Обещание

      Концерт, громкие песни, множество голосов, поющие в унисон. Владу до безумия нравилось ходить на концерты друзей, ведь они вызывали в нем такие яркие эмоции, которые он мог выплеснуть на Вову. Он не особо активно двигался, поэтому Калюка пытался его расшевелить, обнимал и танцевал с ним, прыгал возле.       Сегодня, на очередном концерте их друга Ильи, Вова был чересчур вялым и грустным. А вот Влад наоборот полон сил и энергии, чем и раздражал Иванова. Он бессовестно обнимал его, целовал, поднимал, крутил, да и вообще очень сильно приставал, напоминая Вове собой банный лист. Иванов не сопротивлялся, кажется, если бы и пытался, то Влад и не заметил даже, ведь был очень сильно возбужден.       Из-за своей активности Влад не особо замечал, что делает больно Иванову, ведь музыка била по ушам, сердце билось в такт, а мысли, что он слишком сильно сжимает руки на теле Вовы, не было от слова совсем. Иванов бубнил что-то ему на ухо иногда, но не оказывал отчётливого сопротивления: то ли из-за понимая того, что Владу надо выплеснуть эмоции, пусть даже и на нем, то ли из-за того, что Калюка наверняка не услышит его или не обратит внимания.       После этого концерта Вова недовольно оглядывал свою мятую одежду, понимая, что под ней будет много синяков. А виновник его ссадин всё также весело прыгал рядом, отходя от концерта. – Не обнимай меня больше, – фыркал Вова, потирая свою грудную клетку. Она до ужаса болела после чересчур крепких объятий Влада. – Это ещё почему? – Ты делаешь мне больно, мне кажется, что у меня сломаны все рёбра, дурак, из-за тебя у меня синяки, – раздражённо на него смотрел Вова, поправляя одежду. – Ой, какой ты нежный, – усмехается Калюка, будто бы назло обнимая его. – Бля, Влад, отъебись, – Иванов грубо убирал от себя руки, тянущиеся к нему, – я сейчас уйду нахуй, прекрати. – Да стой, ладно-ладно, я обещаю не делать тебе больно, – расставляет руки, словно останавливая Вову, но гнусно улыбается. – Ага, верю, – фыркает Вова, сразу же отворачиваясь.       Всё-таки он не ушёл, а значит поверил.       И Калюка правда сдержал обещание. Иванов, на последующих концертах имеющий более хорошее настроение, удивлялся тому, что Влад просто обнимал его, а не стискивал, хрустя костями Вовы. Он всегда считал его ненадежным, не верил обещанием, ведь Калюка редко их сдерживал, по крайней мере, так было с Вовой. А сейчас он помнил такую мелочь, такое мимолётное обещание.       Влад любил Иванова, не раз ему об этом говорил, хоть тот иногда и не воспринимал это всерьез, а Вова любил Влада. Не так важно, что за любовь и в каком плане у них была, да они и не особо это обсуждали, просто оба сошлись во мнении, что любят друг друга. Особая связь не требовала прояснения чувств.       А спустя несколько недель после этого обещания Калюка вдруг заболел. Его физическое здоровье было в порядке, но вот душевное спокойствие пошатнулось. Это произошло просто, стоило только Владу один раз задуматься о своем смысле. Ответа он не нашел. На самом деле, ему это и не надо было, и без этого смысла хорошо жилось, но вот что-то в его голове ухватилось за это, намереваясь получить ответ на вопрос. В чем смысл жизни?       Влад ловил себя на печали, ловил себя на дурных вопросов по типу: есть ли бог? Кто нас создал? Что будет после смерти? Для чего я в этом мире? Почему жизнь не имеет никакого смысла? Зачем тогда жить? Для чего все эти страдания? – ни на один Калюка не нашел ответ.       Его просто затянуло в пучину, ничего не поспособствовало этому. Начиналось с простого осознания своего безрадостного периода жизни. Ну, не хочется радоваться – и не надо. Калюка не обращал внимания даже на постоянную мыслительную деятельность, хоть голова и начала болеть. Он просто стал чаще спать, чаще пить алкоголь, на друзей стало чуть меньше времени.       Мысли роились комком червей, заставляя Влада задаваться такими вопросами, что иногда он просто не знал, что это вообще могло прийти в голову. Желание найти всему смысл и своё предназначение било по голове каждый раз с новой силой. Он начал волноваться, когда понял, насколько тяжело ему сейчас живётся, но все ещё ничего не предпринимал, ведь не посчитал это каким-то особым поводом переживать и просить помощь.       Спать стало тяжелее. Бессонница не давала ему отдохнуть, постоянно хотелось спать, но кошмары покусали. Пропал аппетит, потихоньку стали пропадать все чувства: он больше не скучал по друзьям, не радовался встречам с ними. В этот момент он ещё не осознавал, что начал умирать, что это его последние моменты в прежнем "Я".       Он прожил так день, два, прожил неделю, а в один момент он осознал: ему абсолютно всё равно на всех друзей. Не было абсолютно никаких чувств, его будто бы ничего не связывало. Он просто понимал: Антон его давний хороший друг, Вова близкий человек, Шпана – сборище его друзей, все люди рядом что-то значили когда-то, но не сейчас.       Влад потихоньку прекратил общение со всеми. Сначала был холоден, вызывая обиду у приятелей, затем перестал звонить и писать, а потом и вовсе пропал со всех радаров. Внутри так пусто, так тяжело. Даже Вова, тот, кого он любил так искренне, стал такой же серой массой. Где-то на подкорке он понимал, что Иванова он всё-таки до сих пор выделяет среди остальных, но всё равно не смел сказать, что до сих пор что-то чувствует к нему. Пропало всё. Пропала любовь, симпатия, привязанность, злость, раздражение, обида. Осталась лишь зубастая тоска и бесконечное чувство сожаление. Но у него просто не было причин сожалеть о чем-то.       Друзья больше не звонили, Вова лишь поначалу пытался тянуть его на своей шее, но быстро бросил это занятие, ведь Влад, сам того не осознавая, был настолько груб и холоден, что даже люди в Сибири не замерзали так, как Иванов при общении с ним. И так: Влад остался в своем одиночестве. Уныние шептало ему на ухо прекратить сопротивляться ей, а он понемногу подчинялся.       Калюка слишком поздно осознал, что ему не выбраться. Первая мысль о суициде выжигала на его веках слово «выход», и только тогда Влад понял, что это не просто временная грусть. Ничего не служило причиной для такой глубокой тоски, поэтому Калюка не спохватился вовремя, для него не было какой-то четкой отправной точки, он утопал постепенно. Около двух месяцев Владу потребовалось для таких выводов, и он окончательно понял, что ему не выбраться отсюда.       А дальше: накатывающая тоска, бесконечные скверные мысли, море алкоголя и ещё больше сигарет, которые лишь больше усугубляли грусть. Влад перестал видеть смысл просыпаться по утрам, не видел смысла засыпать, общаться, есть, да в целом существовать. Опустошающая тяжесть нависла над ним, выпила из него всю энергию, все чувства, затмила разум. Мир казался серым, неинтересным, давно понятным; Калюка понял лишь то, что тут не будет счастья, только вечный тлен, постоянные метания и слепая вера в хорошее. Наступил полный мрак.       Солнце не светило больше на него, осталась лишь вечная тень, темнота. От мыслей не было спасения даже во сне: если он спал, то его мозг все равно генерировал "истину" этого мира, а если всё и замолкало, то наступала настоящая темнота, и в ней Влад осознавал свою бесконечность, он был заперт навсегда в пустом сне. Просыпался, но тут же опустошение приступало его грызть, сердце скулило.       Тяжело жить, когда гниешь изнутри, когда мозг разжижается и превращается в склизкую серую жидкость, больше похожую на сопли. Руки повисли, не было сил карабкаться отсюда; это была глубокая яма, которая постепенно заполнялась водой, намереваясь утопить здесь Влада.       Пропал смысл всего: если поначалу он мог общаться с людьми, жить практически как прежде, разве что тоска душила иногда, то сейчас Калюка был заперт собой в квартире. Он даже не помнил, когда в последний раз мылся. А когда ел? Когда спал? Силы покидали его, он отдался полностью тоске, дал пировать собой, не сопротивлялся, когда печаль выжигала глаза.       Владу хотелось хотя бы что-то почувствовать, а не эту тяжкую давящую пустоту, которая все росла и росла, давила на рёбра и лёгкие, сжимала в огромных ладонях сердце и горло. Он умирал, но не понимал, за что или за кого он усыхает. Ещё хуже становилось от осознания того, что не было выхода, его просто не было. Калюка теряет жизнь просто потому, что однажды оступился и провалился ногой в зыбучие пески печали, и те медленно, словно поначалу давая ему шанс выбраться, которым он не воспользовался вовремя, стали затягивать его. Он не сопротивлялся. И это убьет его рано или поздно.       Квартира ужасно загрязнилась, слой пыли лежал на всех поверхностях, казалось, лежал на самом Владе. Он исчез так плавно, незаметно, ему даже уже никто не звонил. Калюка остался в полном одиночестве, и в этом абсолюте не было выхода.       Душно, грязно, одиноко и тоскливо – так и проходили его будни. Дни тянулись очень долго, за сутки Влад успевал вспомнить всю свою жизнь, успевал жалеть о каждом движении, о каждом слове, жалел о каждом потраченном моменте, а затем вновь окунался в свои мысли о смысле жизни, вообще о смысле, но не находил ответа. Сам мир, кажется, не мог найти ответ на этот вопрос. А может ответа вообще не было?       Лишь через месяц такой жизни Влад нашел силы подняться с кровати. Это казалось целым событием, маленьким праздником, но поднялся он далеко не ради того, чтобы начать бороться с тоской, а ради того, чтобы прекратить ее. Раз и навсегда.       Он помнил только то, как медленно поднимался по ступеням вверх, каждый шаг давался с трудом, колени болели, голова кружилась, руки тряслись, а перед глазами прыгали звёздочки, помнил, как добрался до крыши, зашёл на неё, а дальше всё как в тумане.       Перед глазами вновь эта высота, край крыши и жизни, полная пустота мыслей. За несколько секунд до неминуемого у него не было мыслей, лишь тогда они перестали нападать на него, отступили, когда Влад принял поражение.       Но вот он опять дома. Вонь стояла неимоверная, казалось, тут умер кто-то, хот отчасти это и было правдой. Калюка открыл окно, вдохнул свежий воздух, вытер лицо от слёз и впервые за столько времени улыбнулся. Легче не стало, но лёгкий ветерок дал сил ему на новую жизнь, ведь старую он потерял, пусть и не стал убивать себя.              Шаг за шагом Влад научился заново жить. Ему потребовалось около недели, чтобы замести следы своей смерти, чтобы воскресить себя заново. Как же было радостно вновь чувствовать себя человеком, а не разлагающейся серой жижей, как было приятно улыбаться от глупых видео в телефоне, было хорошо просто чувствовать.       Что-то на крыше сломалось в нем, покинуло его, тоска согласилась отпустить его, но прихватила с собой всё то, что делало Влада Владом.       А спустя ещё несколько дней Калюка впервые встретился с друзьями. Они были так родны ему, но он не помнил их, совсем не помнил. Ничего страшного, Влад научится любить их заново, главное, что он вновь чувствовал любовь к нему, к Вове. Он обнимал Иванова так, что у того хрустела спина, но сам Вова даже и не думал жаловаться на боль, ведь радость от живого Влада была намного больше.       Вопросов не задавал никто. Все понимали, что происходило с ним, понимали, что он сам должен был себя спасти. И он спас, пусть и потерял прежнее "Я".       Всё стало практически как прежде, лишь тоскливые глаза говорили о том, что случилось. Мало помалу всё прошло, а от прежней печали остались лишь редкие проскальзывающие мысли, что не могли зацепить собой Влада. Он, хоть и не получив ни один ответ на волнующий вопрос, просто перестал задавать их себе. Всё оказалось так просто, но на самом деле для этого пришлось распрощаться со своей бывшей личностью, обрести новую с нуля. Он переродился в своем же теле, лишь чудом сохранив рассудок.       Когда Калюка совсем оклемался, пробовал даже вести прежний образ жизни, пытался вести себя без видимых изменений, все с радостью приняли назад важнейшего участника Шпаны, хоть Влад и казался дешёвой подделкой на самого себя. Он научится, точно научится быть прежним, пусть на самом деле это невозможно. Человек приспособится к любым условиям.       И вновь концерт, вновь они. Нет, все точно не как прежде: его любовь стала лишь сильнее. Он рад осознавать, что, хоть все и пропало, осталась эта особая любовь к Вове, и это правда не давало ему потеряться окончательно. Калюка уверен: Иванов любит его не меньше, и даже после того, как прежний и знакомый Влад умер, Вова сможет любить его просто потому, что это Калюка, и неважно, насколько сильно он изменился.       Громкие голоса рядом мешали думать, а Влад был рад этому. Вова иногда тихо подпевал под ухом, но будто бы скучал. Калюка больше не прыгал, не бился, словно в конвульсиях, под бит, не трогал его совсем. Он сидел рядом, улыбался Вове и загадочно отводил взгляд, вздыхал. Всё-таки он умер, пусть и сидит живой. Умер тот, кого знали все, кто не знал границ и никогда не взрослел. Осталась лишь тихая и скучная оболочка, каркас, потерявший свою индивидуальность. Он потерял себя.       Изменения замечали все без исключения, но молчали. Да и что ему сказать? Калюка лишь на словах оставался Владом, на самом деле это был уже совсем другой человек. Его не перестали любить, друзья просто привыкали к новому человеку, хоть это и было сложно.       Влад и сам понимал, что потерял себя, но особо не расставался. Рядом с Вовой ему было спокойно и радостно, сердце билось размеренно. Он любил его в "прошлой жизни", любит сейчас, и эта любовь – единственное, что осталось от прошлого. И Влад был рад. Пусть он и растерял свою особенность, с ним было самое главное: была любовь.       Вова повернулся к нему, когда почувствовал, как Калюка ткнул его в бок. – Хочешь, секрет расскажу? – Влад улыбался, шатая головой в такт музыке. – Давай, – Вова внимательно слушал его. – Только можно ты никому не расскажешь? – Калюка положил руку поверх руки Вовы. Тот не стал убирать ее. – Да больно надо мне.       Вова смутился, будто бы они находятся не среди кучи людей, а наедине. – Знаешь... – Калюка говорил совсем тихо, – а я ведь пытался себя убить. Прыгнуть с крыши пытался, уже даже залез, встал на край, это ночью было, – он на секунду задумался, а затем продолжил, – и вот: я стою на краю, ноги ватные, руки мокрые, сердце холодом бьётся, мысли вообще подевались куда-то, собираюсь уже сделать шаг навстречу смерти, – Калюка резко поднимает взгляд, пронзительно смотрит на глаза Вовы.– Уже одну ногу поднял над бездной, чтоб шагнуть в нее, закрыл глаза. А перед глазами ты. И я вспомнил тебя, и вдруг резко так мне захотелось жить, потому что я обещал тебе. Я потом ещё всю ночь ревел на крыше, а затем утром прогнали меня, ну, я и пошел домой, – он вздохнул, – а потом я жалел, что остался жить. Знаешь, бывает такое, что вот достигаешь пика желания сделать что-то, но не делаешь это, а потом: жалей, не жалей – все равно не сделаешь. Вот и я не умер. А может и умер, я не знаю, не понимаю, чьи это мысли, чьи воспоминания, не узнаю ничего, но я знаю, что я – это я, потому что я помню обещание, и я люблю тебя, так было и до моей попытки прекратить все это, а значит я жив, – Калюка прокашлялся, отвёл взгляд, но прекращать монолог не захотел, – с одной стороны, я очень рад, что остался в одном мире с тобой, но с другой стороны я жалею, ведь мне придется жить со всеми... Со всеми мыслями, чувствами, они съедают меня, съедают, не пережёвывая, и я все равно равно умру от них, пусть даже тело мое будет жить, умрёт мой разум, останется лишь сумасшествие от разрывающих голову мыслей. Но я обещал тебе... – Обещал что? – прерывает его Вова. – Я обещал не делать больно тебе. А тебе было бы больно, если бы я умер. Вот так.       Вова выдыхает, но после сжимает руку Влада. Он смотрит в его блестящие от слез глаза, видит в больших зрачках себя. – Тогда обещай не делать и себе больно, – пару секунд он смотрел на него, а после добавил, – прошу. – Обещаю, – нежно обхватывает его руками, ощущая, как на душе становится легче, как мысли испаряются, а в сердце загорается огонёк любви.       Спустя столько времени сейчас ему по-настоящему хорошо, лишь сейчас он счастлив. – Я точно не жалею, что остался жить, – шепчет Калюка, – лишь бы только ты был в моей жизни, Вова. – Буду. Обещаю.       Какую глупость он бы совершил, если бы умер тогда. Калюка ронял слёзы на розовую кофту Вовы, сжимая его в тисках своих рук, сам не понимал, почему плачет: то ли из-за воспоминаний о том, как он стоял у края, то ли из-за любви. Но одно Влад знал точно. Вова сдержит свое обещание, точно как и Калюка.