Тропа цветов смерти

      Вы когда-нибудь бывали на собственных похоронах во время El Día de Muertos?       — Chido! — Чимину по трагической причине доводится посетить сиё праздничное мероприятие, поэтому и восклицает счастливо и облегченно; к тому же совершенно неслышно для живых, только для мёртвых. Как всегда он ничего не видит, когда улыбается довольно донельзя, но ничего не может с собой поделать. Успел-таки!       Понимаете, его безрассудную голову за излишне длинный и вольный язык отделил от тела топориком какой-то элегантный мужчина. Удивительно, как ловко он увернулся от брызнувших капель крови. Лишенная тела душа Чимина этим искренне восхитилась. Сразу видно работу профессионального наёмного убийцы! Интересно только: за ним послали одного из Sicarios или Lugartenientes? Насколько Capo местного наркокартеля оценил его? Чимин надеялся на Lugartenientes. Всё-таки убийца предстал перед бесхитростным менеджером банка в костюме тёмно-синего цвета, чёрной рубашке с вышитыми на воротнике золотыми цветами и сшитой на заказ фетровой шляпе, оглушил и мастерски укоротил его, упаковал, а после увёз для подтверждения выполнения заказа тёмноволосую головушку Чимина, оставив в безлюдном переулке всего в шаге от большой улицы обезглавленное тело…       Собственно, в этом и причина смерти, но сейчас не об этом! Пока он осваивался в новом состоянии, — бестелесном и вполне цельном, кто бы мог подумать! — пока блуждал в поисках своей головы, которую правоохранительные органы нашли раньше прямо у себя под носом… Кстати, после они нашли и тело. В общем, душа убитого запозднилась и на опознание, и на похороны.       Теперь понимаете, почему Чимин так радуется, что собравшиеся у золотом отдающего алтаря двенадцать мариачи в чёрных торжественных одеждах, с обшитыми галунами рукавами и гитарными ремнями на плечах только начинают?       Ярко звучит их быстрое бренчание, интенсивно наигрываемое плавными движениями правых рук мариачи. И сильный, мощный голос так страстно и драматично поющий о человеке чести, которому не нужно ни женщин, ни денег, ни любви. Чимина так и тянет начать выстукивать быстрый музыкальный ритм каблуками. Но могут ли призраки?..       — Надо попробовать, — решает Чимин и начинает совершать искренние, но немного нелепые движения, топчась на месте и одновременно взмахивая руками.       Под энергичную песню и заполыхавшие золотистые языки пламени махровых лепестков бархатцев лижут недавно возведенный алтарь. Словно в огне погибает вытесанный из камня прямоугольник смартфона поверх алтаря, в верхней его части посередине. На экране смутно различается правдивый пост в фэйсбуке.       Чимин останавливается, увидев его. Вздыхает тяжело — скорее по привычке, чем по необходимости, и нетерпеливо оглядывается по оживленному красочному кладбищу, где у каждого украшенного оранжевыми головками бархатцев алтаря родственники зажигают свечи и раскладывают еду.       Над его алтарем трудится сгорбленная под невыносимой тяжестью утраты мама, указывая словно не до конца проснувшемуся папе, куда что ставить. Чимин жалеет, что не может утешить любящих родителей, попробовать прямо сейчас, что они подготовили специально для него. Ему остаётся лишь пожирать взглядом всё это богатство: сладкий дрожжевой pan de muerto, тамале из теста с кукурузной муки, обёрнутое кукурузными листьями и приготовленное на пару, горячий кукурузный напиток атолле, шоколадный соус моле, сладости в виде сахарных черепов, буррито, приготовленное с рисом, колбасой чоризо, черной фасолью, жареным перцем и кинзой, завернутое в мучную лепешку, тортильи — лепешки из пшеничной или кукурузной муки, энчиладас, сэндвичи с курицей, свининой или сыром и овощами, завернутые в твердый рулет, фаршированных перцев чили, кесадильи — лепешки, наполненные мягким сыром и мясом.       Но самое трогательное для него — это горка сладких чуррос, которые мама обыкновенно готовила ему и младшему брату в школу. Она вставала пораньше, чтобы подготовить тесто, которое выдавливала после в очень горячий жир и обжаривала, затем обваливала в сахаре с корицей. Получался чуррос — сладкий и хрустящий снаружи, мягкий внутри. Чимин с печалью вспоминает, как они с братом макали их в шоколадный соус, измазюкав им лица под весёлое фырканье мамы, как дрались за последний кусочек под ворчание спешащего на работу папы. Они… Они были счастливы. А что теперь? Чимин лишь усилил их боль? Поэтому брат разозлился на него и не пришел навестить семью?       Дух смахивает невольно выступившие слёзы — остаточные воспоминания о смертной жизни. И злится: где же его проводник?       — На сиесте, что ли? — недоумевает Чимин, отворачиваясь от своей могилы. — А что, призрачный проводник соблюдает эту традицию, что стала менее распространенной из-за предписанных компаниями часов обеда, долгих поездок на работу в Мехико и требований, предъявляемых к работникам ферм и фабрик, которые находятся далеко от своих домов?       Ему просто хочется вернуться домой. В то время, когда он ещё не познал этот жестокий мир. Когда ещё был жив его брат, которого Lugartenientes приняли за сокола одного из своих конкурентов. Когда он сам не избрал путь мести и справедливости.       Однако теперь Чимина ждёт путь в иной мир в то время как другие духи, наоборот, возвращаются к живым. Только с кем?       — Со мной, милый сеньор, — от игривого голоса над ухом он испуганно вздрагивает и стремительно оборачивается.       В этот момент налетает прохладный ветер, растрепавший тотчас гирлянды из цветной резной бумаги papel picado, что украшают алтари, и взвихряет в воздух яркие лепестки. Они проносятся огоньками мимо крепко сложенной фигуры, от которой исходит слабое мистическое сияние. И Чимин, покраснев, поспешно отводит взгляд, потому что этот fresco голый! То есть, до пояса голый, дальше-то у него темные брюки с золотистой вышивкой по бокам. Но кто так ходит и смущает своей накачанной грудью бедного впечатлительного гея?       — Ты бесстыдник! — прямо говорит, что думает, Чимин.       — Que onda, wey? — настигает «бедного впечатлительного гея» томный вопрос, с которым не впечатленный замечанием проводник подходит к нему и трепетно подцепляет подбородок, поднимая его.       Чимин настолько заворожен его чернильными глазами, его пронзительным взглядом, с которым он вперивается в его пылающее от смущения лицо, что не сразу находится с ответом на «Как дела, приятель?». Но когда всё же отвечает, проводник убирает руки.       — О, замечательно, амиго! Только что втрескался в незнакомца. Это ты, кстати, — посылает он воздушный поцелуй ошарашенному проводнику душ.       — Просто отлично, — с трудом выдыхает тот. — Chido, — улыбается он, сверкнув белыми зубами.       И. Просто. Отходит. Чимин сверлит его широкую спину непонимающим взглядом, пока проводник осматривает алтарь, над которым всё ещё поют мариачи, хотя родители уже ушли.       — Могила может рассказать историю, — откашливается он и начинает говорить, не оборачиваясь и играясь, как кот, с разноцветными гирляндами, — о том, кем был умерший, что любил, какие увлечения имел. Так любой, кто посетит кладбище, узнает, какой человек похоронен под тем или иным алтарём. Так кем же был ты, Пак Чимин? — поворачивается к убитому проводник, склоняя голову на бок задумчиво.       Тот косит взгляд на собственный алтарь, где в огненных цветах утоплен смартфон. Высеченные линии, складывающиеся в общую картину, напоминающую пост в фэйсбуке, фантомно жгут пальцы. Чимин прямодушно рассказывает:       — Из ружья без пули не убить косули, как говорил мой младший брат, когда, задрав нос, кичился молниеносной победой над врагом в режиме совместной игры, в то время как я только-только добивал первого.       Краем глаза он замечает, как губы проводника едва ли не изгибаются в улыбке.       — Я просто был слишком стар для такого подросткового занятия, — отвлекается он на откровенный комментарий, сощурив угрожающе глаза. Снова чувствует досаду, как если бы нашел в сочном, кисло-сладком яблоке гусеницу.       Психопомп понятливо кивает, и Чимин спокойно продолжает:       — Так вот. Моя «пуля» состояла из букв, которые складывались в откровенные слова о криминальной обстановке в городе и выражение поддержки противоборствующим наркобарону властям. Это, собственно говоря, и дало повод местному наркокартелю убрать меня. Я слишком прямодушный для них, — пожимает он плечами. — И они даже не постарались выдать мою смерть за несчастный случай, представляешь?! — искренне возмущается Чимин и усмехается: — Да только я не был съеденным хлебом. Страховка моей жизни обеспечит родителей, — тут он взволнованно откидывает челку и хрипит, — разбитых смертью и второго сына. Они не в состоянии, чтобы в эти праздничные дни радоваться: пусть душа младшего сына воссоединится с ними, но — старшего уйдёт туда, где нет никаких тревог.       Чимин замолкает, с трудом избавляясь от вставшего в горле комка. И слово берёт психопомп:       — Ты оставляешь их с надеждой, что родители, назначенные тобой бенефициары, получат единовременную выплату — пособие в связи с твоей смертью. И этого хватит, чтобы выбраться из оплетенного паутиной наркодилеров города, что ты так отчаянно пытался спасти. — Проводник ухмыляется: — Не зря же ты регулярно выплачивал страховые взносы.       — Не зря, — кивает Чимин и делится откровением: — И хоть я и погиб, но верю, что стал примером для подражания и символом надежды для многих людей. И кто-то добьется большего.       — Но ты сможешь увидеть возможные изменения лишь через год, — и то, если мы пройдём все испытания в Миктлане, — в задумчивости психопомп потирает подбородок. Наконец он изрекает высокопарно, хитро подмигнув Чимину: — Всему приходит конец. И каждая свинья получит свой Сан Мартин.       — Во-первых, это смущает, — прямодушно отвечает он. — Во-вторых, надеюсь, ты прав, но я в этом всё же сомневаюсь.       Психопомп молчит, сморщив нос, а после поспешно встаёт в позу, словно вспоминает что-то важное.       — Неделю назад нашли обезглавленный труп 25-летнего Пак Чимина, — говорит он строго и бесстрастно, словно зачитывает информацию по новостям.       В это время душа названного переводит взор, до размытия картинки глядя на оранжевые лепестки, что украшают его алтарь.       — Мужчина не работал в полиции, но в соцсетях много писал о криминальной обстановке в городе, выражая поддержку властям. Активность Чимина не понравилась представителям местного наркокартеля. Несмотря на то, что в интернете он использовал псевдоним, его вычислили и жестоко убили, оставив записку, в которой было обещание поступать так со всеми, кто пойдет против группировки. Такой человек как ты, — его голос теплеет, и Чимин, посмотрев на него, видит, что он улыбается с гордостью, — смелый, не боящийся открыто говорить о проблемах, несмотря на угрозы со стороны криминальных группировок, честный и справедливый, а ещё неизменно верящий в лучшее будущее, для наступления которого необходимо лишь приложить усилия, — для наркобарона как мелкие, острые, с зазубренными краями глохидии в пальцах. И ты мне нравишься.       Выгнув бровь, Чимин просто делится чувствами:       — Ты мне тоже. Я же говорил об этом прямо.       Психопомп задыхается от чужой откровенности. Сделав на собой усилие, он продолжает как ни в чём не бывало:       — Можешь звать меня Ксоло, я — твой проводник в Миктлан. И наше путешествие начинается здесь и сейчас, милый сеньор, — закончив свою речь, проводник протягивает руку, которую Чимин с готовностью берёт, и ведёт его по появившейся из ниоткуда тропе из цветов смерти.       Ярко-оранжевые бархатцы приятно золотятся в наступившем вмиг промозглом сумраке с густым молочным, как орчата, туманом. Осыпавшиеся махровые лепестки невесомо парят по края тропы. Чимин восхищенно взирает на всё это, ощущая крепкую хватку прохладной ладони и немного смущаясь вызванное этим, казалось бы, простым действием тянущего ощущения в животе.       — Chido, fresco.

      

❀❀❀

      Как улитка ползет, ползет и вверх вылезает, так и проложенная в сумраке тропа ведёт их всё дальше вниз, к склонам, поросшими почти непроходимыми джунглями.       Они останавливаются передохнуть у первого попавшегося на пути небольшого, искривленного деревца крупнолистной махагони, с ветвей которой свисают цилиндрические бирюзово-зеленые стебли-плети листового кактуса. Чимин плюхается устало на устланную кроваво-красными перистые листьями землю, откидываясь на изборозженный тёмный ствол махагони. Ксоло же поднимает один листик и, прислонившись к красному дереву, задумчиво крутит его в руках, пока Чимин, запрокинув голову и вдохнув влажный воздух, впервые задумывается об испытаниях, что им предстоят в Миктлане. И первое из них, насколько он знает, — пересечение горного хребта, где горы врезаются друг в друга.       — Я не гожусь для треккинга… — вырывается у него, когда он смотрит обреченно на громаду, возвышающуюся над джунглями.       Ксоло присаживается рядом, ободряюще сжимает его ладонь в своей и хитро подмигивает, когда Чимин прищуривается, поворачивая голову.       — Я буду рядом, — обещает психопомп.       — Chido, — ровным голосом оповещает Чимин, не слыша себя из-за лихорадочно затарабанившего сердца. Признаётся: — У меня от тебя тахикардия начинается.       Ксоло зависает с широко раскрытыми глазами и едва ли не пробивает землю челюсть.       — У тебя такая гладкая кожа, — выдает Ксоло, отойдя от шока и перейдя к действиям: он гладит большим пальцем внешнюю часть ладони Чимина.       У бедной умершей души возникает только один вопрос: разве он недостаточно мёртв, что его чувства так испытывают?       — Прямо как кора молодых махагони, — продолжает Ксоло глубоким голосом, переплетая пальцы с задыхающимся от нахлынувших чувств Чимином и потянув его кисть к своим губам, алым как осыпающиеся листья.       — Это уж слишком для меня. — Чимин хмурится, а после подрывается, вырвав свою руку, и ошалевшим голосом выкрикивает: — Пора! Да! В путь! — рванув в джунгли под незлобный смешок Ксоло:       — Вот и отдохнули.       Чимин клянёт остаточные эффекты, которые сохраняются в течение определённого времени после прекращения жизни! У него всё лицо горит, а пальцы дрожат. Перед глазами плывёт, размывается: и типы с словно танцующими ветвями, усеянными плотно ярко-желтыми цветами, и розетки бромелии с плотными зубчатыми листьями бело-серебристого оттенка на стволе не сильно высокого плакучего кедра Геа с укороченной голубовато-зеленой хвоей, и опахала папоротников под ногами, переплетающиеся лианы, усеивающего стволы попавшихся деревьев мха, лишайников и орхидей.       Останавливается он с криком, потому что запутывается и борется в свешивавшихся с деревьев лианах. Наконец-то выбравшись, Чимин понимает с ужасом, полоснувшим сердце, что потерялся. Похожие эмоции он испытывал, когда его убивали; тогда к Чимину и пришло осознание, что не такой уж и смельчак, которым себя мнил. Так стручковидный сладкий перец, который маскируется под острый.       — Ксоло?..       — Я тут, милый сеньор, — отзывается проводник из-за спины, которую мурашит от одного лишь спокойного голоса, в котором слышится затаенная улыбка-карамель. Чимину почему-то сразу представляется она.       — Это хорошо.       Он облегченно выдыхает: чувство безопасности наваливается на Чимина — до сих пор взвинченного — и плотным одеялом укутывает, убаюкивая. Ватные ноги подкашиваются — он падает прямо в заботливо распахнутые объятия Ксоло. Это ощущается как горячее подслащенное молоко при простуде: так сладко и тепло.       Чимин погружается в сон, который запоминается лишь смутными образами окровавленного солнца.       Пробуждается он сперва лениво, не осознавая ещё себя на руках бредущего степенно по тропе, проложенной по россыпи крупных каменных обломков, Ксоло. Одним прищуренным глазком осматривается вокруг: влажные джунгли закончились, золотисто сияют бархатцы, усыпанные по каменистому гребню по направлению вверх, где пустынно…       Остатки сна тают, как сахарная вата во рту. Чимин даже дергается, забываясь.       — Тише-тише. Всё хорошо, милый сеньор, — успокаивает его Ксоло.       — Какое «всё хорошо»?! — искренне не понимает Чимин, возмущаясь. — Посмотри на эту каменную громаду над самой вершиной! Она так низко висит, что я сомневаюсь, что тропа там не оборвалась. Нам точно туда? — опасливо поеживается он. Ему кисло от этого, словно он откусил кусок от зелёного яблока.       Горячее дыхание Ксоло касается его ушной раковины. Сладостью растекается кислинка от оказавшим принадлежащим к определенному сорту яблока.       — Да, но не волнуйся. Я не позволю им тебе навредить.       На прямодушном лице Чимина появляется нерешительная улыбка, отражающая смесь радости и волнения. Каждое слово Ксоло, каждый жест его защитника вызывают такой восторг и волну тепла, что заполняет сердце, как сливочный крем — кондитерский мешок.       — Страху в глаза гляди, не смигни, а смигнешь — пропадешь, — вспоминает Чимин. Брат любил эту поговорку, и он взял её на заметку. Он не боится какую-то гору. — Вперед. Я верю тебе.       Ксоло довольно улыбается.       — Как скажешь.       Он ставит (нехотя, вообще-то!) Чимина на ноги, вместо этого беря его под руку.       Чимин же пытается не обращать внимания на мелькнувшее сожаление по поводу того, что его не несут на руках больше. Он должен довольствоваться и малым. Но мало ли из-за чего сожаление… Может быть, ему не хочется ноги ломать, взбираясь по скоплениям щебня и каменных остроугольных глыб?       Умерший и призрачный защитник рука об руку наконец подходят к горе, которая нависает над ними, грозя раздавить.       Запрокив голову, Чимин буквально может рассмотреть маленькие чёрные вкрапления в свисающей громадине из белого гранита, что едва ли не касается его носа. Ему ещё повезло, а вот Ксоло наверняка придется идти с наклоненной в бок головой.       — Мне жаль тебя.       Ксоло бросает вопросительный взгляд на него. Чимин объясняет, и проводник хихикает, отвечая:       — Как мило с твоей стороны. Но мне придётся потерпеть.       — Хочешь: я сделаю массаж, когда у тебя заболит шея? — предлагает Чимин, смущая Ксоло, когда это он должен смущать его!       — Хорошо, милый сеньор, — безнадежно кивает защитник и предупреждает, вытягивая перед собой руку: — Я пойду первым, ты следом за мной.       Чимин кивает, не возражая, и с интересом взирает на то, как по крупице собираются в одно порхающие по тропе пламенные лепестки и материализуются в палицу макуауитляс с вараразмером. Ксоло привычно сжимает её в ладони, пока Чимин с открытым ртом зависает на нём. Он вертит её, разминается. Свистит палица, когда защитник размахивается. Блестят маняще пластины-шипы из обсидиана — смертоносная мощь макуауитля.       — Какой же поразительной силы удар может быть нанёсен этой палицей! — восхищается вслух Чимин, не видя в этом ничего страшного. А у Ксоло тем временем рдеют щёки.       По форме оружие проводника напоминает Чимину короткое плоское весло, с обеих сторон которого вытачивался длинный желоб. В него-то и вставлялись шипы. По преданию сильный индеец мог перерубить ногу и даже шею лошади одним ударом макуауитля! Чимин сразу же задумывается и спрашивается Ксоло: может ли он так?       — Хм, наверное, да, — не дожидается ответа. И задумчиво произносит: — Достаточно взглянуть на твою широкую накачанную спину — всё ещё смущающе голую, кстати! — и мощную грудную клетку, и мускулистые руки…       — Хочешь потрогать? — с лукавой улыбочкой предлагает проводник. Он в предвкушении, наконец-то подловит его, как раньше, когда К… смущался от каждого неоднозначного слова, до неузнаваемости меняясь в постели.       — Да! — взвивается Чимин радостно. Неужели он заметил, на что Чимин обращал внимание всю дорогу?       Ксоло заметно сникает.       У Чимина сердце — недостаточно мёртвое, видимо, — сжимается. Неужели ему неприятны его касания?       — Я обидел тебя? — прямо спрашивает Чимин.       Ксоло тушуется, закусив губы. Сказать правду о том, что он его всего лишь дразнит? Нет, он не признается, нужно предпринять что-то другое.       В итоге защитник хитро подмигивает и говорит:       — Я просто боюсь, что ты поранишься о шипы, — и неловко смеётся, подняв руку и почесав горячую от смущения шею.       — А-а-а, — тянет понятливо Чимин. — А я-то думал, ты предлагал мне потрогать своё шикарное тело, — огорчается он.       Ксоло пораженно прикрывает рукой пылающее лицо. Его губы дрожат, когда он выдыхает:       — Ты можешь.       — Chi…       Чимин не договаривает. И что самое досадное и обидное — не успевает даже пальчиком прикоснуться к нему! Потому что огромная скользящая по граниту туша набрасывается на Ксоло.       Чимин успевает выкрикнуть его имя испуганно и запутаться в собственных ногах. Падает на колени прямиком на глыбы и вытянутые руки, поднимает голову и замечает с ужасом, что Ксоло в западне: гигантская змея окольцевывает его голую накачанную грудь, сжимает всё сильнее, словно хочет сломать рёбра; Ксоло же болезненно морщится, напрягает мышцы на руках, пытаясь выбраться, разорвать оковы, но ничего не получается, а палица, способная помочь защитнику, отброшена, валяясь беспечно в стороне, близкой к самому Чимину.       Неоконченная ысль проносится молнией: «Может ли он?..»       Меньше слов, больше дел!       — Пора брать быка за рога, — поднимаясь на локтях, Чимин отталкивается от каменной реки ногами и бросается за палицей.       Ветер свистит в ушах, в груди бешено пульсирует, во рту пересыхает от волнения, ноги гудят, неся его к цели. Он вытягивает руку, в сердцах желая поскорее схватить рукоять макуауитля, — и палица с почти сплошными обсидиановыми лезвиями по бокам притягивается прямиком в его ладонь. Гудит, нагревая кожу, тяжелая рукоять, что чуть ли не тянет в начале Чимина к каменным глыбам.       «Из камня она что ли сделана», — натужно ворчит он.       А после словно привыкает. Держится уверенее. Поворачивается и с невольно вырвавшимся боевым кличем несется с палицей наперевес к хладнокровному врагу.       Змея, готовая позавтракать обездвиженным защитником, отвлекается от своего занимательного занятия. Вальяжно приближает голову к Чимину, нисколько не боится крикливого маленького человечка, и сверкает на него свои мутновато-зеленые глаза с расширенным вертикальным зрачком. Устрашает, плавно скользя чешуей по граниту из стороны в сторону. Она словно заставляет его остановиться и сдаться, позволив ей заглотить его без каких-либо усилий; тогда другую добычу можно утащить в пещеру.       Но Чимина ведёт страх не перед ней, а за Ксоло.       Он размахивается макуауитлем, и шипы, настолько плотно прилегающие друг к другу, что составляют практически сплошное лезвие, рвут чешую гадины под мордой. Та шипит, падает с горы и отпускает Ксоло, попутно отбросив хвостом Чимина. Он успевает только моргнуть — и уже оказывается распластанным на глыбах где-то в лиге от места бойни. И только тогда понимает, что совсем не чувствует боли, оглядывает себя мельком — даже ран нет, только каменная крошка на джинсах и белой футболке, поверх которой светлая куртка. Получается, его нельзя ранить, но её…       — Chido, — ухмыляясь, он поднимается на ноги с желанием расквитаться с огромной гадиной, но опаздывает.       Защитник сидит на окровавленной безголовой тушей и чистит макуауитль от застрявшего между пластин мяса. Когда Чимин подходит к нему, он с плутовской улыбкой поднимает взгляд, мигом позабыв про чистку, и будничным голосом возвещает:       — Ты, кстати, прошел первое испытание: охраняемая проводником душа не должна бросать его.       «Не зря говорят: вверяйся, но оглядывайся, — думает помрачневший Чимин. — Внешний вид обманчив, а новый друг ненадежен».       — Ни за что, — добавляет Ксоло серьёзно, делая акцент на каждом слове, а после возвращается к палице.       И не говорит то, что набатом бьет в голове: «Я должен хранить тебя, как зеницу ока; в тени крыл моих укрыть тебя».       Не смеет.       Не время.       К… Он осекается. То есть, Чимин должен сам найти свой путь.       А Чимин размышляет вслух, причиняя боль Ксоло каждым словом:       — Что бы было со мной, если бы я, испугавшись, сбежал? Может быть, я потерялся бы, сбивший с пути, освещенной бархатцами? Не смог найти в тьме тропу? И не смог бы навестить семью? Никогда? Я бы исчез насовсем?       На его языке словно пепел оседает. Чимин тяжело вздыхает, рассказывая правдиво о своих переживаниях, чего не можеть сделать сейчас Ксоло, хотя признание так и рвётся:       — Я знал, что любовь слепа и безрассудна. Отныне я должен быть осторожнее. Не стоило слишком привязываться к непонятно кому. Но если бы жабы имели хвосты, жаб бы не было, — если бы я не совершал ошибок, не имел бы опыта. Но этот опыт как горький привкус во рту.       — Это всё? — проводник хмуро смотрит на свои сандалии.       Чимин — на свои пыльные кожаные туфли с каблуком, делающим его чуть выше.       — Ну en plan, да.       — Мы можем продолжить путь?       Если бы только безучастно кивнувший Чимин мельком глянул на Ксоло, то смог бы увидеть, прочитать в его чернильных глазах, как ему больно от его и собственных слов.       Разбито улыбнувшись, Ксоло вздыхает и берёт себя в руки. Исчезает палица, как надежда возродить их отношения. Он поднимается и прежним веселым голосом восклицает:       — Тогда вперёд!       Дальнейшее путешествие под нависающей горой, в тесном en plan тоннеле с осыпающимися камнями проходит молчаливо. Чимин смотрит только себе под ноги, отвлекается от разбитого, как пиньята, сердца разглядыванием махровых лепестков, что указывают им путь. Ксоло идёт впереди размашистым, чеканным шагом. Будто деревянный этот fresco: голая спина, на которой замысловатые блики от сияющих цветов играют в рарахипари, напряжена.       — Ну и mentecatо, — обиженно шепчет Чимин, продолжая перебираться через каменную реку, что «течет» и под летающей громадой.       Не ощущая хода времени, Чимин не может определить, сколько они бредут. Ему кажется, что время здесь не такое, как… в мире живых, к которому он уже не принадлежит. Душа ещё не забыла физических реакций тела и привычных вещей, но не стоит обманываться. Он мёртв и не знает, что точно ждёт его в итоге — если пройдёт все испытаний — в Миктлане. Может быть, всё совсем не так, как рассказывают живые?..       Он не понимает, когда вырубается.       Зато осознает, что это сон, когда видит перед собой Ксоло.       Совершенно распутный, растрепанный и тяжело дышащий, в одной лишь набедренной повязке маштлатль, свисающие концы которой отделаны бахромой, он сидит на ложе из расписного пестрого плаща, накинутого на тропе из цветов смерти.       А К… — на нём.       С ухмылкой на губах он ëрзает по бугорку, оттопыривающему ткань маштлатля. Упивается задушенным стоном Ксоло и зажмуренными в удовольствии глазами. Внутренности словно обжигает перцем, подталкивая сделать что-то неразумное. Выпить воды, например. Или сжать эрекцию Ксоло через чернильную ткань.       — Ах-х! ¡A huevo! — шипит он.       К… взрагивает от того, как крупно трясется Ксоло. Как кусает губы, потому что не желает гордый Драгоценный Близнец умолять о пощаде. Но и К… не сдается.       Он расслабляет ладонь вместе с жалобным всхлипом Ксоло и с ним же ведет пальцами к обёрнутой вокруг талии повязки, которую пропустили между ног и завязали спереди. Борется с тугим углом, злится, но всё же побеждает. Разматывает ткань и освобождает налитый кровью член, сочащийся смазкой — жёлтой в свете бархатцев.       — Ты уже готов, — хмыкает весело, пока Ксоло проглатывает стон.       К… уже собирается дотронуться до смазки, растереть её большим пальцем, как слышит отдаленный тревожный голос, зовущий его:       — Чимин! Просыпайся, ну же!       Резко открывая глаза, Чимин пристально взирает на него, нисколько не смущаясь Ксоло.       «Что наяву мнится, то ночью снится», — хмыкает его внутренний голос, пока проводник опускает его на землю.       Он нес его весь путь…              Чимин должен признаться самому себе. Если бы он сказал «Me vale madre», это была бы наглая ложь. Это несправедливо, а он не выносит несправедливость. Хочет честно признаться, что видел и что чувствовал во сне, но отвлекается на происходящее в реальности. А там…       Поле с гигантскими колоннами кактусов карнегий, разветвлённых наподобие канделябра, расстилается перед ними. Кое-где островки кустарников гомфокарпус с одним стволом, от которого ветви отходят под небольшим углом. К их стеблях, желтовато-зеленым и полым внутри, крепятся вздутые, похожие на полупрозрачные зеленоватые пузыри, плоды. Зеленые листья над ними, супротивные узкие и длинные с заостренными кончиками, словно зонтик в коктейле. А где-то синеет тибухина — высокий кустарник с крупными листьями и нежнымт, бархатистыми цветками с пятью лепестками ярких оттенков синего, лилового, фиолетового, розового, распускающихся на концах побегов и полностью покрывающих растения.       И все лепестки, как коса Смерти, пожинает ветер, что царапает кожу сквозь одежду словно заточенные до остра ножи.       Вот тогда к нему и приходит боль.       Мелкие порезы кровоточат, прибавляются до ужаса быстро новые. Чимин закусывает губы до крови и сам себя обнимает окровавленными руками, по которым струятся живо ручейки. Словно алыми ягодами усеивается тропа после их брызг. Он взирает на неё через туманную пелену перед глазами. И дрожит от обжигающего холода. Дрожащими же губами и пытается позвать на помощь своего защитника:       — К-с-со-ло-о-о…       Морозно стучат друг о друга зубы. Внутри носа как будто образовывается лёд, забивая ноздри холодом. Щеки до шелудивой красноты щипает своими цепкими пальцами мороз. Кровь застывает внутри, снаружи покрывает твёрдой коркой тропу, которая трескается после переминания Чимина с ног на ноги. Но от холода не спастись. Он словно замерзает изнутри…       И начинает слышать далёкие-далëкие голоса. Прислушивается — и понимает, что один из них его. Осознает, что он сам разговаривает с Ксоло. С тем Ксоло из сна.       — Я обещаю в тени крыл моих укрыть тебя, — в глубоком голосе молодого темноволосого божества звучит улыбка.       Он сидит на подстилке из лепестков, перевернув расписаный многоцветными узорами плащ тильматли, завязанный узлом на груди, так, чтобы он оказался спереди и закрывал тело и ноги. В чернильных глазах из-под обстриженной челки пляшут озорные искры в свете парящих махровых лепестков цветов смерти, в ушах блестят серьги-ракушки. Их ему подарил его он сам, его близнец по имени Кецалькоатль — бог жизни, света, мудрости, плодородия и знаний, покровитель ветров и один из владык Ильуикатль-Тетеокан на Западе — Неба, которое является обителью богов, где они остаются и проецируют себя в другие места, где принимают лица и где надевают маски, чтобы стать другими, оставаясь при этом самими собой.       — Мой Драгоценный Близнец! — посмеивается Кетцаль смущенно, сотрясаясь всем телом — стройным, как камыш, и тонким, как крепкий тростник, хорошо сложенным так, что колыхается на венец из перьев розовой колпицы, над которыми развеваются длинные зелёные перья кетцаля.       — Что?! — слышит он искренне-лукавое восклицание Ксоло и зачесывает пальцами черные пряди назад, выдавая своё волнение.       А после Кетцаль озорно толкает его плечом, скрытым под плащом с многоцветной мозаикой из перьев, украшенной также золотом и драгоценными камнями. Слышит хитрый смешок Ксоло, как будто он снова повелся на его хитрость. Сам не сдерживает улыбки, укладывая голову на его плечо.       Ксоло подхватывает, озорничая, пальцами висящий на шее Кетцаля эхекайлакакозкатль — ожерелье из закрученного спиралью драгоценного каменя ветра, что носит на шее. Подобная ракушка есть и у Ксоло.       Кетцаль счастливо улыбается, закрывая глаза. Их связь так сильна и крепка.       Они доказали связь, справившись с заданием Миктлантекутли играть на данной им раковине без отверстий, обойдя четыре раза вокруг его владений. Тогда Кетцалькоатль позвал червей, они сделали дырки, в которые затем вошли пчёлы и шершни, и она зазвучала. Но все их старания в последствии рухнули в подлую яму, устроенную слугами владыки, чтобы не дать Кецалькоатлю унести ценные кости. Он упал в яму, и некоторые кости сломались, потому-то все люди рождаются разных размеров.       И никакое расстояние не разделит их. Ксоло не может посетить его владения, но сам Кетцаль ведь может спускаться в Миктлан по старой памяти.       Он открывает глаза.       Вспыхнувший словно костер вихрь бархатцев перед ним напонимает ему, что он так же бессилен, как ведомые ветром цветы. Кетцаль наслаждается их горько-терпким запахом, которым они вместе с Ксоло пропахли после утех, и вздыхает тяжело, предчувствуя дальнейшие яростные протесты:       — Ты не сможешь прятать меня вечно.       Как только он произносит это, зрение затуманивается и голова кружится. А он так и не услышал ответ.       — Чимин! — громкий, полный тревоги голос, что звучит совсем близко, Ксоло врывается в его сознание.       Чимин поднимает ставшие невыносимо тяжёлые веки и сквозь пелену видит перед собой окровавленное лицо проводника.       — Ч-что случилось?! — пытается подняться, но Ксоло, нависающий над ним, шипит опасливо:       — Не дергайся!       И в тот же миг свистят в воздухе острые обсидиановые лезвия и с грохотом катятся по полю огромные валуны, оставляя после себя разрушенные колонны кактусов и растоптанные цветы. Но их не касаются, проносясь долгое время поверх их ямы.       Так к Чимину успевает вернуться и зрение, и голова перестает так безжалостно болеть, и слух не режет, когда, расслабившись наконец-то, Ксоло довольно оскабливается:       — Я успел спрятать нас, милый сеньор, — он поднимается и подаёт руку Чимину, который быстро её хватает и встаёт на ноги, — но теперь нам придется поторопиться и пройти поле, пока ветер не переменился.       Чимин понятливо кивает, и рука об руку они спешат к краюшку горизонта, освещенного там, где его касается светящаяся тропа.       В течение этого времени, — на самом деле он не знает сколько длился их путь: час, день или многие месяцы? — пока он механически переставляет ноги, в его памяти взрываются хлопками попкорна воспоминания о снах, становясь всё громче и громче. Он словно был собой и другим… существом одновременно. И с Ксоло… они явно были близки. Кроме того, что они называются близнецами, значит пришедшими в этот мир вместе, оба психопомпы — боги-проводники душ, в обязанности которых входит сопровождение недавно умерших душ с Земли в загробную жизнь.       Чимин напрягает память, но не вспоминает ничего толкового о Кецалькоатле, как будто его никогда и не существовало. Он может лишь отследить происхождение имени Кетцалькоатль. Стоит лишь взглянуть на великолепных кетцалей, а «коатль» означает «змея» на науатль». Так получается «Кетцаль-Змей» или «Пернатый Змей».       Откидывая волосы свободной рукой, Чимин косится на Ксоло. Подозревает, что он…       — Ты точно что-то знаешь, — сощуривает подозрительно глаза на ошеломленный взгляд Ксоло. И впервые замечает ту самую ракушку, качающуюся на нити при каждом его шаге!       Во сне Чимин почему-то знал, что так называемый закрученный по спирали драгоценный камень ветра был сделал по подобию… его собственного эхекайлакакозкатля.       Тот талисман представлял собой разрезанную в поперечном сечении раковину, которую носили как ожерелье правители. Раковину, которую дал им Миктлантекухтли, Владыка подземного мира, когда Кецалькоатля пытался возродить вымершее после наводнения человечество, использовав древние кости из Миктлана, созданного в том числе Кетцалькоатлем из хвоста морского чудовища Тлальтекухтли, тогда как Тринадцать небес созданы из её крокодильей головы.       Что же тогда с ним случилось? Почему он — один из создателей Тринадцати Небес — исчез из памяти человечества, тогда как все другие божества остались?       От столь сложных вопросов у него начинается мигрень. Боль палицей целится прямо в наивысшую концентрацию болевых рецепторов — в надкостницы для внутренней мозговой поверхности костей черепа. Перед глазами сверкают линии, складывающиеся в спирали, конечности слабеют. И хочется просто «проспать» мигрень прямо среди цветов смерти. Но он упорно хочет добраться до правды.       — Что ты скрываешь от меня?       Но Ксоло непоколебим.       — Ты сам должен найти ответ.       Чимину остаётся лишь послушно следовать за ушедшим вперёд Ксоло, чтобы в конце концов добраться до горизонта, где перед ними открывается вид на восемь пустынь и восемь горных пиков.       Он нахлябывается так, что снова перестает быть Чимином и становится Кетцалькоатлем.              Когда он видит глазницы, зияющие черные пустоты, печаль тут же окутывает его сердце, как шоколадный соус — сопапийяс. Она же поступает в правое предсердие с кровью из венозных сосудов, сносит прочь легочный и трехстворчатый клапаны, переполняет правый желудочек и хлынет в легочный ствол, надрывая дыхание. Она же находит тонкое место в стенке достаточно сильного, чтобы вытолкнуть кровь в большой круг кровообращения для всего организма, левого желудочка, что приблизительно в три раза толще, чем стенка правого желудочка, и по артериям одолевает всего Кетцалькоатля.       Ксоло смотрит на него бездонным, как ночное небо без звезд, полным таинственного мрака взглядом. И улыбается проклятый лукавец как обычно: плутовато, подразнивая и подтрунивая над доверчивым Драгоценным Близнецом, обнаживши выступают передние зубы, как у кроликов.       Хоть Ксоло и бесконечно фурчал на это неуместное сравнение, — ведь он ни разу не накролился и уж тем более не входил в число Сенцон Тоточтин — «400 кроликов», распутствующих и пьянствующих божеств! — Кетцалькоатль пигалил ему, как безотвязная пигалица кигиканьем.       Отныне же это воспоминание тяжелее рукояти для макуауитля.       — Вот зачем ты кандрычишься? — несчастно выпрашивает Кетцалькоатль.       Это морит его, а каждая улыбка Ксоло впивается в переполненное печалью сердце пучками тонких колючек глохидий. Это брыдкое чувство у него с тех пор, как Ксоло выплакал себе глаза, узнав, что боги решили пожертвовать Кетцалькоатлем после создания неподвижного Солнца. Как бог жизни он не мог отказался от этого жертвоприношения.       Ксолотль, однако, не желал, чтобы его Драгоценный Близнец умирал, чтобы запустить движение нового Солнца. Он вызвал на бой бога ветра Эхекатля, который охотился на Кетцаля и схитрил. Ксолотль попеременно превращался в молодое растение кукурузы, в двойное растение магуи и в земноводного животного.       Кетцалькоатль устал молиться матери, чтобы Эхекатлю не удалось найти и убить Ксолотля.       Он решился совершить то, что должно было случиться давно. Тогда Ксоло оставят в покое.       …Погруженный в себя, Чимин не замечает, как пересекает восемь пустынь и поднимается на восемь горных пиков. Пробуждается он от того, что ступает в темную реку.       Неожиданное и резкое изменение вызывает у него недоумение. Холод успевает пробежаться по коже, облепив плотной намокшей джинсой ноги, хоть Чимин и отскакивает назад, шлепнув полными жидкости кроссовками по каменистому берегу.       — Что такое? — досадливо восклицает он, с возмущением поворачиваясь на Ксоло, мол, не мог предупредить что ли?       А Ксоло-то нет рядом.       Ужас смешивается с любопытством.       — Куда он пропал? — шепчет испуганно Чимин, оглядываясь по сторонам.       И только теперь замечает кровавые отпечатки своих ног. На подрагивающих ногах он приближается к насыщенной тёмной жидкости.       — Кровавая река, — вырывается у него прерывистое.       Чикунауапан — это место девяти рек. В этом месте, по всей видимости, стекались все реки Миктлана, и здесь был конечный пункт путешествия человека после смерти.       Каждый шаг вперед кажется ему тяжелым, как будто движение замедляется под весом воды, впитавшейся в обувь.       — Ксоло! — зовёт Чимин по пути, но слышит лишь отзывающее промозглое эхо:       — Ксо-о-ло-о-о! Ксо-о-ло-о-о!       Чимин зачесывает волосы назад и закусывает губы опасливо. Так и ступает в воду, дрожа от холода. Всё глубже и глубже, пока она не достает ему до подбородка. Тогда он отталкивается от берега и плывет на алые точки, светящиеся на том берегу.       Чуаствует, как что-то внутри него тянет его туда.       Указывает путь к Ксоло.       — Ксоло! — зовёт он в забытьи в пустоту.       Чимин уже настолько устал после всех испытаний, что всё, что ему остаётся — это размышлять о всех своих решениях и деяниях в жизни, плохих и хороших.       «И всё же я правильно поступил, помогая власти в борьбе с преступностью».       Он замечает, что с того берега красный свет приближается, очерчивает формы плывущей навстречу мексиканской голой собаки с рубиновыми глазами. И налегает сильнее. Его душа достаточно сильная, чтобы остановиться на полпути. Но всё же, когда Ксолоитцкуинтли осторожно подбирает его, Чимин выдыхает, ведь это тяжелое бремя разделяет с ним Ксоло. Он узнаёт его форму.       Вместе они плывут к берегу.       Вместе восходят на него.       В этот момент душа, оставшаяся без тела и бренности мира живых, осознавшая всю прожитую жизнь, и становится единым со всем, что есть здесь, в Миктлане. Теперь она перестаёт страдать и входит в царство Миктлан, чтобы остаться здесь навсегда.       Теперь Чимин осознаёт свою сущность окончательно.       — Я буду amar hasta el último suspiro, hasta el último latido del corazón, — шепчет хрипло Ксоло Чимину на ухо, обнимая его сильно-сильно.       Чимин — возродившийся Кетцалькоатль — сквозь намокшую джинсовую куртку чувствует горячие слёзы возлюбленного на своем плече. Он поднимает лучистый счастьем взгляд.       — Я люблю тебя вдвойне, —улыбается, хитро подмигнув давшему волю чувствам Ксоло, что не перестаёт говорить, что любит его, что надеялся, хоть и ждал так долго, его возвращения. — А теперь no llores porque se terminó, sonríe porque sucedió.