призрачном городе цветы ничем не пахли, там жили цветочные духи, воспоминания о цветах, чистые и прозрачные, — Хуа Чэн однажды, смеясь, сплел ему из них венок. На Небесах цветы играли символическую роль — так манифестировались подношения верующих в храмах, они были не более, чем изящными украшениями. Повелительница Ветра любила вплетать их в волосы вместо заколок, а когда ей дарили их слишком много — раздавала, смущая мелких чиновников.  Нежные объятия еще недавно в иллюзиях сводили Се Ляня с ума похотью и жаждой, но исходящее от персиковой ветви чувство опасности было сильнее. В логове Ци Жуна и в лесу из трупов и то пахло приятнее. Цветущие персиковые ветки выглядели только что срезанными, но разлагались на подушке. Это нарушало хрупкий баланс между живым и мертвым. Противоречило законам небожителей и демонов.  Се Ляню прикрыл ладонью рот, чтобы не закричать.  — Ваше Высочество, — этот голос был хорошо ему знаком. Браслеты под алым одеянием звенели, вторя цепочкам на длинных сапогах.  — Ваше Высочество, как Вам спалось? — голос лился плавно, словно густой кленовый сироп из кувшина. Се Лянь замер, пригвожденный вернувшимися разом воспоминаниями к месту.  — Хуа Чэн? — вышло робко, не утверждение, а вопрос. Сомнение. Се Лянь помнил, как твердил это имя, словно молитву. Он проклинал им и бросал вызов Небесам, плакал, глядя на знакомый силуэт, рассыпавшийся сотней бабочек, а потом, в счастливом блаженстве, до утра хрипло стонал его в стенах спальни. Это имя когда-то являлось спасением и ответом на все вопросы. Последней надеждой. Сейчас оно причиняло физическую боль, будто нож в сердце.  — Не верите, что это действительно я? — спросил Хуа Чэн. — Это неудивительно после всего, что с Вами произошло.  — Отчего же не верю? — мгновенно отреагировал Се Лянь. — Кто еще это мог быть? — Цзюнь У? Или Безликий Бай, как его еще называют. Говорят, что его искусству наведения иллюзий нет равных ни на Небесах, ни среди демонов. Его одеяния были краснее кленовых листьев, а кожа — белее снега. Браслеты на тонких запястьях тихонько покачивались, один глаз скрывала черная повязка, а легкая полуулыбка выглядела ужасно знакомой. Смертные верили, что нечисть можно разоблачить, вырвав у нее волос, но они оба знали, как легко обмануть нелепую примету. Ведь Хуа Чэн, Собиратель Цветов под Кровавым Дождём, являлся непревзойденным князем демонов. Великим бедствием. Самым страшных из всех. — У меня нет ни никаких сомнений, — выдавил Се Лянь и опустил взгляд на ветку. — Кто еще был так внимателен ко мне? Чье еще присутствие могло причинять столь мучительную боль? У Се Ляня не оставалось сомнений в том, что тот, кто зашел в его спальню, не являлся Хуа Чэном. Не мог им быть. Он выглядел, как Хуа Чэн, говорил, как Хуа Чэн, двигался, как Хуа Чэн, но душа знала правду.  Это произошло гораздо быстрее, чем в любой из прошлых иллюзий.  Се Лянь подозревал обман, но пока не нашел в себе сил противиться ему. Он боялся, что, когда разрушит эту иллюзию, больше у него ничего не останется. — Действительно, — Хуа Чэн оскалился. Он всегда немного стеснялся своих клыков, с момента их первой встречи в повозке пытался прикинуться человеком. — Цветы пришлись Вам не по вкусу, Ваше Высочество? Се Лянь кивнул, чтобы не выдать себя. Пусть лучше думает, что дело в цветах. Хуа Чэн щелкнул пальцами, и персиковая ветвь сгорела дотла, но шелковая наволочка на подушке уцелела. Вышитые на ней золотой нитью узоры оставались крайне изящными. Се Лянь наконец вспомнил, где их раньше видел — похожий комплект его матушка-королева готовила в подарок для будущей невестки. Вот только ни один из ее сыновей так никогда и не женился, а ее саму ждала незавидная участь.  — Сила Собирателя Цветов под Кровавым Дождём поистине удивительна. — Пугает?  Се Лянь никогда толком не чувствовал их разницы в росте, но сейчас Хуа Чэн ощутимо нависал над ним сверху. Вот только чудовищам нельзя никогда выказывать страха. — Отчего же мне пугаться? — не дрогнув, ответил Се Лянь. — Я не сомневаюсь в том, что рядом с непревзойденным князем демонов никто не посмеет на меня напасть.  — Посмотрел бы я на этого наглеца, — Хуа Чэн рассмеялся и потрепал его по плечу. — Если не боитесь, отчего же Ваше Высочество не засыпали меня еще сотней вопросов? Вы всегда были так любознательны. Сань Лан никогда не вел себя с ним покровительственно. Даже в постели он показывал разные способы получить удовольствие, но не подталкивал ни к чему конкретному. Ни к чему, чего бы Се Ляню самому не хотелось.  — И что же я должен спрашивать? — Не хотите ли вы учинить мне какую-нибудь проверку, Ваше Высочество? Чтобы убедиться, что это действительно я. Спросите что-нибудь, что знали только мы двое? Если бы перед ним стоял Сань Лан, Се Ляню не потребовались бы проверки. Может быть, чудовище желало провалить проверку, чтобы потом с чистой совестью его сожрать?  — Даже не знаю, что спросить, — развел руками Се Лянь. — Где мы впервые встретились? — На улице Шэньу, в государстве Сяньлэ, — он ответил, не задумываясь. — Восемьсот лет назад.  — Где случился наш первый поцелуй? — Смотря какой считать первым? Их было столько, что всех не упомнить. Сань Лан никогда бы так не сказал. Для него каждый их поцелуй был особенным. — Тот, которому лишь мертвецы были свидетелями. —  В Призрачном городе? —  предположил Хуа Чэн. —  А, Ваше Высочество имеете в виду тот самый первый раз, с призраками мертвых невест?  Тогда Сань Лан не смел зайти дальше, чем бережно губами коснуться кончиков его пальцев. Се Лянь мог оборвать представление и задернуть занавес, тогда бы все закончилось быстро —  мучительной смертью.  Се Лянь устал умирать и разучился быть богом. Ему казалось, что для этого требовалось что-то важное. Что-то безнадежно утраченное. Что-то, что он должен был снова пережить, чтобы стать собой. —  Ты знаешь меня лучше всех.  Пока с лица Се Ляня не сходила вежливая улыбка, разум его воображал голодный темный водоворот. Тесные доски гроба, ледяной холод Черных вод, случайные прикосновения, вгоняющие в панику и краску. Этот поцелуй не был первым, но для Се Ляня он стал особенным, и Сань Лан знал об этом. Жаль, что его с ним не было, —  приходилось довольствоваться подделкой. — Мне кажется, что Ваше Высочество грустит и мыслями витает где-то далеко отсюда. Что ваш покорный слуга может сделать, чтобы развеять эту тоску? — Поцелуй меня. В конце концов, могла ли существовать иная проверка?  Он не испытывал отвращения, только печаль.  Губы у Хуа Чэна были теплыми, дыхание — прерывистым, его рука ласково гладила щеку, не переходя черту и не позволяя отстраниться. Се Лянь замер —  прежде ему казалось, что если этот “Хуа Чэн” его поцелует, он мгновенно умрет от ужаса, но вот он стоял здесь и позволял себя целовать. Сань Лан, его Сань Лан, заметил бы отсутствие привычной реакции и с беспокойством отстранился, но его целовал чужой человек.  Так было и с другими иллюзиями —  Се Лянь замирал, не причинив им вреда. Он принимал то, что они пытались убить его, потому что не боялся ни боли, ни смерти. Это  выводило Безликого Бая из себя.  Тело пребывает в страдании, но душа пребудет в блаженстве.  Сейчас этот девиз и ему самому казался юношеской глупостью. Граница между страданием и блаженством растаяла — он разучился отличать одно от другого.  — Вижу, Вашему Высочеству не до поцелуев. Чего бы еще вам хотелось? —  Давай вернемся домой, в Призрачный город.  —  Боюсь, пока это невозможно.  Конечно, это было невозможно. Даже для Небесного Владыки Цзюнь У —  это сложная иллюзия. Душа у каждого призрака отличалась. Более того, многие не задерживались в Призрачном городе надолго. Пытаться быстро повторить его в иллюзии —  все равно что пытаться постичь воду, не будучи ни Демоном Черных Вод, ни Водным тираном.  —  Отчего же? —  Он разрушен гневом небесных чиновников. Оставшиеся призраки до сих пор приводят там все в порядок. Боюсь, Вашему Высочеству там не место —  подобный жалкий пейзаж недостоин взгляда столь прекрасного и благородного человека. Сань Лан провел бы его на выжженное пепелище и сопроводил прогулку веселой шуткой. Попроси Се Лянь его, он и в жерло горы Тунлу отнес бы его на руках. —  Разве вокруг нас не печальный пейзаж? —  вздохнул Се Лянь. —  Не вижу разницы между ними. Уж лучше это будет Призрачный город. —  Ваше Высочество успели забыть, как ужасающ бывает небесный гнев, —  глаза Хуа Чэна опасно блеснули. —  Всех призраков, что поразили небеса, разорвало на части. Теперь части их тел разбросало по всему городу. Они застыли во времени, не способные переродиться. —  Гнев небесного императора Цзюнь У настолько страшен? Тогда ты прав, пожалуй, мне не хотелось бы присоединиться к тем призракам.  —  Ваш покорный слуга не может перенести Ваше Высочество в Призрачный город, но может воссоздать для Вас самую любимую его часть, —  он предлагал ему подделку и не скрывал этого. —  Куда вы хотели бы перенестись? В Дом блаженства? Быть может, прямо в опочивальню? Или в игорный дом? Или в прекрасный сад с прудом? —  Больше всего я любил оружейную. Хочу еще раз на нее посмотреть. Или это невозможно?  — Ваш покорный слуга полагал, что после всех страданий, которые выпали на долю Вашего Высочества, едва ли вас будет снова манить оружие. “Разве вы не помните, чем встреча с оружием обернулась в прошлый раз” —  Се Ляню казалось, что вот-вот он услышит жуткий смех, а лицо Хуа Чэна обернется белой безликой маской. Но на этот раз демон, что терзал его, был терпелив. Он хотел ударить побольнее. Одной лишь мучительной смерти тела ему было мало, ему хотелось отравить душу. —  Меня с детства учили держать в руках оружие. Отчего же я должен его бояться? —  И правда, —  губы Хуа Чэна изогнулись в улыбке. —  Отваги вам не занимать. Я подготовлю для вас оружейную и даю слово, что вы сможете выбрать себе тот меч, что придется вам по душе. Считайте это моим подарком в честь нашего долгожданного воссоединения. — В прошлый раз ты собирал свою коллекцию несколько веков. Я не жду, что новая коллекция будет столь же полной. Это не более чем каприз.  —  Если Ваше Высочество не найдет чего-то завтра поутру в оружейной, то достаточно будет описать мне пропавший меч, и я разыщу и принесу его вам. —  Договорились. А я пока подумаю, чем же вознаградить тебя за подарок.  Двойники, притворяющиеся теми, кого ты любишь, никогда не предлагают ничего бескорыстно. Все земли вокруг были серыми и мертвыми.  Куда бы Се Лянь ни пошел, его встречали пустота и тоска. Сколько раз беспомощный и измученный, он метался среди руин? Разве мог быть отсюда выход? Се Лянь не испытывал ненависти, только досаду, что яд иллюзий отравлял лица тех, кто был к нему добр. Кто заботился о нем. Кто считал своим другом. Кто привык на него полагаться. От этого он чувствовал себя гораздо более одиноким, чем после падения Сяньлэ. Он превратился в бесчувственный пустой сосуд.  Когда после часа пути он нашел горный ручей, то поначалу не поверил своим глазам. Его журчание казалось ненастоящим. Се Лянь наклонился,  зачерпнул воду горстью, поднес к губам, и только когда язык обожгло холодом, убедился, что перед ним не иллюзия.  Берега ручья были пепельно-серыми —  на фоне них вода в ручье выглядела еще голубее. Напившись прохладной воды, Се Лянь быстро умыл лицо. В другой раз он не преминул бы искупаться, но вдруг совсем рядом хрустнула сухая ветка. На мертвых деревьях вокруг не было листвы, тому, кто следил за ним, негде было прятаться. Се Лянь никого не видел. Померещилось?  Ветка хрустнула снова. Возможно, это был зверек? Нет, земли вокруг были мертвыми.  —  Незачем подсматривать исподтишка.  —  Я не подсматривала, —  голос был женским и немного печальным. —  Уходите, благородный господин, пока он вас не увидел.  Среди всех иллюзий Безликого Бая не было ни одной девицы.  —  Кто? Белый демон? —  Хуже. Мой муж.  —  Милая девушка, я монах и равнодушен к красавицам.  Его интересовал только один единственный красавец —  князь демонов. —  Стоит тебе меня увидеть, как ты сразу сделаешь глупость, и за это мой муж отрежет тебе голову. Лучше уходи, пока цел. —  Неужели госпожа настолько прекрасна? — После того, как мой супруг посадил меня в свадебный паланкин, он сжег деревню, где я родилась. Не пощадил даже детей, что жили по соседству. И убивал каждого, кто с тех пор встречался нам по дороге. Вот и думай, я хороша или нет?  — Как же родители отдали милую госпожу за такого жестокого человека? —  На поле боя мой брат убил его отца, —  сказала невидимая госпожа. —  Взамен он обещал истребить девять поколений нашей семьи. —  Но увидев красоту госпожи, он смилостивился? — Нет, он вырезал их у меня на глазах. Но согласился пощадить любимого брата, если я приму сватов. Скажи, ты правда монах? —  Госпожа хочет помолиться о здоровье своего брата? —  Мой брат без рук и ног остался лежать в той канаве, куда мой муж его сбросил. Я надеюсь, он умер и без моих молитв.  —  Тогда госпожа сама ищет избавления от страданий? Когда Се Лянь был богом, те, кто совсем отчаялись, иногда, сами того не ведая, молили его о смерти. Другие божества высоких небес считали подобные мольбы слишком жалкими и выбрасывали их, словно мусор, —  вот они передавались ниже по цепочке. Се Лянь никогда не исполнял их, но выслушивал отчаявшихся.  В конце концов, не раз он сам бывал среди них. Только его смерть никак не решалась принять в свои объятия. Ее лицо было закутано в слои тонкого голубого шелка. В просвете покрывал блестели глаза —  еще голубее, чем ручей. Необычные, редкие глаза. Даже под покрывалами изгибы ее тела напоминали фигуру прелестной наложницы, которую сам император не погнушается взять в свой дворец. Стоила ли она сожженных деревень? Иногда одержимые похотью и местью люди вели себя, как безумцы.  —  Госпожа красива. Но, как я и говорил, ей нечего бояться.  —  Все так говорят, кроме моего мужа, а потом —  горько сожалеют.  —  А что говорит ваш супруг? —  Что хочет вырезать мне глаза и украсить ими перевязь своего меча, но боится, что в самой лучшей из оправ они потускнеют. Что хочет вырвать мои волосы и сплести из них тетиву для лука, но боится, что лук выйдет негодный, как и я сама. Что хочет размозжить мой пустой череп и пить из получившейся чаши шаосинское вино, но сосуд будет дырявым.  Ее голос даже не дрогнул, когда она повторяла эти слова. Ее отрешенное спокойствие пугало гораздо больше, чем все, что она сейчас говорила.  —  Могу я спросить у госпожи ее имя ? —  Цао Синь. Это имя я носила до замужества. Скажи, твой бог, он могуществен? Он в силах изменить мою судьбу? Се Лянь кивнул. Не каждый день встречаешь кого-то, с кем произошло что-то не менее чудовищное.  —  Молодая госпожа Цао, скромный монах не вправе давать советы, но по всему видно, что брак этот несчастлив. Небо не разгневается, если госпожа возьмет назад отданные поклоны.  —  Разойтись? Ты предлагаешь мне развестись с ним, монах, ха-ха-ха! Тогда смотри!  Одним движением она скинула голубое покрывало.  Красная нить обычно связывала двух влюбленных, которым суждено снова встретиться. Она красиво обвивала палец или запястье того, кто давал клятву. Красная нить проходила через все тело девушки, словно веревка. И само тело… Обезумевший мясник прошелся по нему ножом, нарочно уродуя, нанося новые поверх старых, не успевших зажить ран. Их не пытались зашить, и где-то из них до сих пор текла сукровица, вместо живота девушки зияла дыра, где копошились насекомые.  —  И теперь назовешь красавицей? Единственным нетронутым местом оставались глаза. Голубые, как вода на пепелище. Холодные, злые глаза.  Глядя в них, Се Лянь уверился, что ее не послал Безликий Бай. Подобные несчастья умел притягивать только наследный принц. Это стало его проклятием. Цао Синь была неупокоенным призраком из-за увечной нити судьбы, не способной уйти на перерождение. Хуа Чэн сразу знал бы, как ей помочь.  —  Молодая госпожа Цао желает разорвать ставшую ненавистной связь? —  Прежде чем убить меня и себя, мой муж пошел к шаману и заплатил ему за то, чтобы, даже после смерти, ничто не способно было нас разлучить. Ни боги, ни демоны. С тех пор, чем бы я не пыталась ее резать, —  нить никак не поддается. —  Нить судьбы мало разрезать только со стороны госпожи. Боюсь, госпоже Цао придется убить своего супруга во второй раз.  —  Да я каждый день желаю смерти ему, подонку! —  Если госпожа желает, то я достану ей подходящий нож. Ритуал несложный, —  пообещал Се Лянь. —  Но молодая госпожа Цао должна помнить, что ранить можно только тех, кого по-настоящему любишь.  —  Слишком длинный! —  пожаловался Се Лянь и потянулся за следующим, взвесил на ладони и отбросил меч в сторону. —  Этот слишком легкий.  —  Если Ваше Высочество назовет, что ищете, ваш покорный слуга мог бы помочь. —  У этого баланс неправильный, —  Се Лянь кинул следующий меч прямо в руки Хуа Чэну и крикнул: —  Защищайся! С Сань Ланем они всегда сражались легко и яростно, с улыбкой на губах. Прикасаться друг к другу, даже при помощи холодной стали, было удовольствием. Чем лучше они узнавали друг друга, тем свободнее себя чувствовали. Иногда позволяли себе немного похулиганить. Этот же Хуа Чэн держал меч очень скованно. Будто боялся стилем боя раньше времени выдать себя.  —  Боюсь, Ваше Высочество еще недостаточно оправились. Се Лянь выхватил из стойки меч, внешне похожий на Хунцзин, Красное Зеркало, которым сражал врагов, будучи принцем Сяньлэ. Ему хватило трех взмахов, чтобы с разочарованием признать, что это подделка.  —  Давай заключим сделку —  победитель получит поцелуй.  —  Раны Вашего Высочества не зажили до конца.  Иногда Сань Лан нарочно проигрывал, чтобы Се Лянь прижал его к полу и воткнул меч рядом с его головой, а потом наклонился и крепко поцеловал. Разве мог он забыть об этой игре? — Разве? — Се Лянь демонстративно спустил край одежд с плеча. —  Я прекрасно себя чувствую.  — Еще слишком рано для упражнений с мечом. К тому же, ни один меч пока не пришелся вам по душе.  Если Хуа Чэн являлся жестоким убийцей, столько раз причинившим ему боль, отчего же сейчас он не велся на провокацию? Разве не рождены чудовища, чтобы терзать своих жертв?  — Ваше Высочество ищет особенный меч? Один из легендарных клинков?  В его голос звучала забота, но Се Лянь верил ей не больше, чем Цао Синь своему супругу и его обещаниям. Что если Безликий Бай не нападал, поскольку знал, что, пустив Се Ляню кровь, не сможет остановиться, пока не убьет его? Что, в конце концов, на самом деле было ему нужно? Имело ли это значение? — Я помню, у тебя была сабля с серебряной рукоятью, —  сказал Се Лянь с беззаботной улыбкой. —  Ятаган. Камень, вставленный в серебряную оправу был до того ярким, что напоминал горящий человеческий глаз. Или это действительно был глаз?  Он видел похожее орудие, но сомневался, что тогда оно было настоящим.  — Простыни так пропитались твоей кровью, что вместо похоронного савана я могу сшить тебе подвенечное платье, — засмеялся Безликий Бай. — Если бы я встретил тебя в лесу под кровавым дождем, ты бы пошел со мной? — Прежде у меня была похожая сабля, но, увы, в бою я потерял ее. Ваше Высочество не желает попросить что-нибудь другое? Сань Лан скорее умер бы, чем допустил, чтобы сабля попала в руки этой твари. У сабли было и имя, но что-то мешало Се Ляню его вспомнить.  — Князь демонов меня избаловал —  я привык довольствоваться лучшим.  — Разыскать подобное оружие — чрезвычайная морока. С моей стороны было так неосмотрительно потерять его в азарте боя. Неужели он не верил в то, что сможет сотворить достаточно убедительную иллюзию?  — Жаль, что другое орудие меня не устроит.  — Чем же Ваше Высочество планирует вознаградить меня за подарок? — Хуа Чэн оскалился. — Это будет что-то особенное? — Силы достаточно вернулись ко мне, чтобы отблагодарить дорогого супруга в спальне за все, что он для меня сделал, —  улыбка Се Ляня была острее лезвия меча. — Правда, сначала я бы хотел подержать в руках тот самый ятаган. Вид оружия всегда будоражит кровь, верно?  У сабли было имя — Эмин.  Се Лянь вспомнил его, когда вновь взял ее в руки. То была грустная встреча: в глубине души он верил, что Хуа Чэн, Собиратель Цветов под Кровавым Дождём, непобедим, а значит исход поединка предрешен. Единственный способ достать Эмин — вырвать его из ослабевших пальцев. Сань Лан считал маленькую саблю продолжением своей руки, баловал его, как ребенка. Это был особенный кинжал — он плакал. Кроваво-алый камень блестел от слез. Эмин плакал, потому что сам Се Лянь плакать больше не мог.  Се Лянь хотел использовать Эмин сам, но в итоге отдал Цао Синь. По крайней мере, ей он еще мог помочь. Избавить от страданий, которых ее душа не заслуживала. У нее на роду не было написано, что она приносит близким одни несчастья. Когда Се Лянь понял, что держит в руках настоящую саблю Эмин, то страх перед Безликим Баем, Владыкой Небес Цзюнь У, испарился без следа. По сравнению с темным морем его печали любые другие чувства выглядели невероятно мелкими.  Нечто подобное он испытывал, когда его прозвали Духом поветрия.  Тогда его кровь кипела от жажды мести, но сейчас она была холоднее, чем лезвие клинка. Она была так холодна, что, окажись он случайно в сердце горы Тунлу, лава бы застыла, покрывшись льдом.  Се Лянь обещал отблагодарить «дорогого супруга» за драгоценный подарок. Наставники учили его, что следует всегда воздавать по заслугам —  и врагам, и друзьям. — Ваше Высочество решили заранее раздеться? Прежде вы отсылали меня, когда шли купаться или переодевались перед сном.  — Разве остались между нами секреты? — Вижу, тот ятаган и правда помог вам увериться в своих желаниях, — усмехнулся Хуа Чэн. — Вашему покорному слуге следовало разыскать его раньше. — Это был незабываемый подарок, я хотел бы горячо поблагодарить тебя.  Се Лянь принялся раздевать Хуа Чэна — медленно, как покойника. Собственная нагота ничуть ему не мешала, а реакция на знакомо выглядящее тело не вызывала стыда. Ведь он был на пути к тому, чтобы самому стать великим бедствием.  — Вы так решительны сегодня, Ваше Высочество, что я, право, теряюсь.  — Ничего страшного, — сказал Се Лянь и взял в руки черный пояс. — Я завяжу тебе глаза. Тебе ведь такое нравится, да? Небесный император мнил себя всемогущим, разве мог жалкий неудачник вроде Се Ляня, трижды вознесшийся и низверженный, быть ему угрозой? Разве мешала ему черная повязка? — Хорошо бы вам, Ваше Высочество, напомнить, что в этом приятного. Се Лянь быстро поцеловал его, слегка закусив зубами кожу, чтобы оставить след. Это тело, так похожее и нет, на того, кого он любил, отозвалось. Сань Лан научил его, что в постели есть место и нежности, и дикой страсти, —  главное, чтобы с тобой был тот, кого ты любишь. В кого веришь всем сердцем. Или кого страстно мечтаешь убить.  Се Лянь улыбнулся.  Интересно, если он желал пойти по пути великих бедствий, мог ли он выбрать, каким хочет быть? Мог ли занять пост градоначальника Призрачного города? Наследовал ли его супруг, или в мире призраков это была выборная должность? — Ах, поцелуи Вашего Высочества горячее, чем ваш покорный слуга смел себе вообразить. Конечно, прежде их близость была рождена тем ужасом и насилием, в которые Безликий Бай обратил его жизнь. Се Лянь находился во власти иллюзий, теперь же, лишившись самого дорогого, он ясно увидел путь к цели.  Он повалил Хуа Чэна на кровать, покрывая все его тело страстными поцелуями. Выходило настолько убедительно, что на пару благословенных мгновений он не слышал его тупую болтовню и мог представлять, что перед ним другой. Тот, кто по-настоящему терял голову от его поцелуев. Тот, кто умел любить и дарить любовь другим — даже будучи демоном.  Оставь Се Лянь себе саблю Эмин, это был подходящий момент, чтобы вонзить ее врагу прямо в сердце. Но он отдал ее Цао Синь. Это был правильный выбор. — Ах, Ваше Высочество! — губы Се Ляня приоткрылись, ртом страстно лаская чужое естество. — Ох, до чего же сладко! Безликий Бай и это раньше проделывал с ним, но никогда Се Лянь не выказывал энтузиазма. Никогда он не желал быть с ним добровольно, теперь же — охотно дарил ласки. Наверное, противник ликовал внутри от того, что наконец выбрал подходящее тело. Нашел к нему ключ. Ведь сердца людей и небожителей всегда примитивны и жалки? Со дня появления на свет эту тварь, была ли она Безликим Баем или же величественным Небесным Владыкой, никто никогда не любил.  Се Лянь действовал старательно, даже нанизывался горлом, будто глотая меч. Для того, чтобы осуществить свою месть, ему нужно было выиграть время. Позволить любовнику забыться в момент наслаждения.  — Я сейчас, сейчас… Ваше Высочество! Мы, ты… — застонал он и излился.  Кроме самого первого раза Сань Лан всегда его дожидался.  — Ничего страшного, — заверил Се Лянь. — Разве мой супруг забыл, что несколько раз за ночь успевал подарить мне удовольствие? Если он не против, то мы вскоре продолжим.  Его поначалу смущала, а потом радовала эта особенность. Князь демонов настолько хорошо после смерти управлял своим телом, что живые любовники могли ему позавидовать. Не прошло и пары мгновений, как Хуа Чэн снова был возбужден.  — Разве повязка не… помешает мне? — Разве тебе не нравится больше всего, когда я делаю все сам? — спросил Се Лянь. — Когда сам опускаюсь на твой член и сжимаю тебя бедрами? Разве это не хорошо? — Хорошо, но все же… все же…  Се Лянь наклонился и до крови укусил его за губу. В воздухе запахло кровью. Он увидел, как ноздри Хуа Чэна расширились, жадно впитывая запах.  — Позволь мне любить тебя так, как ты того заслуживаешь. Что эта дрожащая под ним на постели тварь знала о любви? Какое право она имела о ней говорить, трусливо надев тело того, кто был ему дорог? Даже Ци Жун с его вечной жаждой внимания не был настолько жалок. Боль сейчас была гораздо понятнее и ближе Се Ляню, чем любое удовольствие, но он не любил себя калечить. Наставник учил его, что значительная часть победы закладывается, когда полководец тщательно готовит себя к бою. Что ж, он был готов и не испытывал страха. Только решимость пойти до конца. Он схватил Хуа Чэна за плечи и опустился на его член.  Это было легко. Знакомо.  Хуа Чэн отказался от спарринга, чтобы техникой не выдать себя, но в постели Се Лянь обладал над его телом не меньшей властью. Он успел выучить и полюбить каждую черточку, каждый рваный вздох, каждую родинку. Се Лянь хотел исключить вероятность ошибки —  того, что он в приступе безумия и паранойи убьет того, кто ему дорог.  Он мог и не сомневаться, что перед ним фальшивка, — кровожадная тварь на месте властителя его души. Се Лянь хотел зубами заживо содрать с него кожу, но изо всех сил сдерживался. Отвлекал внимание. До тех пор, пока Цао Синь не взяла в руки ятаган и не вогнала его в сердце тому, кого никогда не любила и с кем была обречена на несчастье.  Являлась ли она изначально творением Безликого Бая, шуткой Небесного Владыки или обычной неприкаянной душой — неважно, ведь теперь она была свободна.  Она сдержала обещание и посвятила свою жертву Собирателю Цветов под Кровавым Дождём. Молодая госпожа помянула и монаха в белом, доставшего ей волшебную саблю. Она назвала его Тем, Кто Не Верит В Судьбу. Се Лянь чаще задвигался, изнутри сжимая член бедрами. Он не верил в судьбу. Он желал мести, но она что-то сегодня задерживалась. — Тебе следовало… ох, следовало… оставить ту саблю, Сяньлэ. Ты всегда, всегда, так нам нравился. — Что-то ты сегодня припозднился, — засмеялся Се Лянь. — Думал, совсем не придешь.  Прежде превращение происходило сразу, теперь Безликий Бай стал заложником в чужом теле, охваченном удовольствием. Пока Се Лянь опускался на его член, он не в силах был сосредоточиться. Не контролировал себя. — Никто не рассказывал тебе, что убивать проще всего тех, кого по-настоящему любишь? — его пальцы сжались на белоснежном горле, дробя кости, пока тело под ним не забилось в бесконтрольных конвульсиях. Толчки внутри от этого стали только приятнее, Се Лянь быстро дотрахал мертвое тело, пока не кончил. — Они не держат на тебя зла.  В прошлые разы Се Лянь проиграл Безликому Баю, потому что цеплялся за оружие. За воспоминания. Пытался предстать перед образами из прошлого верным учеником, хорошим другом, надежным старшим товарищем. А был ли он настолько хорош, каким себя представлял, или поддался гордыне? Охваченная отчаянием Цао Синь напомнила ему, что быть божеством —  совершать ужасные вещи, когда необходимо. Использовать чужие слабости. Получать от этого удовольствие.  Или так делали только бедствия? В чем тогда заключалась разница между бедствием и божеством —  в глубинах отчаяния? Чем падение отличалось от вознесения? Се Лянь за свою жизнь побывал принцем, богом войны, мусорным божеством, духом поветрия, возможно, настало время попробовать стать кем-то еще? Тем, кем он выбрал сам.