***
25 сентября 2024 г., 16:51
Косуха шла Кольке страшно. Может быть, дело было в том, что она отлично на нем сидела — едва ли не первая шмотка в гардеробе брата, которая была ему по размеру: дядя Толя удачно оторвал на рынке. А может быть, потому что Колька носил ее с большим достоинством — долго хотел, клянчил, божился, что отработает хорошими оценками, выстрадал — и вот наконец получил. На день рожденья. Как самый главный подарок.
Куртка была польская, лоснящаяся черная, из толстой натуральной кожи, с положенным запредельным количеством блестящих заклепок и молний, с прямыми плечами, качественно сшитая. Тяжелая. Дорогая (по нашему скромному бюджету). Короче — крутая вещь, статусная.
Брат в ней преображался. У него даже менялось выражения лица: с вечного дурашливо-детского на гордое и немного высокомерное — самую малость. Пегий мох подростковых усов на верхней губе больше не смотрелся неотмытой грязью, нижнюю челюсть (слегка мелковатую) Колька мужественно выпячивал, в глазах зажигался огонь бунтарства и непокорной юности (дядя Толя, впервые поймав этот взгляд, выразительно потряс перед Колькиным носом кулаком, но брата было уже не остановить). Грудь он выгибал колесом, движения его становились порывистыми и дерзкими. Даже разговаривал он в любимой куртке иначе — с какими-то слегка приблатненными интонациями, растягивая гласные и запинаясь, словно то ли мысленно сплевывал сквозь зубы, то ли про себя матерился.
— Ну все, испортил я парня. Своими же руками! — сокрушенно сказал про него дядя Толя, хотя сам наверняка в душе потешался над Колькиной метаморфозой.
Брату шел пятнадцатый год, и до косухи страдал он страшно: его щеки и лоб покрылись прыщами, как гладь пруда ряской, отросшие патлы постоянно жирнели. За год он здорово вытянулся, но мяса не нагулял (по дяди Толиному грубоватому выражению) и превратился в нескладного, угловатого подростка, который сам себя стеснялся.
Но то было до косухи. С ней стал — жених!
Из куртки Колька не вылезал. Даже когда ударили первые морозы, и дядя Толя категорически запретил ему надевать ее в школу, брат ухитрялся незаметно, до начала уроков, пулей вернуться домой и переодеться. В школу он уже являлся запыхавшийся, но в полном прикиде: под косухой была черная футболка с потертой надписью «Ария», вместо старательно, но плохо отутюженных дядей Толей брюк — джинсы с дырами на коленках. На ногах — советские резиновые кеды. Неформал во всей красе.
Брат купался в лучах славы! У него появились новые друзья — старшеклассники. Пацаны завидовали. Девчонки шушукались и бросали загадочные взгляды. Школьный педсостав морщился, но сказать учителя ничего не могли — форму окончательно отменили двумя годами раньше.
К счастью, Колькина успеваемость не просела: он, как и раньше, крепко держался среднего балла в три с небольшим и не перебирал положенный ему дядей Толей лимит «лебедей» — в восьмом классе он составил не больше трех штук в неделю.
В остальном же пошел Колька в отрыв. Начал пропадать после школы, не приходил обедать, задерживался допоздна с новыми друзьями — даже пару раз получил от дяди Толи за такое по шее. Дерзил (аккуратно, словно прощупывая почву). Курить и материться стал практически в открытую (но не при дяде Толе, конечно). Однажды нарисовал синей пастой на руке татуировку «Ник» — так его звали в новой компании — и кучу черепов вокруг.
Вообще стал какой-то чужой. Отдалился. Я, как вечный его хвостик, такое заметил и переживал остро — меня в свою компанию брат не приглашал. Словом, круг его интересов снова поменялся, и теперь меня в нем больше не было.
Добром это все, конечно же, кончиться не могло. В воздухе отчетливо пахло керосином, и все потому, что Колька задрал нос и решил, что раз он теперь крутой и модный, то взятки с него гладки. Но вышло по-другому…
*
— Явился — не запылился, — облегченно рявкнул дядя Толя и отступил вглубь прихожей, пропуская Кольку внутрь. — Три часа тебя ждем как порядочного! Ночь на дворе, не знаю уже, что и думать! Шляешься… А это еще что? Брат шагнул через порог, качаясь как акробат на канате, улыбнулся, икнул. Хотел опереться рукой на стену, но промазал, и мазнул растопыренной пятерней в воздухе, словно сачком. Рассмеялся, мощно дыхнув перегаром. Поморгал, осоловело разглядывая меня и дядю Толю. Вместо короткого приветствия он заготовил, видимо, целую речь, но вышло плохо: язык его не слушался. — Я пхрт! Эхк, — сказал он. — Сбуя! Грву… сцать. Внешто? Дядя Толя выразительно помахал перед лицом рукой, отгоняя Колькин алкогольный выхлоп, и ответил: — Ага. Начал хорошо. Не разменивайся на детали, говори главное! В другой раз брат, ей-богу, выкрутился бы и из такой ситуации. Лицедейство и импровизация не раз уже спасали его задницу от ремня — дядя Толя Колькино мастерство по-своему ценил и спускал за сомнительный талант многое, — но теперь из пьяных уст, перекошенных дурацкой улыбочкой, донеслось одно лишь невнятное бормотание, в котором удалось распознать только слова «черти» и «трамвай». — Расписно-ой! — опасно потянул дядя Толя и, взяв Кольку за грудки, хорошенько тряхнул. Так, что у того в карманах зазвенела мелочь, а из недр куртки выпала пачка пижонских сигарет «More». — А я что? — улыбнулся брат, привалившись спиной к двери. Дяди Толино силовое воздействие оказало магический эффект на его способность говорить. Язык развязался. — Я строго в рамках приличий! — Это каких еще таких приличий? — прорычал дядя Толя. — Ну, я ж дошел? — улыбнулся Колька. — Сам дошел! А мог бы и не дойти… И без того косой его взгляд вдруг поплыл вбок и уперся зачем-то в вешалку, на которой ничего интересного не было. Потом Колька сполз телом по стеночке вниз и встал на четыре опорных. Изнутри его организма послышалось утробное ворчание. Дядя Толя молча сгреб его за шиворот и поволок по коридору в ванную. — Куртку! — пьяно и бестолково забился в его руках Колька и встал с четверенек на обе ноги. — Куртку не трожь! — Я тебя, засранец, и без куртки упакую в лучшем виде! Ну-ка пошевеливайся! В ванной они пробыли долго. Минут тридцать. Периодически дядя Толя выходил оттуда и просил меня: «Водички плесни» и я наливал в Колькину кружку холодной воды. Дядя Толя возвращался назад, и из-за двери слышались ругань, шум воды и возня. Колька вышел из ванной недовольный, всклокоченный, уже в одной майке и в трусах. — Живо спать! — рявкнул ему вслед дядя Толя, и я, на всякий случай, тоже сбежал в спальню: до того взгляд у него был недобрый. Брат вырубился мгновенно, стоило ему опустить буйну голову на подушку. Лег он как попало, нелепо перекрутившись в талии и раскинув во все стороны руки-ноги, а я лежал под одеялом и ждал продолжения событий. И дождался: несколько раз Колька начинал судорожно трепыхаться, и дядя Толя тут же вбегал с пластмассовым тазиком, словно стоял под дверью и ждал сигнала. — Ну, давай-давай, — ласково приговаривал он, придерживая брата за плечи. — Еще что-то осталось? Вот ведь, шмурдяк поганый. И стоило такое пить? Совсем ничего из выпитого внутри Кольки не осталось часам, наверное, к двум ночи. Брат уснул, наблевавшись на год вперед. Меня тоже стал морить сон. Дядя Толя постоял минуту возле его постели, поправил одеяло, пощупал лоб, прошептал тихонько: «Горе луковое. Засранец», и пошел спать, потрепав меня по голове. Назавтра была суббота и вообще-то спать нам можно было сколько захотим (дядя Толя тоже по выходным любил поваляться подольше и нас не будил), но в то утро, я чувствовал сердцем, должны были дать второй акт трагикомедии. И точно! Светало зимой поздно, но я проснулся сам, словно услышав звонок, которым в театре дают зрителям понять, что антракт окончен. Глаза я открыл за секунду до того, как наша с Колькой комната озарилась светом люстры — это дядя Толя вошел, хлопнув дверью. — Проспался, тошнотик? — весело спросил он, направляясь к Колькиной кровати, и звонко щелкнул старым армейским ремнем. — Бенефис! Ремень он повесил себе на шею и рывком откинул с Колькиной постели одеяло. Брат завозился было, пытаясь сползти на пол, но был пойман за локоть: — Куда-а собрался? Нет уж, голубчик, час расплаты пробил! Поворачивайся теми местами, которыми ты вчера думал! Колька нехотя перевернулся на живот, вцепился пальцами в мятую простынь, ткнулся носом в подушку, и тут же дядя Толя сдернул его трусы вниз. Ремень он сложил петлей, и от души хлопнул им по узкой Колькиной заднице. Та в ответ вздрогнула как холодец и сжалась. Брат замычал и задергал ногами, но остался послушно лежать. — Паяц бесстыжий! — приговаривал дядя Толя, замахиваясь и опуская ремень. — В гроб меня вогнать решил? — Куда так сильно-то? — запищал брат. — Полегче! — Поворчи мне еще! — прикрикнул дядя Толя, не переставая махать ремнем. — Ишь, недовольный он! Скажи спасибо, что ивняка негде нарезать, я бы твою задницу за такие выходки наряднее расписал! А ну лежи! Дяди Толин ремень встретился с Колькиной задницей еще раз двадцать, прежде чем он решил, что вечерний перформанс получил достойное количество аплодисментов. Насчет нарядности, тут дядя Толя погорячился — и так было живописно. Тело пониже майки наливалось рябиновой краснотой, пестрое, как осенний гербарий, а местами синело короткими кляксами. — Спасибо, — ядовито буркнул брат, осторожно трогая пунцовый зад руками. — На здоровье, — в тон ему ответил дядя Толя. — Хватит? Или пряжкой добавить? — Хватит… — проворчал Колька, отползая на всякий случай подальше. Дядя Толя смотал ремень рулеткой, сунул в карман штанов и как будто хотел уже уйти, но обернулся в дверях нашей спальни: — Коля? — позвал он строго. — Чего? — Ничего! Он постоял с минуту, подперев бока руками. Поглядел, как непутевый пацан, шипя и чертыхаясь, натягивает на исполосованную задницу трусы, вздохнул. — Мерзавец ты, Николай, — подвел он итог грустно и, как показалось мне, даже ласково. — Мерзавец самый настоящий. Потом крикнул нам уже из коридора: — Завтракать идите!*
На утро была каша. Брат ерзал на табуретке и недовольно размазывал овсянку по тарелке. — Ешь-ешь давай, — подбодрил его дядя Толя. — После отравления полезно. — Лошадям полезно, — огрызнулся Колька. По выходным мы всегда завтракали не торопясь. Нога за ногу. Под бормотание телека пили много кружек чая. После каши ели бутерброды. Приканчивали открытые банки варенья и сгущенки (если была). Болтали о том о сем. О рыбалке, о деревне, в которую обязательно поедем на каникулы, о школе (эти разговоры мы с братом не любили). О планах на выходные. Но в этот раз беседа как-то не клеилась. В окно скребся когтистой отмороженной лапой ноябрь. На плите кипятилось и булькало в огромной кастрюле белье. Дядя Толя курил, пуская в потолок сизые колечки дыма. — Голова-то болит? — спросил он Кольку. — Пройдет, — прошипел тот. И обиженно пожаловался: — задница болит. — Пройдет! — весело отмахнулся дядя Толя и прикурил новую сигарету. — Куртку отнимешь? — набравшись духу, спросил брат. Дядя Толя нахмурился. — Так вот ты о чем тоскуешь! Я у своих детей подарки не отбираю, — сказал он. — Даже за такое. Но ты уж, Николай… — он свернул ладонь в увесистый кулак и требовательно постучал им по столу, — чтоб больше я такого от тебя не видел! Мал еще, сопляк, в бутылку лезть! И насчет друзей этих твоих, металлистов — подумай, стоит ли с ними связываться. Куда они тебя тянут? Еще раз такое выкинешь, не поленюсь, ей-богу, наломаю ивняка, узнаешь тогда, где раки зимуют! Жалеть не стану. — А то ты меня сегодня пожалел! — Колька домучил кашу и, морщась, встал, чтобы порыться в холодильнике. — Представь себе, еще очень даже пожалел! — ответил дядя Толя. — Достань там Краковской, что ли. Или чего там осталось? Ну, куда грудинку! Это на обед. Ладно, черт с ним, по кусочку каждому… Я топил в сладком чае сушки и смотрел на этих двоих: Колька был недовольный, взъерошенный, побитый, но после известия, что косуху не отберут, заметно приободрился. Дядя Толя глядел сурово, но по всему было видно, что строгость его происходит от беспокойства, от заботы, а не от равнодушия или злости. Мне опять закралось в душу сомнение — как и много уже раз до этого, — что брата он любит чуточку больше, чем меня. Несмотря на окрики, затрещины, «лимит двоек» и прочие радости Колькиного детства — включая ремень. Он больше за него переживал, больше боялся. Логично было предположить, что это оттого, что брат и бедокурил больше, но я видел даже в этом несправедливость и завидовал. Колька уселся за стол, отрезал два толстенных ломтя ветчины. Вцепился зубами в булочную горбушку. Момент, мне показалось, был подходящий, и я выпалил: — Я, между прочим, тоже косуху хочу! А то че все только Кольке да Кольке? Дядя Толя кинул бычок в банку из-под зеленого горошка, закрыл лицо руками и выразительно застонал.
