Viscaria

      

Сорок лет спустя

      Солнце, незадолго до прибытия семьи на кладбище, скрылось в рассыпанном бисере облаков. Те же, гостеприимно приняв в свои объятия, вскоре потяжелели и, налившись дождевой водой, почернели. Быть может, светило поделилось с ними какой-то возмутительной историей? Или огорчило вестью о новых посетителях… Так или иначе, за следующий час небо ни разу не прояснилось.       Сегодня на кладбище было тихо. Ветер скучающе перебегал от могилы к могиле, редкие старики приходили проведать почивших родителей, супругов. Но, несмотря на тишину, земля, хранившая в себе столь много памяти и выдержанной годами скорби, не скучала. Она молчаливо считывала прожитые годы и повод для посещения, а по тяжести шагов определяла настроение своих немногочисленных гостей; детям же, редко попадающимся на глаза, ласково улыбалась. Мало кто из них, в силу возраста, понимал, почему оказался здесь. Потому взгляды, наполненные любопытством, а не болью, обегали памятники так же беззаботно, как в магазинах — усыпанные мягкими игрушками полки.       Взрослые на открывшиеся им просторы смотрели совершенно иначе — не любопытствуя, не восхищаясь. Это земле кладбищенской нравилось куда меньше, даже слегка обижало. Неужто зря она взращивала эти стебельки по периметру могил, разбавляя серость камня? Неужто зря питала деревья, чтобы те, поднимаясь ввысь, размашистой тенью оберегали покой мёртвых? Мексиканское солнце, как ни посмотри, стоило того, чтобы от него прятаться…       Колени подошедшего к памятнику альфы поочерёдно подогнулись. Брючная ткань собралась в складки перед тем, как соприкоснулась с высушенной солнцем почвой. Та, несмотря на предыдущие две недели пекла, всё ещё оставалась ледяной: где нет места живым — нет места и теплу.       Увесистая рука скользнула к могильной плите излишне бережно, но не желая иначе, собирая скопившуюся пыль — уж больно много времени прошло с тех пор, как мужчина навещал это место последний раз. Кажется, не меньше трёх лет? Не меньше… Точно не меньше.       — Доброе утро, пап.       Вторая ладонь, помогая первой, тоже коснулась холода надгробия. В пыли извозились уже оба рукава рубашки, рукава фирменного пиджака настигла та же участь, и, несколько раз звякнув, проехались по граниту запонки.       — И тебе доброе утро, отец, — вновь обратился голос, когда ладони освободили мрамор от пыли целиком. — Я вернулся, — подтвердил Донхи так, будто надеялся, что где-то там, под землёй, будет тот, кто услышит и обязательно отзовется. Раньше ведь так и было: стоило спросить — ответ находился, стоило заплакать — находились руки, искренне желающие утешить в объятиях. Теперь и без ответов, и без родительских объятий в городе, полном людей, жизнь ощущалась совсем иначе. Даже для мужчины, успевшего перейти рубеж сорока пяти лет.       Мирный ветер, играющий в волосах, сменился долгим поцелуем в макушку. Пальцы, ласковые и тонкие, почти хрустальные, коснулись ушей, заправляя растрепавшуюся чёлку.       — Мне побыть рядом? — с осторожностью уточнил женский голос. — Или оставить тебя одного?       — Оставить?.. — растерянно повторил альфа, будто не до конца понимая, о чём его спрашивают. — Нет-нет, родная, не нужно, — добавил, разворачиваясь. И закончил мягче, когда взгляды столкнулись: — Я хотел вас познакомить.       Женщина кивнула, позволила супругу снять с плеч пиджак, расстелить его и присела рядом, протянув раскрытую ладонь. Тот, не задумываясь, её принял.       — Не переживай за меня, хорошо? — Чёрные глаза мужчины просияли надеждой. — Тебе ни к чему, — слегка улыбнувшись, — и папа расстроится, если узнает, что я тебя волную. Он не так меня воспитывал. Разве можно теперь оплошать?       — Ты не оплошаешь, дорогой, — улыбнулись в ответ. — Если только не собираешься рассказывать про наше знакомство. Не собираешься ведь? — хитро прищурилась она.       — Боже упаси, Софи! Ни в коем случае. Бывают позоры, от которых не отмыться, — хохотнул мужчина. А сразу после взгляд его преобразился. Потеплел и смягчился. Казалось, если приглядеться, в зрачках можно было рассмотреть сопровождающее теплоту воспоминание. О дне, когда подобную нелепую историю ему, пятнадцатилетнему мальчишке, рассказал папа. — Однако стыдные истории у моей семьи, похоже, в крови. — Он поймал недоумевающий взгляд супруги и вслух поразился: — Я не рассказывал?       В ответ омега помотала головой, а следом заинтересованно и нетерпеливо, почти ребячливо возмутилась:       — Ни разу! А ведь времени и поводов для этого у тебя было предостаточно. Не стыдно?       Альфа рассмеялся, крепче сжимая её руку. Затем ухватил запястье, близко поднёс руку к губам и, извиняясь, поцеловал.       — Очень стыдно, Софи. Твоему окаянному мужу очень стыдно. — Ещё один поцелуй оставил тёплый след на коже. Чёрные глаза утонули в тёмно-синем море чужих. — Но зато теперь ты можешь выяснить у меня всё. Пока мы здесь, моё детство и юношество — как на ладони.       Омега наконец обратила взор к надгробным плитам и двум плавно изогнутым стелам, расположенным друг к другу так близко, что сливались в одно целое. Фотографий не было. Серебряные цифры образовывали годы жизни, белые буквы — имена. «Чон Чонгук». «Пак Чимин». Над стелами, точно повторяя изгибы мрамора, вилась изящная арка. Негрубую, кажущуюся настолько лёгкой, будто от гранита в ней было только название, её теснили в объятиях косы сплетённых меж собой подснежников. Крошечные гипсовые цветы, выкрашенные в белоснежный белый, оттеняли зелёные стебельки — единственный яркий акцент.       По меркам Мексики памятник казался блеклым и неприметным. Даже высаженные по периметру участка захоронения астры не добавляли красок. Скорее напротив — пышущие жизнью островки создавали контраст, и на их фоне чёрные плиты выглядели ещё мрачнее.       — Они, вероятно, очень любили цветы? — Единственный вопрос, пришедший Софи в голову и не способный при этом прозвучать оскорбительно. Обижать мужа, спрашивая, почему могила родителей такая скромная, она не хотела.       — Папа любил, — подтвердил альфа. — Вот эти, — кивнул на скопление подснежников, — он попросил установить в последний момент. Всего за пару дней до того, как мы окончательно попрощались, — уточнил Донхи ровным голосом, но сразу после улыбнулся, окинув цветы особенно тёплым взглядом. — Сказал, если их не будет, то сильно на меня обидится.       Губы мужчины дрогнули от очередного нахлынувшего воспоминания, но остались приоткрытыми. Софи не торопилась с утешениями, дожидаясь, пока муж продолжит.       — Я и не собирался спорить, — раздалось спустя минуту. — Тем более, что ничего другого добавить он мне не разрешил. Хотел, чтобы только цветы приковывали внимание. И, пожалуй, в этом куда больше смысла, чем в громоздких статуях и размашистых гравировках, — Донхи опустил взгляд и чуть крепче сжал ладонь супруги. После чего поднял голову, на этот раз позволив зрительному контакту длиться: — Подснежники означают надежду. А моих родителей навряд ли что-то связывало так же сильно, как она.       Софи снова вернула взгляд к именам. Перечитала каждое трижды, будто серебряные буквы могли намекнуть, кому принадлежала затея. Как и предполагалось, буквы не ответили, но вот цифры… цифры — да. Между датами смерти была колоссальная разница. В голове созрел новый вопрос, который мог стать болезненным для мужа, и женщина медлила, не решаясь его задать.       — Папа работал во флористической лавке много лет. До моего рождения, несколько лет после и потом, когда я достаточно подрос. Знаешь, как говорят, «страсть жизни». Цветы были его неугасающей страстью, — Донхи усмехнулся, оценивающе рассматривая клумбы. — Астры наверняка тоже выбраны не просто так. Только мне, к сожалению, так и не было рассказано, по какой причине. Я слышал, они — вроде символа защиты? Наверное, да… И если это так, то пусть защищают их как можно дольше.       — Донхи, — выдав своё волнение с головой, Софи впервые за день обратилась к мужу по имени. — Не хочу ранить твоё сердце, но, если позволишь, могу спросить?       — И в горе, и в радости, помнишь? — Альфа улыбнулся нежнее, потирая обручальное кольцо супруги, а она, в свою очередь, крепче сжала его пальцы. — Нет таких вопросов, которые ты не можешь мне задать.       — Знаю, — согласилась она. Согласилась без заминки, а продолжила уже после внушительной паузы: — Прости, я правда не знаю, как спросить, чтобы не задеть твои чувства. Но даты… — Софи поглядывала на надгробия, будто ища у тех одобрения или поддержки. — Ты никогда не говорил, что воспитывался одним родителем.       — Хочешь спросить, что случилось? — спокойно уточнил Донхи. — Моему отцу не повезло попасть в аварию. Но я был совсем крохой, поэтому…       Губы мужчины остались приоткрытыми. Окунувшись в первые детские, не успевшие сбежать прочь воспоминания, он вдруг нахмурился.       Софи терпеливо ждала, когда муж продолжит. И по истечении нескольких минут её терпение окупилось тихим признанием:       — Наверное, ты думаешь, что будет правильно меня пожалеть. Но я не… Я не хочу этой жалости и не чувствую её по отношению к себе самому. — К чёрным глазам вернулось привычное спокойствие. Лицо расслабилось, и только рот исказила неоднозначная полуулыбка. — Я никогда не чувствовал, что одинок, родная. Ни дня своей осознанной жизни.       Альфа поймал на себе смущённый взгляд. Супруга смотрела с печалью, готовясь вот-вот закрыть тему. Слова мужа звучали странно, больше походя на последствие травмы и взращенное годами отрицание. Дети, оставшись сиротами, тоже редко когда признаются в боли, сидящей у них в груди. Софи знала об этом не понаслышке — приют, которому она отдала десять лет своей жизни в качестве психолога, был полон таких ребятишек. Травмированных, но храбрящихся.       Донхи, вероятно, смог понять её скорбный взгляд, потому что тут же опровергнул рой мыслей:       — Я не обманываюсь, Софи. У меня было всё. Папа, который окружал теплом и заботой. И отец, который всегда был рядом. Был на моей стороне, несмотря ни на что. — Озорные смешинки заиграли в его зрачках. Столь неуместно, что супруга от неловкости опустила глаза. — Я был окружён любовью. Но, если расскажу… ты ни за что не поверишь. Моя история немного… мистическая.       Омега смотрела на него, не моргая и не понимая, как следовало бы отреагировать на подобное заявление. Но, пересилив себя, спросила:       — Думаешь, сбегу?       Донхи рассмеялся.       — Кто знает.       Теперь рассмеялась уже Софи, но встревоженно и немного нервно.       — У меня нет связей в сфере психиатрии. Поэтому, если твоя история малость безумная, мне некому тебя сдать, — заговорщически прошептала она, но на всякий случай уточнила: — После неё существует вероятность уверовать в Бога?       Альфа хмыкнул. Едва ли он когда-то претендовал на разрушение атеистического настроя супруги. Собственно, как и своего. Его личная вера никак не пересекалась с милостью Всевышнего.       — В Бога — нет, — ответил он спокойно. — Но в силу родительской любви — очень даже.       Софи задумчиво погладила чужие пальцы, решаясь. В конце концов, если муж взаправду лишился рассудка, стоило узнать об этом как можно быстрее. Потому она смиренно выдохнула и невозмутимо попросила:       — Тогда рассказывай, родной. Рассказывай. Всё.

***

      В мире, куда не добирались лучи солнца, в тот пасмурный, обещающий скорые дожди день было, как прежде, темно и тихо. Умиротворённо. Большинство покойных, устав от суматохи при жизни, совершенно не жаловали шума в своей новой, вечной обители. Но меньшая их часть, при жизни познавшая лишь скуку, из раза в раз сменяющиеся рабочие недели и тоскливое одиночество, напротив — тишину не выносила.       В тот день неугомонные ладони альфы оставили следы на всевозможных поверхностях. Они побывали в читальном зале, в поисках ещё не выученных наизусть книг; ощупали каждый цветочный горшок и каждый новый, прогрызший себе путь наверх росточек; перепачкались в краске, затирая швы в ванной комнате, и, наконец, добравшись до кухонного стола, извозились в муке. Вторник не отличался от нескольких тысяч предыдущих. Не отличался. Пока на пороге кухни растрёпанный, трясущийся, будто всё ещё мог мёрзнуть, и с глазами, полными шока, не возник омега. Пока с его губ, красивых до безумия губ, не сорвалась новость, в мгновение ока превратившая обычный день в настоящий праздник.       — Пришли, — выдохнул он, с каждой секундой дрожа всё больше. — Чонгук, ты слышишь? Донхи с супругой пришли!       Альфа смотрел на мужа, не моргая. А потом скалка, которую он сжимал в руках крепче-крепкого, вдруг стала слишком тяжёлой, чтобы её удержать. По кухне пронёсся грохот.       В ту же секунду все прочие мысли и дела перестали иметь хоть какое-то значение. Мужчина, торопливо стряхивая прилипшее к пальцам тесто, в два широких шага преодолел разделяющее их с Чимином расстояние. Будто в бреду, схватил омегу за запястье. Не контролируя силы, не контролируя ничего. Тёмные глаза наполнили до краёв теплота, невыносимая тоска по сыну и любовь.       — В спальне, — ответил Чимин на волнующий вопрос, читавшийся во взгляде супруга. — Их слышно в спальне.       Чонгук не помнил, когда последний раз ноги несли его вперёд столь же быстро. Когда в последний раз он чувствовал себя настолько живым. Наверное, сильнее неуёмное счастье переполняло его душу только в долгожданную встречу с мужем. В день, когда цветочный запах омеги заполнил лёгкие до треска, а губы целовали так долго и яростно, что альфа взаправду перепугался, что возможно зацеловать до смерти. До повторной смерти.       В спальне действительно слышались голоса. Тихие-тихие, как из-под толщи воды. Но они были! Почти четыре года прошло, но они, наконец, были. Первый голос, голос сына, ещё больше окрепший, но мягкий и любящий, ласковый. И второй, высокий и взволнованный, женский.       — О чём они говорили? Почему приехали? Что я пропустил? — Альфа схватился за руку мужа, как за спасительную соломинку. Сам того не замечая, вздрагивал всем телом и хватал ртом загробный, плотный и тягучий, как мазут, воздух.       — Я толком не успел ничего услышать. Сразу прибежал к тебе. — Чимин вдруг рассмеялся. Чужое волнение от желанной встречи с сыном распускалось цветком в груди. Трепетом. Совершенным, как алая роза в объятиях снега. — Кажется, Донхи привёл её, чтобы нас познакомить.       Чонгук не ответил, сосредоточенно вслушиваясь. Ох, если бы его сердце всё ещё могло биться, то своим стуком давно бы оглушило их обоих!       Чимин мягко коснулся плеча мужа и успокаивающе погладил, аккуратно подталкивая к постели.       — Присядь, любовь моя. Всё хорошо, — прошептал он тихо, чтобы случайно не заглушить слова сына. К счастью, альфа, разморённый счастьем и оттого податливый, как растопленное сливочное масло, послушался.       Когда кровать прогнулась под весом супругов, омега крепче прижался грудью к спине Чонгука и руками обвил талию. Не сильно, оставляя возможность выскользнуть из своих объятий. Донхи же вдруг затих, прервавшись на полуслове.       — Почему он замолчал? — раздалось почти обиженно.       — Не знаю, мой хороший, — промурлыкал Чимин, оставляя на загривке короткий поцелуй. — Наверное, что-то обдумывает.       — И она молчит. Почему она тоже молчит? — Чонгук успел свести брови и, распереживавшись, насупиться. Его крупные ладони, ища опору, нашли чужие и накрыли сверху. Пальцы переплелись прежде, чем омега ещё раз коснулся губами шеи.       Голос сына раздался снова. В тот же миг альфа машинально дёрнулся вперёд и почти как щенок, заприметивший любимую игрушку, уморительно и одновременно трогательно округлил глаза.       Чимин наблюдал за мужем, едва сдерживая смех. Радость того, запредельная, сравнимая с необузданным детским восторгом, напитывала комнату, душила своим весом. То было родительской любовью и родительской же тоской. Гордостью и нежностью, за десятки лет не выплеснутой до конца лишь потому, что конца у неё попросту не было.       На сей раз Донхи говорил размеренно и долго, не затихая больше, чем на пару мгновений. Так, словно знал, что уже успел перепугать отца и больше волновать его не намеревался.       Альфа рассказывал супруге о перевёрнутой миске с тестом и испорченном праздничном хлебе. О том, как в детской глубокой ночью раздался голос, как из выключенной духовки, опоясывая кухню, почему-то сочился тёплый жёлтый свет. Рассказывал о диковинности хлеба, о говорящей подписи «34», о сломанном радио. О следующем дне, встретившем искренним и по-настоящему счастливым смехом папы, о льющейся из кухни ненавязчивой, еле слышной музыке, о шорохе, оставляемом изношенными тапками. О том, как прибежал на кухню, стоило песне и смеху исчезнуть. О вискарии, обнаруженной в родительских ладонях, и множестве других цветов, с каждым годом всё чаще наполняющих ароматом их квартирку.       Едва Донхи закончил, Чонгук повернул голову к мужу. А полностью развернувшись в кольце обнимающих рук, ошарашенно и восхищённо выдохнул:       — Он всё это помнит, золото. Он действительно… всё помнит…       — Разумеется, родной, — согласился омега, поглаживая большим пальцем уголок скулы. — Ты стал для него хорошим родителем, — вернул Чимин слова, когда-то предназначавшиеся ему самому. Но быстро передумал, добавив: — Не только лишь хорошим. Ты стал для него лучшим. Разве можно о таком забыть?       Чонгук в ответ благодарно улыбнулся, сентиментально поджал губы, заново переполнившись чувствами, и уткнулся лицом в ладони мужа. Как были важны эти слова, как много сомнений и сожалений они вырывали с корнем своею непоколебимой искренностью. И как важно было знать, что Чонгук взаправду смог оставить в сердце своего ребёнка столько тепла. Несмотря на время, которого лишил. Время, которое они могли провести рядом, бок о бок.       — Кажется, она ему не поверила, — вдруг заключил альфа, отмечая затянувшуюся наверху тишину.       — Ничего, — не стал отрицать Чимин. — Это ничего. В подобное поверить сложно, родной. Кто знает, поверил бы я сам, если бы не стал свидетелем твоей любви? Вот ты… неужели бы поверил, что такое возможно?       Супруг промолчал и, удерживая худые кисти, прижался губами к любимым рукам. Словам сына хотелось придать веса.       — Оставь их, — меж тем попросил омега. — Нам незачем вмешиваться. Да и они, кажется, уже собираются уходить.       Ускользая от поцелуев, Чимин приподнялся и взлохматил, перед тем как покинуть постель, чужие вьющиеся прядки. Лишь потом, надеясь, что муж прислушается и пойдёт следом, направился к двери. Но, обернувшись у порога, замер.       Чонгук не сдвинулся с места. Вместо этого он, нахмурившись, задумчиво глядел на опустевшие ладони.       — Нет уж, так не пойдёт, — еле слышно пробурчал альфа. — В семье должно царить доверие.       — Должно. Но хороший родитель позволит детям самим во всём разобраться.       Чонгук поднял на него изучающий взгляд.       — Ты прав, — неожиданно легко согласился он. Однако, стоило омеге облегчённо вздохнуть, как чёрные глаза просияли, а на губах расползлась шкодливая улыбка. — Хороший родитель и правда позволит. Но ведь ты назвал меня лучшим, верно? А лучший всегда поможет своему ребёнку.       Как только последнее слово сорвалось с уст, наверху раздался громкий женский возглас, а Чимин, не сдержавшись, закатил глаза.       — Ты по-прежнему неисправим.       — Знаю, — усмехнувшись, подтвердил альфа. — Зато теперь избраннице нашего сына и в голову не придёт сомневаться.       Чимин пробубнил что-то ещё, но совсем тихо, не дав возможности расслышать. А затем, сделав шаг за порог и окончательно скрывшись из поля зрения, направился на кухню, где осталось скучать позабытое мужем тесто. Через пять минут, отсмеявшись как следует, чтобы не провоцировать омегу видом излишне довольного шалостью лица, Чонгук поплёлся за ним.       К тому времени в мире живых ничего не изменилось. Софи, черпая ртом воздух, всё так же ошарашенно глядела под ноги. А Донхи, мысленно благодаря отца за отзывчивость, любовался созданным им великолепием.       Там, где раньше кроме голой земли не было ничего, теперь росли карликовые хризантемы. Их крошечные цветочки складывались в выверенную до миллиметра, стройную надпись:

«Софи, добро пожаловать в семью».