По краю острого, острого ножа

Какаши спит со всеми, кроме тех, кто влюблен в него. Это дело принципа, привычка, сродни той, когда моешь руки перед едой или снимаешь обувь, прежде чем войти в дом. Так было с Тензо. Тогда Какаши едва не допустил ошибку, почти поддавшись на благоговейный, восхищенный взгляд, обращенный на него снизу вверх. Ему было четырнадцать, когда кто-то чужой впервые посмотрел на него так. Не с чопорным уважением, страхом, ненавистью или безразличием. Какаши видел такой взгляд у людей, которых называют влюбленными. И именно такой взгляд у главных героев в романе или мелодраме. Тензо был милостив к нему и, единожды обжегшись, больше не нарушал дистанцию, хотя до сих пор что-то в его словах, обращенных к Какаши, проскальзывало, голосом, звучавшим недостаточно бесстрастно, как должно было бы звучать от АНБУ. Впрочем, это было дело минувших дней. Если бы была возможность потерять воспоминания, Какаши без сожаления расстался бы с теми, где его лицо было скрыто за тяжестью невесомого глянца фарфора. Многие бы назвали Какаши неразумным. Он должен быть благодарным — принимать чувства, что ему дарят, ведь это счастье — быть любимым. И, наверное, глубоко в душе, Какаши хотел бы быть таким — любимым, нужным, желанным, это маленькая, робкая часть его души, брошенный ребенок, жадный до ласки, не верящий, что может быть любим. Но это — лишь ничтожная малая часть, погребенная под тяжестью мусора из вины, холодной горечи и потухшей ненависти. Какаши научился балансировать на крае острого ножа, удерживая хрупкую, как утреннюю тишину, гармонию. Не будет ее — не будет и его. Ирука этого не понимает. Он не понял бы, даже если Какаши объяснил ему на пальцах, хотя Какаши не уверен, что смог бы это сделать. Смог бы выдержать наедине с Ирукой дольше, чем несколько минут, смог бы смотреть в эти глаза напротив и видеть в них то, что так хотел бы и не хотел бы видеть одновременно. Взгляд у Ируки как темная патока, и Какаши старается уходить прежде, чем окончательно увязнет в нем. Он уходит, вырывается из кольца рук, лежащих на нем приятной тяжестью теплого одеяла, чтобы потом провести вечера и ночи с незнакомцами. Обменивает долгие объятия и все то правильное и любящее на кратковременные вспышки низменного удовольствия. Какаши бесстрастен к чужим прикосновениям, и стыд у него отсутствует, обнажаясь телом, но не душой перед взглядами, полными похоти и страсти, чего угодно, но только лишенного всякой нежности и теплоты, затаившихся на дне карих глаз, которые сопровождают его день за днем. Какаши беспутен, он грязный, порочный. Невозможно не быть кем-то иным, когда твоя работа подразумевает вымаранные в крови руки. Он знает, что он не один такой. Он не особенный, но чувствует себя прокаженным. Он хочет утопиться в этом болоте воспоминаний из боли и крови, ночных кошмаров и бессонницы, ненависти и сожаления. Он так искал избавления, но больше не ищет, погрязнув в апатии, застряв где-то посередине, на лезвии ножа. Достаточно одного дуновения… Ирука выдыхает, обжигая его. Под кожей пробегают сладостные вспышки тока, которые сознание едва улавливает. Рот у Ируки горячий и влажный. Он тянется к нему за очередным долгим и неряшливым, паточным поцелуем, когда Какаши отворачивается. В висках шумит, словно он пробежал от Конохи до Суны без передышки, или выпил несколько бутылок саке. На языке все еще чувствуется чужой вкус. Какаши знает, что это будет ошибкой, и сдерживается, хотя это не так уж и сложно. Желания мимолетны, они как бабочки, прекрасны, но недолговечны, и осыпятся через какое-то время пожухшими листьями. Он чувствует себя пауком, высасывающим все жизненные соки из Ируки, все то светлое и хорошее, что тот может дать, незаслуженно купаясь в его любви, а взамен не давая ничего, даже жалкого поцелуя. Какаши ожидает, что Ирука уйдет. Но тот вместо этого обнимает его, руки обвиваются вокруг груди и торса, заключая в тесные объятия, из-за которых Какаши трудно дышать. Это бьет под дых, сильнее, чем если бы с чужих губ сорвались ничего не значащие фразы. Если бы Какаши мог ответить тем же… Но внутри у него болото, а где-то далеко, на краю, маячит безмолвная детская фигурка. Он уходит прежде, чем поцелуи перерастут во что-то большее. Какаши чувствует болезненное удовлетворение, видя тень разочарования в чужих глазах. Он не знает, насколько большой она должна стать, прежде чем Ирука посмотрит на него по-другому, как один из множества незнакомцев, с которыми Какаши проводит ночи.