Огонь маяка

Мальчишки часто влюбляются в старших по званию — в капитанов, полковников и генералов, в шаутбенахтов и адмиралов. Влюбляются по-детски наивно и чисто, даже не называя это любовью и уж тем более не связывая это чувство с телесной близостью. А если и связывают, то только в несмелых мечтах. Легко влюбиться в того, кто кажется самым сильным, самым отважным, самым мудрым, самым благородным, в того, кто кажется почти богом. Олаф Кальдмеер знает это по себе. Понимание того, что тот, кто выше тебя по званию, всего лишь человек, приходит много позже. И чаще всего это разочаровывает, а еще большее восхищение. Но влюбленность, яркая, мальчишеская, так и не реализованная, а подчас и не осознанная, уходит. И это правильно. И влюбленность, имеющая мало общего с любовью, и ее уход — правильно. Чего на свете быть не должно, так это мальчишек, влюбившихся в своих врагов. Не в соперников-ровесников, не в тех, кто кажется врагом, а в настоящих, в тех, с кем сталкиваешься в бою, в тех, кто не пощадит тебя в схватке, в тех, кого и рад бы назвать другом, но не можешь, потому что долг велит иное. В них мальчишкам  влюбляться не стоит. Это прерогатива взрослых. И потому Олаф Кальдмеер не сразу понимает, что происходит. Потому он поначалу не видит, каким взглядом смотрит на него адъютант Первого адмирала Талига. Не осознает причины многочисленных вопросов. Не замечает легких, словно бы случайных прикосновений. Не понимает, зачем на самом деле приходит этот красивый южный мальчик. А когда понимает, становится уже поздно. Все начинается так просто и невинно. С вопроса, заданного еще зимой, когда Кальдмеер — пленник в этом большом и шумном доме, куда наведывается время от времени, кажется, весь город, и в том числе адъютант Первого адмирала. Кальдмеера это не удивляет — в родственных и дружеских отношениях марикьяре Леворукий ногу сломит, так что присутствие юного Альберто Салины кажется естественным. Как и его вопросы о битвах, о Севере, о море. Олаф отвечает легко. В конце концов, он не первый раз слышит подобные вопросы от молодых офицеров. Это просто любопытство, ничего секретного и предосудительного парень не спрашивает. Гораздо более странно то, что вопросы продолжаются и после его возвращения в Хексберг, и после отъезда Вальдеса и Руппи, но Олаф слишком устал, слишком потерялся в казематах Печальных лебедей и по дороге на свой эшафот, чтобы обратить на это внимание. Все вокруг кажется серым, холодным и зыбким. Бешеное пламя Вальдеса, пытающегося его расшевелить, и безумный шквал Руперта, требующего от него забыть прошлое и фактически предать свою страну, не помогают обрести опору. Они только развеивают и уничтожают то немногое, что еще помогает держаться на плаву. От их присутствия почти больно, и потому Олаф чувствует стыдное, виноватое облегчение, когда они, разочаровавшись и устав его тормошить, уезжают. Альберто Салина другой. Его присутствие не причиняет боли, не рушит мир, не сжигает, не ломает то, что осталось. Но рядом с ним тепло и спокойно. Он ничего не требует. Только спрашивает. Притаскивает карты, справочники, книги, и Олаф отрывается от Эсператии и рассказывает, показывает, объясняет. Поначалу неохотно — просто не знает, как отвадить парня, не обижая его, потому что обижать того, кто так к тебе тянется, нельзя. Но постепенно становится все проще и проще откладывать Эсператию, все легче и легче смотреть на мир и видеть не только мертвые лица и петлю виселицы, и даже закрадывается мысль, что еще не все кончено с его жизнью, что еще можно на что-то надеяться. И пусть боль и вина до сих пор давят на сердце, с ними уже понемногу выходит жить и дышать. И однажды Олаф ловит себя на мысли, что ждет прихода юноши. Ему нравится отвечать на вопросы, подкидывать интересные задачи, учить, как слушать и понимать корабли и море, хотя для этого отчаянно не хватает практики, но не просить же Альмейду пустить бывшего адмирала цур зее на флагман. Олаф рассказывает случаи из своей бурной молодости, аккуратно, исподволь объясняя юноше то, что сам Альберто никогда бы не узнал, потому что никогда не жил и не будет жить на нижних палубах корабля, а о некоторых вещах офицеры обычно и не узнают. Или узнают, когда оказывается слишком поздно. И постепенно сам вспоминает, как было раньше. Каким он был, когда решил, что быть просто матросом ему мало. Когда захотел стать кем-то большим. Когда за его спиной не было никого и ничего, а впереди — только неизвестность, надежда, и отчаянное желание показать и доказать всему миру, что он, Олаф Кальдмеер, стоит много больше, чем этот мир о нем думает. По мере того, как пробуждается память, черная безысходность начинает отступать — медленно, неохотно, но отступать. Так же медленно и упрямо поднимается из руин и восстанавливает свою целостность и яркость мир. Вина и боль постепенно переплавляются в злость и решимость, пока еще не имеющие особой цели и смысла, но они есть, и это хорошо. Олаф ловит себя на том, что ему хочется движения. И если прогулки по Хексбергу для бывшего адмирала цур зее равносильны прогулкам лисы по псарне, то сад Вальдеса все еще к его услугам, благо там имеется вполне приличная площадка, где Вальдес обычно упражняется в фехтовании. Оружия, естественно, Кальдмееру никто не даст. Но оно и не нужно — память о безжалостных тренировках абордажников пока что с Олафом. Это трудно на первых порах. Израненное, толком не вылеченное тело сопротивляется, жалуется на нерадивого хозяина. Но в то же время тренировки приносят ощущение жизни, которого так не хватало последний год. А может быть, и дольше. Олаф уже и не помнит, когда настолько давал себе волю. За тренировкой его однажды и застает Альберто. И не спрашивая разрешения, с присущими юности восхитительным нахальством и, как потом понимает Олаф, желанием доказать что-то объекту своих чувств, скидывает мундир и становится напротив. Олаф усмехается, думая о том, что это будет весело. Молодость против опыта. Без шансов. Альберто хорошо учили, и мальчик явно был хорошим учеником. Возможно, со шпагой в руке он и мог бы что-то противопоставить старому морскому волку, шпаги откровенно недолюбливавшему, но вот так, без оружия — нет. Потому что Альберто именно что учили. Ему не приходилось сражаться за свою жизнь в безжалостной уличной драке или хотя бы в общей и страшной свалке абордажа, ему не приходилось выходить против хорошо вооруженных противников с одним ножом и против толпы с голыми руками, не приходилось защищаться от наемных убийц. Он еще не знает, не понял, что оружием может быть все, что угодно, и в первую очередь собственное тело. И потому мальчик оказывается на земле раньше, чем успевает толком собраться и настроиться на бой. Олаф протягивает смеющемуся от неожиданности и восторга Альберто руку, помогая подняться, и кивком предлагает снова занять место напротив. И терпеливо объясняет, показывает, направляет, как объяснял, показывал, направлял Руппи, когда было время, а до него — младшего Канмахера, а еще раньше — обоих Бюнцев, да и других тоже. И к привычным уже разборам морских карт и книг добавляются новые уроки. Олафу и самому нравятся и они, и присутствие Альберто. Рядом с ним хорошо и спокойно. Им хочется любоваться. К нему, как к огню, хочется протянуть озябшие руки. Юноша, сам того не замечая, отогревает его, заставляет снова улыбаться. У него получается то, с чем не сладили Бешеный Вальдес и хорошо знающий Олафа Руперт. Возможно, потому, что Альберто хоть и огненный, как большинство южан, но все же его огонь — не безумный лесной пожар, сжирающий все на своем пути, а ровный и яркий огонь маяка. И Олаф старается отплатить ему, чем может, — научить тому, что однажды, возможно, сохранит парню жизнь. Ему нравится, с какой жадностью впитывает Альберто новые знания, нравятся живость его ума, энтузиазм и веселый нрав. Нравится яркая южная красота. Так проходит лето. Уроки, тренировки, разговоры. Все чаще Олаф всматривается в море и видит уже не залив, ставший братской могилой для его флота, а именно море и далекий родной берег за ним. Все чаще и чаще мысли от мертвецов обращаются к живым. Все чаще встают вопросы не о том, что было сделано не так, а о том, что можно, нужно и должно сделать сейчас. И на них, как ни странно, находятся ответы. Пока еще смутные, разрозненные, они все постепенно обретают четкость, обрастают деталями и обещают в скором времени превратиться в планы. А на улице понемногу холодает. Осень вступает в свои права. Солнце уже не такое яркое. Иногда зеленая еще трава покрывается поутру белым хрустким инеем. Листва деревьев тускнеет, и появляются первые искорки осеннего багрянца и позолоты. И Олаф с сожалением думает о том, что тренировки скоро придется прекратить. Зал для фехтования, пожалуй, единственное помещение, которого в доме Вальдеса нет. Бешеный предпочитает в любую погоду упражняться на свежем воздухе. И если самому Олафу холод не страшен — его не за красивые глаза Ледяным назвали, то южный мальчик Альберто вряд ли привычен к нему. Олаф отмеряет себе время до того момента, как станет слишком холодно, чтобы тренироваться. Потом придет время прощаться. Пока жива Дриксен, Олаф Кальдмеер будет служить ей. В любом качестве. Потому что клялся. И наконец-то он об этом вспомнил. Думая о расставании, Олаф понимает, что для него это будет непросто. Он прикипел к мальчику, который вытащил его из болота отчаяния, дал опору, помог нащупать дно в вязком иле безысходности, помог поверить, что не все еще потеряно. Но все же уйти будет правильным решением. И из-за парня в том числе. Потому что однажды Олаф поднимает глаза от очередной карты и ловит его взгляд. Восторженный взгляд влюбленного мальчишки. И замирает ошарашенный. Потому что этого не должно быть. Так просто не бывает. Мальчишки не влюбляются во врагов. Олаф не в первый раз видит такой взгляд. Но впервые ему хочется хорошенько встряхнуть парня и спросить: «Мальчик, как же тебя угораздило? Почему же ты не влюбился в красивую целомудренную девушку, которая будет тебя ждать из моря? Или в шикарную опытную даму? В своего великолепного адмирала? Или, на худой конец, в яркого Вальдеса? Зачем тебе седой, немолодой, некрасивый, неблагородный, потерявший все чужак, то ли позабытый всеми гость, то ли никому не нужный пленник?» Только вот ни встряхивать, ни спрашивать сейчас нельзя. Нельзя вообще показывать, что заметил. Так милосердней. Пусть мальчик переживет свое чувство. Пусть оно прогорит. Рассыплется пеплом. Тут главное — не поощрять и не гнать от себя. Даже если это и кажется правильным. Рано или поздно Альберто перерастет и переживет свою влюбленность — и будет вспоминать о ней с улыбкой. Но помочь в этом никто не сможет. Есть вещи, с которыми можно справиться только самому. Олаф это тоже знает по себе. Но решение уехать становится не только правильным, но и необходимым. И все-таки одну ошибку он делает — не задумывается о том, что все же не стоило так сокращать расстояние, и не прекращает тренировки. Альберто аж светится, имея возможность быть ближе. Ну еще бы, без опаски касаться объекта своих желаний — чем не радость для влюбленного мальчишки. Хотя по правде сказать, не только для мальчишки, для любого человека. И естественно, этого однажды становится мало. Так тоже всегда бывает. Во время одной из тренировок мальчик решается. Задержав дыхание и сжавшись будто перед прыжком в ледяную воду Полуночного моря, делает шаг вперед, хватает Олафа за плечи и прижимается губами к его губам. Чтобы тут же отпрянуть, отчаянно моргая. Он ждет хоть какой-то реакции, а когда не получает ее, потому что Олаф слишком ошарашен его смелостью, закусывает губу и дергается к выходу из сада. Олаф не дает ему сбежать. Ловит за руку и притягивает к себе. Мысленно обругав себя, обнимает, успокаивающе поглаживая гибкую худую спину и слегка подрагивающие плечи. Потом мягко берет лицо Альберто в ладони, заставляя взглянуть себе в глаза. Упирается лбом в лоб, ласково касаясь кончиками пальцев загривка под растрепавшимся хвостом и подбирая правильные слова, чтобы не обидеть, не оскорбить и не унизить парня. Сейчас главное успокоить, убедить, что все в порядке, все нормально, что ничего страшного не произошло, и не дать наделать глупостей. А со всем остальным, в том числе и собственным головотяпством и замкнутостью на себе, будем разбираться потом. Так что давай, Ледяной, вспоминай, что ты здесь старший и опытный, успокаивай и объясняй. Осторожно и бережно. И так, чтобы не причинить лишнюю боль. Но помощь приходит, откуда не ждали. Ощущение опасности вспыхивает, как огонек свечи в крюйт-камере. Олаф разворачивает, задвигая Альберто себе за спину, раньше чем успевает подумать, какая именно опасность может прийти в дом Вальдеса. Как выясняется, самая очевидная и единственная по-настоящему серьезная, — Первый адмирал Талига наконец заинтересовался, где и почему пропадает его адъютант. Хотя где — он наверняка знал и раньше, а теперь вот узнал и почему. И открытие его явно не обрадовало. И гадать не надо, что он себе напридумывал про подлого дрикса и своего несчастного облапошенного юного родича и адъютанта. От стоящего на краю площадки Альмейды идет ощутимая практически на телесном уровне волна ярости. Сам Олаф и пострашнее видел, зато Альберто проняло. Он пытается вылезти из-за спины Кальдмеера и что-то сказать своему адмиралу, но Олаф не дает. Вытягивает руку, преграждая путь, и тихо говорит, не отрывая взгляда от взбешенного марикьяре: — Альберто, идите, пожалуйста, в дом. Пока, насколько Олаф может видеть, ярость направлена строго на него самого, вот пусть так и остается. Мальчику и так потом несладко придется. Он все же с Первым адмиралом под одной крышей живет. Наслушается еще воспитательных бесед. Но пока пусть Альмейда выражает свою ярость так, чтобы парня не задело. Альмейда на мгновение переводит взгляд на парня и кивком подтверждает высказанный в форме просьбы приказ. И это убивает у юноши всякое желание спорить. Он подхватывает свой мундир и скрывается за деревьями. Альмейда терпеливо ждет, когда шаги затихнут, а потом начинает двигаться. Стремительно и неотвратимо. Это выглядит так, будто на Олафа движется гигантская огненная волна из тех, что легко опрокидывают линеалы и смывают прибрежные города, или извергнувшийся из недр горы лавовый поток. Это могло бы испугать, да только вот Олаф давно уже разучился бояться людей. Даже таких, как Альмейда. Вместо страха появляются азарт и предвкушение, и разум привычно оценивает противника. Альмейда моложе, крупнее, сильнее. Но вес и размеры часто работают и против бойца. Он, в отличие от самого Олафа, полностью здоров и не истощен так, что нескольких месяцев не хватило на восстановление. Но Альмейда в ярости, а она плохой советчик. Он определенно умеет драться. Его, как и Альберто, наверняка этому учили, и он был хорошим учеником, да и опыта у него побольше, и в абордажах он участвовал не раз и не два, но только учили его тоже учителя, а не грязные портовые улицы и не необходимость выжить любой ценой. Так же, как и Альберто, он вряд ли сталкивался с наемными убийцами, и ему не приходилось выходить безоружным против толпы. Драка, именно драка, грязная и яростная, получается очень короткой. И она дорого обходится Олафу. Дыхание сбито, перед глазами пляшут от перенапряжения черные точки, раненное год назад плечо свело от боли, а скула распорота массивным кольцом. Но только Альмейда все же лежит на земле с заломленной рукой. Олаф держит его несколько мгновений, а потом отпускает, отступая на шаг. Он прекрасно понимает, что выиграть схватку во второй раз сил у него просто нет, но возможности не отпустить — тоже нет. Альмейда поднимается тяжело, как медведь из валежника, долго отряхивает мундир. Олаф следит за ним настороженно, но все же пропускает момент, когда марикьяре стремительным броском оказывается рядом, и горло сжимает — несильно, но ощутимо — четырехпалая рука. — Обидишь его — пожалеешь, что на свет родился! — рычит Альмейда ему в лицо. И Олафу до смерти хочется рявкнуть в ответ: «По себе меряешь?» Но все же он сдерживается, потому что за злостью в глазах Альмейды читается искреннее беспокойство за своего адъютанта. Так что вместо этого Олаф рывком высвобождается из хватки — получается только потому, что Альмейда сам его отпускает, — и облекает гадкий вопрос в более аккуратную форму: — А вы бы обидели, будь вы на моем месте? Альмейда отшатывается, будто ему пощечину влепили, гневно раздувает ноздри и сжимает кулаки, но все же берет себя в руки и, развернувшись на каблуках, покидает поле боя. У края площадки он оглядывается и бросает через плечо: — Убирайтесь из Хексберг. — Уберусь, — спокойно соглашается Олаф, но Альмейда все равно уходит недовольный. А Олаф еще долго стоит, подставив лицо уже нежгучему солнцу и вдыхая холодноватый пряный запах осени. Саднит щека, болят ребра и плечо, но его все равно тянет улыбаться. Короткая схватка словно бы окончательно вернула Олафу его самого. Что ж, при следующем столкновении Альмейде это зачтется. Вернувшись в дом, Кальдмеер к своему удивлению находит в гостиной Альберто. На мальчике лица нет, и Олафу становится нестерпимо стыдно за то, что заставил его волноваться. Хотя, признаться, Кальдмеер думал, что Альмейда забрал своего адъютанта с собой. Но то ли дав выход ярости, марикьяре подуспокоился и, трезво оценив ситуацию, тоже решил, что у парня это пройдет, то ли в стычке авторитета и возраста и молодости и упрямства победили молодость и упрямство. Так или иначе, стоит Олафу войти, Альберто бросается к нему и заполошно обнимает, пряча испуганное лицо на плече. Олаф обнимает его в ответ и ведет к креслу, благо эти предметы мебели у Вальдеса в доме королевских размеров, так что изрядно отощавшему за последний год мужчине и одному некрупному юноше вполне удается поместиться в таком вдвоем. Вмешательство Альмейды делает ситуацию проще и сложнее одновременно, но слова находятся сами собой. Мальчик уходит все еще расстроенным, но Олаф уверен — глупостей тот не наделает. И бурю, которая, без сомнения, ждет его дома, выдержит. Точно так же он уверен, что Альберто больше не придет к нему с вопросами. Даже если сбросить со счетов недовольства Альмейды, нелегко смотреть в глаза тому, кто тебя отверг, пусть и в самой мягкой форме. И Олаф очень легко с этим смиряется. Так правильно. Хотя где-то в глубине ворочаются сожаление и горечь. Но юноша удивляет его. Он все-таки приходит. Снова в обнимку с ворохом карт и тысячей вопросов. Он еще хмур, но это пройдет. Олаф смотрит на него с нежностью и почти восхищением — сам бы он так не смог в неполные двадцать, хотя отчаянной смелости и ему тогда было не занимать, иначе бы он выше боцмана не поднялся. Они снова сидят за картами и книгами, не возвращаясь больше к тому разговору в гостиной. Но Олаф прекрасно знает, что просто так Альберто не излечится от мальчишеской влюбленности. Но он молчит, потому что помочь не в силах. Может лишь не мешать. Только вот юноша, кажется, считает, что ни справляться, ни излечиваться не нужно. И больше не прячет влюбленный взгляд. Остается надеяться, что разлука сделает свое дело. День отъезда наступает очень быстро. Слишком быстро, сказал бы Олаф в другой ситуации. Лед уже неохотно уходит с луж днем, деревья из зеленых стали золотыми, а под ними уже лежит ковер из опавшей листвы, и пряный запах в воздухе сделался сильнее и ярче. Альберто отчаянно мерзнет на последней тренировке, но упрямо делает вид, что ему все нипочем. В конце концов это надоедает самому Олафу, и он уводит парня в дом, а там усаживает ближе к огню и закутывает в плед. Не хватало еще, чтобы простудился. Они долго сидят в гостиной, слушая треск пламени в камине и тихий шелест первого снега за окном, и молчат. И это почти уютно. Пару раз Альберто порывается что-то сказать, но все же сдерживается. Он не пытается отговаривать Олафа от отъезда, хотя наверняка понимает, чем для Кальдмеера может обернуться возвращение на родину. А Олаф смотрит на него и думает о том, что когда-нибудь флот Талига получит адмирала, лучшего, чем Альмейда сейчас. Перед уходом Альберто крепко обнимает его, уже почти привычно утыкаясь носом в плечо. А Олаф прижимается щекой к его макушке. На самом деле ему тоже многое хочется сказать парню, за многое поблагодарить. Да только вот самого главного он Альберто сказать не может, а все остальное звучало бы издевательством, и потому Олаф молчит. Мальчик уходит. И на следующий день, последний день Олафа в Хексберг, он не придет. Олаф сам его об этом просил. Он отнюдь не уверен, что ему позволят просто так уехать. Враг, потерявший себя, неопасен, но враг, обретший себя вновь, опасен вдвойне. Завтра за Олафом может прийти конвой, а может и наемный убийца, или его могут поджидать где-нибудь на выезде из города крепкие молодчики. В любом случае Альберто лучше при этом не присутствовать. Ночью Олафа будят тихий скрип ставень и легкий холодок, пробравшийся сквозь открытое окно. Едва слышные шаги прослеживают путь незваного гостя до кровати. Затихают. Но шорох одежды все равно выдает чужое присутствие. Незнакомец медлит, видимо, примериваясь, но Олаф не собирается давать ему время на удар. Взметнуться с кровати, схватить, опрокинуть и прижать так, чтобы дышать можно было через раз — чтобы услышать в темноте полупридушенное-полувосхищенное «Ой!» Олаф отпускает свою добычу, предварительно хорошенько стреножив одеялом, и зажигает свечу. Альберто честно лежит, не двигаясь, только темные южные глаза смеются отраженным пламенем свечи. Его можно было бы принять за кэцхен, не будь он таким возмутительно живым, теплым, человечным. — Доброй ночи, Альберто. И зачем вы здесь? — Олаф старается задать вопрос самым официальным тоном, насколько это вообще возможно для человека в одном исподнем, в постели которого внезапно оказался влюбленный паренек. — Потому что хочу, — отвечает Альберто и начинает старательно выпутываться из одеяла. Олаф помогает ему и тут же об этом жалеет, потому что получив свободу, Альберто стремительно обнимает его и целует. Уже не испуганно, как несколько дней назад, а жадно, напористо, со всем пылом юности. Олаф мягко разрывает поцелуй и отодвигает юношу. — Зачем тебе это, мальчик? — ласково спрашивает он. — Я ведь не могу дать того, что тебе нужно. Альберто упрямо мотает головой. — Я знаю, что вы не можете ответить на мои чувства. Просто не прогоняйте меня сегодня. Ну и что с ним, таким, делать? А мальчик снова тянется поцеловать. И Олаф сдается. Не такой уж он и Ледяной, как о нем думают. Пора уже признать, что Альберто Салина значит для него больше, чем просто еще один ученик. И чувствует Олаф к нему больше, чем стоило бы чувствовать к адъютанту своего врага. Альберто отзывчивый, ласковый. Явно уже не девственник, но опытным любовником стать не успел. Да и с мужчиной вряд ли раньше был. Он забавно смущается собственной наготы, когда Олаф помогает ему снять одежду, и тянется погасить свечу. Олаф не позволяет. Поцелуями и прикосновениями объясняет, что стесняться и смущаться юноше совершенно нечего. Он ласкает красивое гибкое сильное, еще без шрамов, тело, выцеловывает узоры гладкой коже, выискивая и размечая, как морскую карту, чувствительные и нежные местечки — венки на запястья, впадинка за ухом, ямочка между ключиц, анэмово яблоко, низ живота. Альберто остро и ярко реагирует на каждое прикосновение — выгибается, комкает пальцами простыню, кусает губы, чтобы не стонать в голос, а потом и вовсе зажимает себе рот рукой, чтобы не кричать от полноты ощущений, когда Олаф берет его член в рот. Юноши хватает ненадолго. Молодость, непривычность к таким ласкам и порожденные ею новизна и яркость ощущений быстро приводят его на край. Олаф выпускает его, облизывается, глядя в осоловелые темные глаза и, запечатлев поцелуй на выступающей бедренной косточке, от которого Альберто вздрагивает всем телом, вытягивается рядом. Юноша смущенно прячет лицо у него на плече, но потом — все же храбростью его Создатель не обделил — поднимает голову и тянется поцеловать. Олаф останавливает его, прикоснувшись пальцем к губам. — Вспомни, где только что был этот рот. Альберто лишь весело фыркает, мотает головой, стряхивая прикосновение, и целует. Олаф отвечает ему и снова осторожными невесомыми касаниями ласкает красивую шею, еще по-юношески безволосую грудь, плоский живот. От прикосновения к нему Альберто отдергивается и краснеет, сконфуженно признаваясь, что щекотно. А потом сам заставляет Олафа лечь на спину, прижимает его руки к постели и начинает изучать его тело, трогая шрамы и выискивая чувствительные места. И теперь приходит черед Олафа кусать губы и комкать простыни. Альберто любопытный и настойчивый, а собственное возбуждение при всем самообладании Олафа уже ощутимо мешает, так что юношу приходиться останавливать, когда он уже примеривается оказать ответную услугу. — Если желаешь большего, то не стоит, — говорит Олаф и с усмешкой добавляет в ответ на недоуменный взгляд, — мне уже не двадцать. Альберто на миг хмурится, а потом кивает. — Хочу. И опять лезет целоваться. Олаф опрокидывает его на постель, прижимает своим весом. Снова гладит и ласкает, уже не просто доставляя удовольствие, но заново возбуждая. Но приходится остановиться и беспомощно оглянуться. Последнее, на что рассчитывал Олаф сегодня — это заниматься любовью, а значит, ничего подходящего под рукой просто нет. А любить парня по слюне или, того хуже, на сухую — плохой вариант. Хотелось бы, чтобы эта ночь, возможно, первая ночь Альберто с мужчиной, не разочаровала его, чтобы запомнилась по меньшей мере не одной из худших, чтобы юноша не пожалел, что рискнул и доверился. Альберто верно понимает его замешательство и, мягко вывернувшись, тянется к своей сброшенной на пол одежде. После некоторого копания в ней извлекает небольшой флакон и, снова очаровательно покраснев, сует его в руки Олафу. Тот улыбается такой предусмотрительности и целует парня в нос, заставив смущенно фыркнуть, а потом снова укладывает на постель. — Скажи, если захочешь остановиться. — Не захочу, — уверенно и совсем капельку отчаянно говорит Альберто и в подтверждение своих слов обнимает Олафа за плечи, тянет на себя и для верности еще и закидывает ногу на бедро. Ну вот правда, что с ним, таким, делать? Разве что снова целовать, ласкать, не спеша готовя к соитию, ловить губами стоны и любить, ловя и впечатывая в память, как когда-то морские команды — намертво — каждое выражение лица, каждый стон, каждое движение, каждый изгиб и каждый ответ красивого сильного тела. Потом Альберто засыпает на его плече, вымотанный удовольствием. Олаф долго слушает его дыхание и не спит почти до рассвета, охраняя чужой сон. А утром, когда оба одеваются, Кальдмеер цепляется взглядом за знак Молний, который Альберто носит на груди. И на миг задумавшись, снимает цепочку с эсперой и накидывает ее на шею юноше. — Я знаю, что ты веришь в других богов, но пусть Создатель тоже хранит тебя. Альберто осторожно берет семилучевую звезду в ладонь, смотрит на нее как-то озадаченно и немного потерянно, потом вскидывает глаза, порываясь что-то сказать, но Олаф не дает, мягко прижимая пальцы к его губам. — Не надо. Юноша с силой сжимает ладонь с эсперой — наверняка останутся следы — и обнимает Олафа, утыкаясь лбом ему в плечо. Кальдмеер обнимает его в ответ, потом чуть отстраняется, мягко заставляет поднять лицо и целует. — Береги себя, хорошо? — Вы тоже. — Обещаю. Альберто покидает дом Вальдеса, как пришел, — через окно, несмотря на укоризненный взгляд Ледяного, — и уже не оборачивается. Сам Олаф уезжает на следующий день, как собирался. Вопреки всем ожиданиям, ему позволяют уехать. И даже не ждут за границей Ведьминого Города несколько крепких молодчиков. Да и до границы с Дриксен получается добраться без происшествий. А вот за ней начинаются неприятности. Кесарию лихорадит бунтами, ее раздирают несколько сил, жаждущих власти. И если действия долгое время отодвинутого от трона Бруно, которому как подачку бросили фельдмаршальский жезл, ожидаемы, а бунтовщики Марге — последствие политики Фридриха — предсказуемы, то действия Эльзы Штарквинд — матриарха семейства Штарквинд-Фельсенбург, — неприятно удивляют и разочаровывают. Эльза Штарквинд всегда казалась Олафу искренне любящей свою страну и так же искренне о ней заботящейся. Но Эльзу, и герцогов Штарквинда и Фельсенбурга вместе с ней, похоже, устраивает гражданская война в Дриксен. И Олаф это где-то даже понимает. Перераспределить власть в такой обстановке проще. Но это не устраивает уже Олафа. И еще одну силу. Великие бароны медлительны и неповоротливы, как медведи после спячки. Им не интересны и не нужны политические игры. Но так же, как медведи, они опасны, если их растормошить. И считать, что они будут действовать так, как хочется Штарквиндам-Фельсенбургам или Бруно, — величайшая глупость. Великие бароны основали эту страну. И они об этом помнят. И от человека, который может привести под их руку непокорное, привыкшее к морской вольнице побережье и Северный флот, они не откажутся. Олаф Кальдмеер искренне ненавидит политику. Но сейчас влезает в нее с головой. Если уж тебя собираются поднять знаменем, то лучше самому выбрать, на чьим. Да и наводить порядок надо. И именно этим — непреклонно и жестко, а подчас и жестоко — занимаются Великие Дома следующие два года, которые сливаются для Кальдмеера в череду бесконечных поездок, переговоров, недосыпа, боев, покушений. Его пытаются убить столько раз, что он перестает считать. Больше, чем за всю предыдущую жизнь. Виллем Йенс — глава Дома Йенсов, один из тринадцать великих баронов и старый верный друг, о чем знают очень немногие, — посмеивается и говорит, что Олаф слишком привык быть далеким от политики никому неопасным или нужным всем живым воякой, и запрещает куда-либо выходить без охраны. А Олаф разрабатывает плохо слушающуюся после очередного покушения руку и злится. Бунтовщиков Марге подавить достаточно просто. Нет за ними ни власти, ни денег, только оголтелое безумие, которое затухает после нескольких стычек. С Бруно и Эльзой сложнее. В конце концов и на них находится управа. Бруно фок Зильбершванфлоссе убивают во время планировавшегося триумфальным возвращения с границ. Бунт в армии — вещь страшная, но что еще можно ожидать от солдат и офицеров, если фельдмаршал планирует устроить бойню среди солдат на основании каких-то бредней о скверне, да еще и с подачи регента вражеской страны? Сопровождавших его наследника Фельсенбурга и талигойского герцога, с какой-то стати прикидывающегося главой Дома Фельсенбургов, спасают едва ли не в самый последний момент из лап разбушевавшейся солдатни люди Великих баронов. Герцога Алву вежливо выпроваживают из страны, даже без выкупа, но прозрачно намекают, что в Дриксен выдавать себя за главу чужого рода — преступление, тянущее на четвертование, и только герцог Фельсенбург, благодарный за заботу о своем непутевом сыне в чужой стране, стоит между скандальным судом и регентом Талига. Поговаривают, что герцога Алва очень удивляет такая постановка вопроса. Руперта Фельсенбурга, смертельно обиженного на весь мир и вопящего о бесноватых и необходимости чисток, возвращают семье, настоятельно посоветовав присматривать получше. Говорить с пришедшим к нему Олафом он отказывается. Не сразу, сперва пытается убедить в своей правоте, потом замолкает. И это на самом деле больно. Олаф дважды обязан Руперту жизнью. И со временем он надеялся, что Руперт займет его место. Но поставить во главе флота того, кто так легко и безосновательно разделяет людей на правильных и неправильных, на тех, кто имеет право жить и на тех, кого надо уничтожить просто потому, они порченные от рождения, словно подгнившие яблоки, Олаф не может. — Не этому я его учил, — говорит он Виллему. — Можно подумать, его учил только ты один, — фыркает в ответ друг. — Он и к тебе-то попал уже не ребенком, а сейчас парню скоро четверть века стукнет. В этом возрасте пора уже понимать, что люди плохими не рождаются, а становятся, и что кто угодно поднимет бунт, если ему нечем будет кормить свою семью или если его на смерть погонят от избытка глупости. Даже ты вон когда-то поднял. За что Дом Йенсов и лично я тебе благодарны, — и тут же добавляет жестко, — и не вздумай пытаться заступаться за мальчишку. Тебе этого никто не позволит. Ты сейчас ценнее для Дриксен, чем он. Он, в конце концов, у Фельсенбурга — не единственный сын. Намек более чем прозрачен. Великие бароны своих ошибок не повторяют и не будут рисковать очередным бунтом. Олаф невесело усмехается в ответ и вспоминает поход, который фактически стал началом его карьеры, подарил ему дружбу Виллема и оставил о себе на память изукрашенную плетью спину. И тут же на ум приходит другой мальчишка, такой же ясноглазый и любопытный, жадный до знаний. И влюбленный. Таким же был когда-то Руппи. Теперь он изменился, стал злее, категоричней. Фанатичней. Но так и не повзрослел. И свою влюбленность так и не перерос. Просто сменил ее объект. Олаф надеется, что Альберто такую ошибку не сделает. Будущему адмиралу не стоит оглядываться на кого бы то ни было и принимать чужое суждение как истину. И еще Олаф надеется, что запавший в душу паренек никогда не станет относиться к людям, как к подгнившим яблокам. Олаф вообще часто вспоминает Альберто. Маяк, который вывел его из бездны. Теплые темные глаза, влюбленный взгляд улыбку, гибкое сильное и такое отзывчивое на ласки тело. От этих воспоминаний щемит где-то в груди. Олафу хочется увидеть его еще раз. Услышать еще тысячу и один вопрос. Рассказать тысячу и одну историю. Провести ладонью по темным волосам, заправляя за ухо сбежавшую из-под ленты прядь. Почувствовать тепло крепких объятий. Убедиться, что у Альберто все хорошо. Но вряд ли это когда-нибудь сбудется. Со смертью принца Бруно Дом Зильбершванфлоссе прекращает свое существование, а вместе с ним прекращает и свое существование система выбора кесаря из трех домов. И притязания и возможность Штарквиндов-Фельсенбургов занять трон. Теперь Великие бароны вольны выбирать не из трех Домов, а из шестнадцати. И на трон Дриксен восходит Сигурд Вюрмер, второй сын главы дома Вюрмеров. А у Олафа наконец появляется возможность заняться тем, что важно для него — флотом. Великие бароны не хуже самого Кальдмеера понимают, что нужно восстанавливать флот. И семьи это древние и богатые, так что деньги на корабли есть. С людьми сложнее. Но и их можно обучить. Хватило бы времени. Никто не знает, сколько его уйдет на то, чтобы Талиг, Гаунау и Гайфа пришли в себя и снова начали облизываться на соседей. Так что Кальдмеер строит корабли, выискивает и возвращает на службу моряков, хотя бы в качестве наставников для молодежи, гоняет от берегов кесарии вроде бы случайно забредшие (мир же!) талигойские и бордонские корабли, подозритеьно похожие на разведчиков. Еще через два года флот талигойцев — официальная делегация, будь она неладна — бросает якоря в Метхенбергском заливе. Здесь они будут зимовать и готовиться к совместной вылазке на север. Излом словно выпустил в мир что-то гадкое. От пиратов стало не продохнуть. Талигойцы теряют свои корабли в неприличных количествах, будто то, что их защищало, ушло, оставило, отвернулось. Сами дриксенцы не теряют только потому, что Олаф запретил удаляться далеко от берегов одиночным патрульным судам, а торговые караваны ходят, сбившись в стаи из нескольких десятков кораблей, вооруженных до зубов, а для их сопровождения выделяются самые опытные капитаны. Но от стычек это не спасает. И оставлять все как есть нельзя. Потому и заключен союз с талигойцами. Не первый, не последний. Один из многих. Который тоже рано или поздно будет нарушен. И Олаф пожимает руку ступившему на пристань Метхенберга Альмейде. Потому что так надо, а не потому что действительно рад. Впрочем марикьяре тоже довольным не выглядит. Кальдмеер произносит положенные слова приветствия, а его взгляд невольно соскальзывает за спину талигойского адмирала в поисках невысокой гибкой фигуры. Но там стоит уже другой адъютант, светловолосый и сероглазый — то ли бергер, то ли надорец. Что ж, это ожидаемо. Альберто сейчас должно быть двадцать четыре. Скорее всего, он сейчас уже служит помощником капитана на одном из кораблей. И скорее всего, на том, который рассекает волны где-нибудь возле родной парню Марикьяры. Это, пожалуй, правильно. Но все же Олафу иррационально жаль, что не довелось свидиться. В любом деле самое пакостное, то, что требует больше всего сил и времени, — это начало, первые шаги. Торжественная встреча, прием по этому случаю, совещания, распределение чужих кораблей по зимним стоянкам и чужих моряков по квартирам, утверждение плана работ по подготовке военной экспедиции на север — это занимает все время адмирала цур зее настолько, что пару раз Олаф ночует в Адмиралтействе. К тому же дриксенцам попросту трудно ладить с талигойцами. Слишком много крови между ними. И это тоже добавляет проблем — приходится увеличивать военные патрули в городе и разбирать бесконечные ссоры и стычки. Но в конце концов все налаживается, находятся точки соприкосновения, успокаивается жажда крови, и появляется время раскидать накопившиеся мелкие и личные дела. Олаф перебирает письма и потягивает уже подостывший тизан, наслаждаясь сонной тишиной небольшого дома. Вечер в одиночестве — сейчас невероятная роскошь, и потому слуги отпущены, за исключение фрау Марты, экономки, которая не пожелала никуда идти в такую погоду. Адъютанту тоже предоставлен свободный вечер, только охрана бдит внизу. За окном начинается шторм. Пока еще негромко поет набирающий силу ветер. Ветки деревьев царапают стекло окна. Тихо потрескивает огонь в камине. Едва слышны голоса солдат внизу. Звуки переплетаются между собой, создавая ткань живой тишины. Стук, настойчивый и громкий, кажется почти неестественным в сонном спокойствии дома. Олаф поднимает голову, прислушиваясь. Вот тихий скрип открываемой двери, голоса становятся громче, и через некоторое время слышатся шаги на лестнице. И спустя несколько мгновений раздается уже более тихое и вежливое постукивание в дверь кабинета. Олаф отставляет чашку. — Войдите. На пороге появляется Михаэль Кельц, капитан сегодняшней смены, явно недовольный. За его широкой спиной едва виднеется невысокая фигура в морском плаще. — Мой адмирал, прибыл посланец от адмирала Альмейды, — говорит Кельц и отступает в сторону, пропуская стоящего за своей спиной. Голос у Кельца ровный, но в нем отчетливо проскальзывает холодок. Не нравится бравому офицеру, что его адмирала потревожили в и без того редкие часы отдыха. Но Олаф, хоть и замечает это, но не обращает внимания. Потому что отдает честь и протягивает запечатанный конверт ни кто иной, как Альберто Салина. И стоит огромного труда не шагнуть к нему и не сгрести в объятия. — Прошу прощения, адмирал Кальдмеер, но послание срочное. — Настолько срочное, что Альмейда выгнал вас на улицу в такую погоду? — притворно ворчит Олаф, пряча за ворчанием радость. — Марикьяре штормов не боятся! — бодро отвечает Альберто. — Бояться и не надо, а вот опасаться стоит. Тем более северных, — Олаф кивает на кресло у камина. — Присядьте и погрейтесь, пока прочту, — и поворачивается к Кельцу. — Благодарю, капитан. Не окажете еще одну услугу? — Мой адмирал? — Попросите фрау Марту принести горячего тизана для нашего гостя. Капитан хмурится. Ему совершенно не нравится мысль оставлять охраняемый объект наедине с каким-то непонятным чужаком. Но все же под настойчивым взглядом он Олафа отдает честь и выходит из кабинета. Как бы то ни было, но причинять вред Кальдмееру и тем самым портить отношения с Дриксен сейчас не в интересах Талига в целом и Альмейды в частности. И Кельц это понимает. Альберто же, уже успевший сбросить мокрый плащ, неуверенно замер возле кресла, явно не зная, как поступить. Олаф смотрит на него и как тогда, в первую и единственную их ночь, старается запомнить всего до мельчаших деталей. Альберто изменился. Чуть вытянулся в росте, раздался в плечах, заматерел немного. Его уже нельзя назвать юношей. Перед Олафом стоит молодой красивый мужчина, моряк и офицер, уверенный, сильный, уже не просто ступивший на свою дорогу — идущий по ней решительно и вольно. Только глаза остались прежними — полными яркого, ровного и верного огня маяков. Олафу кажется, что он может смотреть в них вечно, но другого хочется сильнее. Олаф не глядя бросает на стол так и не распечатанное письмо и обнимает, зарываясь лицом в темные, пахнущие апельсином и морем волосы. Альберто обнимает его в ответ, а потом поднимает голову и целует жадно и горячо. Олаф отвечает, но все же быстро прекращает поцелуй. Не то место и не то время для этого. Скоро придет фрау Марта с тизаном, и обоим надо выглядеть прилично. Альберто понимает это и сам, разрывает объятие и отодвигается. — Как же я рад вас видеть! — Я тоже, Альберто, я тоже. — Я боялся, что вы меня забыли. — Разве может моряк забыть огонь маяка? Темные глаза распахивается в удивлении, а потом Альберто негромко смеется и снова тянется обнять. — Не может, — говорит он, уткнувшись Олафу в плечо, и тихо добавляет. — Вы тоже для меня маяк.