Волк бродит по лесу

      Жухлые листья под ногами забавно хрустели. Бомгю любил этот звук крошащейся в пыль листвы. Если бы только осень могла быть вечной… Грелся бы мир в горячем какао и желто-коричнево-красном пледе? Возможно, если бы целым миром был лишь один Бомгю.       Дорога домой лежала через кромку леса, уже оголившегося и подмерзающего с каждым днем все сильней. Тонкие обмякшие ветви деревьев тянулись к земле подобно рукам скелета. Увидь это зрелище ночью, Бомгю сбежал бы с первым оглушительным криком. Однако прямо сейчас он бесстрашно нырнул чуть глубже в лес, к буграм и ямам, покрытым выцветшим одеянием природы. Могильная тишина навевала покой. Птицы, что не так давно улетели на юга, больше не пели Бомгю, распушив перья и раздув грудную клетку. Бойкие голоса впитались в землю, став тихим шуршанием его шагов.       Мир редел, оттого сладко щемило на сердце.       Небо над головой мутным озером белело от растянувшихся по нему облаков. Хороший был день. Спокойный, неброский, самое то, чтобы испечь тыквенный пирог и насладиться травяным чаем после учебы. Поправив лямку рюкзака на плече, Бомгю ринулся к горке увядших листьев с озорной улыбкой на лице и маленьким хаосом в голове.       Порой в нем просыпалась детская ненасытность к жизни.       Подлетев к старому дереву, он легким взмахом ноги всполошил мирное течение жизни не столько леса, сколько своей. Что-то белесоватое и вытянутое мелькнуло перед глазами. Ворох высохших листьев мгновением позже мягко укрылся сверху, но зоркий глаз Бомгю, ухватившись за посторонний предмет, вновь искал его в стихающем вихре. Это «что-то» было лишним на осеннем полотне леса, как выбивающаяся из ровного книжного ряда фотокарточка. Совсем не к месту.       Бомгю подошел ближе и взбил ногой улегшуюся листву, не решаясь прикоснуться к ней пальцами. Молочное и длинное — оно вывалилось наружу случайным признанием. Бомгю заторможенно перевел взгляд на свою руку. Нечто похожее по размеру лежало перед ним на земле. Крик ужаса рухнул ему прямо в желудок. Бомгю, не моргая и содрогаясь, смотрел на кость, покрытую редкими багровыми клочками …мяса?       Словно ее обглодали.       Нет. Ее обглодали. Со зверской жадностью.       Листья, что он смел, теперь не прятали, а торжественно преподносили другие останки. Бомгю дрогнул, оступился, едва не свалившись на спину. Под ногами тихо хрустнуло что-то маленькое и хрупкое. Алый плетеный браслет на костях вместо запястья лопнул толстой нитью и разбежался крохотным бисером. Вопль, порожденный ужасающей картиной, толкал Бомгю всё дальше и дальше от трепещущего под листвой кошмара. Он бежал, оставляя лесу безмятежные сны, скованное не оброненным криком сердце и слезы. Целую подушку слез.       А где-то по лесу бродил волк.       Так сказали за долгим обедом в школе. Рядом сидел Ёнджун, размахивая палочками и навевая жуть подслушанными у отца разговорами. Отец его был добросовестным полицейским. Еще в далеком детстве, когда просить помощи было не у кого, а прятаться за маминой юбкой — стыдно, Бомгю крохотной кометой вспыхивал красными щеками у порога чужого дома и терпеливо дожидался Ёндужна, а затем — его отца. Сбивчиво и робко он делился несправедливостью, бурлящей в крови дворовых мальчишек, искренне веря, что дядя Чхве постоит за него, как за родного сына. Так и происходило до тех пор, пока отец не научил Ёнджуна парочке безупречных приемов, взяв с него обещание, никогда не становиться зачинщиком драки. Ёнджун в свою очередь передал знания другу, скрепил с ним клятву мизинцами и шипящей газировкой, и тем же вечером нарушил ее. Забавное было время.       — …даже труп нашли, — почти улегшись на стол всем корпусом, важно зашептал Ёнджун. — Точнее кости, оставшиеся от него… Ужасно, правда? В нашем маленьком городке завелся волк, поедающий людей.       — Так я тебе и поверил, — возмутился Субин и сильнее затряс ногой.       Флегматичный, рослый и бесконечно пугливый Субин. Бомгю посмеялся бы над ним, раззадорив чужие нервишки своей буйной фантазией — они с Ёнджуном были страшным дуэтом, когда дело касалось подшучиваний, приправленных пикантностью лжи, — однако было не до смеха. Бомгю воочию видел человеческие кости, столь очевидно похожие на его собственные, что в ночных кошмарах, с недавних пор преследующих его, в шелухе из листвы лежал он, и кричал в этот раз отчаянно-громко, но звук съедали голые деревья с кривыми ветками-когтями. Лес не хотел, чтобы Бомгю услышали и нашли. Он собирался схоронить его в замерзшей почве, в качестве удобрения для своих уродливых, вылезающих из-под земли корней.       Где-то по лесу бродил волк… Бомгю не помнил ни одной истории с волками. Когда-то давно с гор спустился кабан и погубил несколько жизней. Изредка можно было услышать лай заблудившихся лисят или уханье желтоглазой совы, но волки… Им не было места в его мирной жизни. Так почему именно он отыскал те обглоданные кости? Почему это должен был быть Бомгю? Неугомонный, бойкий, своенравный и малость чудной.       Конечно, кому, как не ему, предстояло наткнуться на те останки?       В плечо Бомгю уткнулось что-то твердое и теплое, вблизи шеи обдало горячим воздухом. Вздрогнув, Бомгю обернулся и ощутил, как захлопнулся капкан. Тэхёновы глаза, две кромешные ночи, поймали Бомгю, выдрав из него дыхание. Когда они оказались так близко друг к другу?       — Ты… Ты чего? — пролепетал Бомгю, непроизвольно столкнувшись лопатками с локтем Ёнджуна.       Тот ойкнул, ущипнув друга за худые бока.       — От тебя… — крылья носа мелко затрепетали, Тэхён словно принюхивался, прежде чем наконец заморгать своими темными-темными глазами. — Ты тоже испугался?       — Вот еще… — оттолкнул его Бомгю; смелость бурными толчками расшевелила его кровь и связки. — Думаешь, мертвый человек — это страшно?       Этот Тэхён… Настоящая головная боль. Порой Бомгю мечтал открутить ему черепушку.       Так… в перерывах между влюбленностью.       — Мертвый? Нет, — покачал головой Тэхён. — Но тот, кто убил его…       — Почему мы просто не можем поесть в тишине, а? — взбунтовался Субин.       Его-то пугали и труп, и убийца, и волки. Куда не ткни, одно хуже другого.       — Не бойся, мой папа быстро со всем разберется, — коснувшись его ладони, обнадежил Ёнджун и улыбнулся так сладко, что субиновы щеки зажгло и закололо.       Бомгю тихо вздохнул под бочком, пресытившись ежедневным спектаклем двух недотеп. Затем взглянул на Тэхёна, без особого энтузиазма ковыряющегося в своей тарелке. Он попеременно перекладывал вареную морковь с одного конца на другой, о чем-то глубоко задумавшись. Красивый профиль, дуга ресниц, изредка падающая короткими тенями на щеки, излом губ, тонких и поджатых, аккуратный, острый подбородок… Когда Бомгю смотрел на него, никакие волки и кости не могли потревожить его сердце и разум. Тэхён был пластом света, рассеивающим ночные кошмары, и Бомгю тянуло — необратимо, животрепещуще, горько и нежно — раствориться в этом свете.       Однажды он обязательно признается. Быть может, это будет крайне неловко и разрушительно для его хрупкого сердца, однако Бомгю не струсит и дрогнувшим голосом уверенно скажет: «Ты мне нравишься так сильно, что больше невыносимо молчать». И извинится. Обязательно извинится за свои чувства, грозовыми тучами исчернившие их размеренное течение жизней.       А впрочем, что еще ему оставалось, как не сорваться в одночасье? Не было волка страшнее, чем его собственные мысли и чувства.       — О чем это он задумался? — прилип к Бомгю Ёнджун. — Тэхён-а… Ты поедаешь его глазами, — и рассмеялся шкодливо, уворачиваясь от тотчас всполошившегося друга.       Зардевшиеся уши промелькнули перед потерявшимся в себе Тэхёном. Смех Субина встряхнул столовую. Любопытные взгляды учеников распустились юными колокольчиками и обернулись к шуму, как к солнцу, давно потерянному среди хмурых облаков. Бомгю, ощутив на себе десятки вылупившихся глаз, вдвойне загорелся смущением. Навалился на Ёнджуна, содрогающегося в вымученном смехе, и впился ему в руку тонкими прутьями вместо пальцев. Затем прозвенел звонок на урок и реальность начала растягиваться, как пружина.       Долгий, пронизывающий взгляд Тэхёна так и остался у него под рубашкой — мурашки, пересчитывая, щекотали позвонки, заползая в кожу, пробегаясь по венам, укрываясь под сердцем. День сгустился дымчатой пеленой, в желудке тяжелело от съеденного обеда, учитель скрипел мелом по заляпанной белыми разводами доске, призывал сонные лица вникать в его слова, однако головы скатывались с теплых ладоней, тянулись к партам и грёзам. Бомгю уставился в небо — так думалось лучше.       Чьи это были кости? И неужели Тэхён решится на первый шаг к их трепещущим, не умолкающим чувствам? У Бомгю зачесалось под ложечкой — то был безудержный всплеск глупых фантазий. Сколько он ходил с этой нелепой влюбленностью за руку? Два долгих года, карамельных и ярких, как пестрый осенний листопад под ясным небосводом.       Взгляды его горели. Бомгю знал, насколько открыт он был в своих чувствах, однако Тэхён, словно не придавая им значения, продолжал мягко ему улыбаться, разглагольствовать о вещах, едва касающихся влюбленности Бомгю, провожать его до дома, угощать лимонными леденцами, одалживать свои перчатки, а порой и шарф, и шапку, и плечо для уставшей головы или слез. Тэхён был сказочным, ценным и добрым другом. Что-то в Бомгю всегда нарастало при виде него — некое сильное-сильное чувство. Бомгю уверял себя, что влюблен, но чувство то было куда крепче и надежнее простой влюбленности. Его не проткнуть иглой, как огромный воздушный шарик, не усыпить злым взглядом и уж точно не истолочь обидными словами. Чувство, не подчиняющееся ничьим убеждениям. Благо, Бомгю еще не дал ему имя.       Когда школьные двери выдохнули учеников, Бомгю одним из первых выбежал за ворота. Грудь высоко и часто вздымалась от безумного бега — Бомгю удирал так, словно за ним гналась стая волков.       Он обернулся к горстке домов, редеющей ближе к лесу, и пообещал себе больше не вспоминать о волках.       Длинная конечность хлопнула его по спине, прижав к дутой куртке красно-синего цвета. Бомгю задрал голову, по-детски блестящими глазами взглянув на Ёнджуна. Ёнджун фыркнул, привыкший к выходкам друга.       — Пойдемте, поедим? — предложил он бодро. — Субин угощает!       — С каких пор… — вполголоса ворчал смирившийся Субин.       Тэхён, прицелившись не моргающим взглядом в затылок Бомгю, ворошил его мысли всю дорогу до закусочной. Уже там сел напротив, расстегнул куртку, развязал шарф, неаккуратно уложив его себе на колени, и вновь сфокусировал свои чёрные как бездонная яма зрачки на притихшем Бомгю.       Ели под веселый рокот Ёнджуна. Выбирались из закусочной под недовольный бубнеж Субина. Шли к развилке дорог в приятной тишине. Бомгю разомлел, позабыв некогда щипающее его эго смущение. Встал спиной к светофору, крепко обнял на прощание Ёнджуна, Субина, затем потянулся к Тэхёну чуть робко. Тэхён не сдвинулся. Не коснулся его руками в ответ, только произнес неожиданно и хитро:       — Пригласишь меня на свой фирменный пудинг?       Бомгю поперхнулся воздухом и чужой решительностью, граничащей с откровенным флиртом.       Субин поспешно уволок от них встрепенувшегося Ёнджуна. Губы его сложились в бесстыдном отзвуке рассеявшихся от расстояния фраз.       — Тэхён… — Бомгю медленно и неуверенно протянул ладонь, чтобы положить ее на чужой лоб, где короткие темные пряди щекотали пальцы. — У тебя температура? Ты простудился? Ударился головой?       — Не думаю, — со всей серьезностью покачал тот головой.       — Тогда… — И отступил на два шага, то ли расстроившись, то ли в чем-то окончательно убедившись. — Хорошего дня, Тэхён.       Бомгю был таким же хрупким, как крылья бабочки. Когда Тэхён, не задумываясь, схватил его, в ладони его оказалось не запястье, а тонкий стебель розы. У нее еще не было шипов.       — Я не шучу. Пожалуйста, Бомгю…       Так они и очутились в доме Бомгю. Сперва была кромка леса, и Бомгю ничего не мог поделать с собой: он незаметно жался к худому плечу, а мрачные мысли жались к нему. Затем — Тэхён аккуратно взял его за руку. Хватка его была крепкой, но нежной. Рука горячей. Слишком горячей для дождливого октября. После Бомгю наступил в лужу. Грязная вода затекла в старые кроссовки, и Тэхён воинственно предложил свою спину. Присел на корточки — Бомгю незамедлительно запрыгнул на него, обронив хохот, — перехватил под коленками понадежнее и двинулся к его дому, чуть заходя в лес. Бомгю не было тревожно. Он бы и не заметил, что они сбились с дороги, так тепло и мягко было ластиться к добродушному Тэхёну, однако под его ногами захрустели остатки сухих ветвей, и тогда Бомгю очнулся от сладкого сна, завертел головой неповоротливым соловейчиком и направил Тэхёна на истинный путь. Двусмысленно и забавно, подумалось Бомгю.       Дом у него был аккуратный, маленький. Белая калитка сохранила на себе прошедшую морось. Бомгю резво спрыгнул со спины друга прямо на небольшой выступ, исчезающий перед дверью. Широко распахнул ее — ручка двери звучно стукнулась о стену — и впустил Тэхёна первым.       — Если хочешь пудинг, скажи об этом, но не так, как ты учудил при ребятах, — наставлял Бомгю: чужие слова всё ещё перекатывались странной дрожью вдоль сердца.       Он был старше на пару месяцев, но порой мнил, что пропасть между ними с переменным успехом разрастается и меняет их местами. То один даст умный совет, то другой совершит глупость.       — Хорошо, извини.       Прозвучало не шибко искренне. Тэхён, подперев подбородок ладонью, наблюдал за тонким станом Бомгю, помешивающим густеющую массу в кастрюле. Спустя какое-то время ярко и сладко запахло какао. Квадратная кухня, впритык умещающая в себе два человека, наполнилась тихим пением своего хозяина. Нос Тэхёна трепетал, зрачки расширились и застыли. Что-то отчаянно выкачивало из его легких воздух. Призраки серого дня, просачивающиеся сквозь них тусклым уличным светом, любовно оглаживали тело Бомгю, подсвечивая его силуэт.       В груди Тэхёна гулко забилось сердце. Он облизнул пересохшие губы, моргнул лишь раз, погрузившись во тьму и прогремел дальними раскатами грома:       — Никак не могу понять, что это… Когда я смотрю на тебя, всё внутри чешется.       Бомгю торкнуло и перемкнуло. Пение оборвалось. Рука, помешивающая вскипающий пудинг, ослабла и замерла. Как и взгляд, и дыхание, и даже сердце. Пожалуй, это было самое неромантичное признание в жизни Бомгю, но другого ему и не надо было. Сознание, в одно мгновение с испугу выпорхнувшее в окно, вернулось бойким приказом — продолжай как ни в чем не бывало. И Бомгю прислушался к собственному разуму.       — Ничего не скажешь?       — Нет, ничего не скажу.       — Почему?       — Не хочу.       — Почему?       Бомгю раздраженно повел плечами, будто отмахиваясь от назойливых мыслей. Тэхён притих, шумно втянув прохладный воздух и раскаленные чувства. Ногти заскользили по поверхности стола, словно поглаживая, усмиряя сердитого зверя. Зверь тот жил внутри Тэхёна голодный до криков и крови.       Он так и не попробовал фирменный пудинг. Вскочил со стула и унесся прочь, даже не попрощавшись. Бомгю от неожиданности не смог затаить обиду, мысленно пообещав за них двоих завтра во всем разобраться.       Чуть погодя вернулись родители. Мама нежила его в своих объятиях, разморив любовью и похвалой. Папа спросил, как прошел день в школе, и Бомгю едва нашелся, что ответить. В голове был Тэхён: странный, неуклюжий, малость дурной. Милый и добрый, не умеющий подбирать правильную комбинацию слов, как код. Хорошо, что сердце Бомгю давно поддавалось любым его манипуляциям.       — Ты витаешь в облаках, сынок. Скажи нам честно, влюбился?       Всё-то они знали, эти родители. Бомгю показательно закатил глаза и юркнул в свою комнату-берлогу: там было тихо, темно и безопасно. Отгородив себя от забот внешнего мира, Бомгю долго перекатывал клубок мыслей, нежась в мягкой уютности постели. Клубок тот так и не развязался — кончик нитки, затерявшись в шерстяном ворохе эмоций, спрятался в сердцевине воспоминаний. Бомгю заснул, утомленный своей же головой.       Когда наступила ночь, кто-то постучался ему в окно.       Ужасы, которые он видел на больших экранах кинотеатров, научили его прятать макушку под одеялом и бесшумно душить в себе любопытство.       Стук повторился: настойчивый, долгий, отчего-то малость злой.       Бомгю едва не задохнулся сам, а любопытство, подпитываемое бесстрашием, вытолкнуло его из кровати прямо к зашторенным окнам. Плотная ткань жалобно разъехалась в стороны, за металлическими прутьями показались крупные блестящие глаза Тэхёна. Бомгю скрыл удивление за возмущением.       — Что ты здесь делаешь посреди ночи?!       Тэхён указал на свое ухо, затем — на рот и резво покачал головой, мол, я тебя не слышу. Пришлось с напускной раздражительностью приоткрыть окна и поежиться от колючего осеннего холода.       — Ты сегодня особенно странный, Тэхён. Зачем ты пришел сюда так поздно?       — Не могу терпеть, — без утайки признался тот. — Впусти меня. Вот здесь… — Ладонь его приземлилась на куртку в районе сердца. — Меня это скоро с ума сведет.       Бомгю звучно вздохнул, приняв поражение. Если бы не решетки на окнах, он бы схватил друга за воротник и вцепился бы ему в губы. Горячо и жадно. С горящими щеками и искрами в подушечках пальцев. Чтобы октябрь вспыхнул от живущего в нем пожара, и пламя объяло весь мир. Так непосильно и нестерпимо много чувствовал Бомгю.       Тэхён в его комнате трещал по швам от оголенного интереса понять, какого это на вкус — любить и желать человека.       Быть человеком.       Губы Бомгю шевелились в словах:       — Твои родители будут волноваться… — Молчание обвилось вокруг его нежной шеи. — Зачем ты рисковал? Волк ведь бродит по лесу…       Шепот его оборвали теплые губы. Сознание перемкнуло, став густой сахарной ватой. Руки Тэхёна на его плечах, губы Тэхёна на его губах, дыхание, опаленное юностью влюбленного сердца… Бомгю весь обмяк, покорившись Тэхёну.       Когда тонкая нить слюны, мимолетно блеснув в рассеянном лунном свете, истончилась и исчезла, Бомгю наконец открыл глаза. Тело его мелко дрожало от обезумевшего в радости сердца. Мутный взгляд Тэхёна прояснился, заострившись. Он облизнул губы, и Бомгю ощутил влажность этого действия. Захотел улыбнуться по-дурацки счастливо, но нечто инородное сковало его улыбку. Он коснулся своих губ, собирая с них кровавые разводы. Растерянность, сменяемая страхом, ледяными щипками скользнула по загривку. Северный ветер кривыми тенями ветвей забился в окна. Пронизывающий взгляд Тэхёна подобно тому, что был утром, больше не ворочался в груди трепетом. Там был излом, стремительно обрастающий инеем.       Бомгю не успел отшатнуться, как Тэхён, влетев в него, прижал их двоих к смятым простыням. Он кусал и прокусывал, позволяя Бомгю лишь обессиленно барахтаться под собой. Их первый поцелуй только усилил нестихающий под диафрагмой зуд. Хотелось отрастить клыки и погрузиться ими в бархатность пульсирующей крови. Сосуды, оплетающие мясо и кости, выпали бы наружу ободранными проводами.       Прозрачная луна сквозь тяжесть облаков оттеняла побагровевшие глаза и губы.       — Что ты такое?       Горячая слеза проглоченным криком скатилась с виска к подушкам. Бомгю храбрился, хоть сердце его гулко и слышно дрожало.       Тэхён ему кроваво улыбался.       — Отпусти меня, — обреченно взмолил Бомгю.       — Зачем? Разве ты не этого жаждал, а? Разве тебе не нравится?       Бомгю задушено всхлипнул и тихо заплакал. Боль на губах медленно расползалась к костям.       «Кости…» — некстати вспомнил Бомгю, и привиделось ему их молочное свечение под иссохшей листвой.       Чьи это были кости?       И пока Тэхён восторженно слизывал кончиком языка соленные слезы и кровь, другой Тэхён — тот, что шел к нему тем роковым вечером, тот, что поистине любил его, — был съеден.       Бомгю, вдруг обратив клокотавшее в нем отчаяние в силу, выдернул свою руку из горячей ладони и вонзился ею в окровавленное лицо напротив. Тэхён взвыл и дернулся в сторону, когда палец Бомгю безжалостно погрузился ему в зрачок, как в яму, кишащую кошмарами, а острая коленка взбила внутренности, вытолкнув воздух из легких.       Может, волк и был силен, но тело всё ещё принадлежало подростку. Вместе с воспоминаниями, что были пустым отзвуком для него.       Бомгю, выбравшись из комнаты, побежал к родителям. Спасти их — стало единственно верным инстинктом. Однако комнаты были пусты…       Босые ступни морозила влажная земля. Поломанные ветки и мокрые камешки вонзались в нежную кожу, ледяные ветра срывались под просторную пижаму, царапались и кусались, скатываясь слезами по щекам. Богмю бежал в лес, словно там его ждали родители. Словно там было его спасение, и оно тянулось к нему кривыми руками, проросшими хвоей и опавшей листвой.       Гнался ли за ним Тэхён? Бомгю не ведал.       Туман, обнимая пики деревьев, бежал навстречу Бомгю дрожащей росой. Ночь неторопливо блекла, переходя в рассвет. Было мертвецки тихо снаружи, но в ушах гремело собственное сердце, исполосованное ужасом и безрадостно удерживаемое от кровопотери остатками надежды.       Бомгю упал на замерзшую почву. К ладоням прилипли грязь и увядшие листья. Изо рта вырвался плач вместе с паром. Почему было так тихо? Ни шагов за спиной, ни завывания ветра, только его — Бомгю — плач, переходящий в рыдания.       Кровь заструилась из ран, слезы щипали увечья. Как много боли ему еще предстояло вынести?       Крепко зажмурившись напоследок, Бомгю обернулся, рукавом пижамы протерев глаза. Тени, выползающие из тумана, блуждали меж корней потерянными душами. Бомгю, опасаясь срастись с ними одной необъятной скорбью, вскочил на ноги, забегая всё глубже в лес. Он звал родителей, надрывая горло, кричал так громко, так мучительно и безнадежно долго, что замер у толстого ствола дерева, вконец обессилев. Голова кружилась, налитая тяжестью нескончаемого дня и ночи. Бомгю шатнулся куда-то в сторону и рухнул на землю.       То был долгий, кошмарный сон…       Выцветшие лучи солнца проникали сквозь скованность дымчатых облаков, резали склеры под закрытыми веками и забирали тепло, еще нежащееся в юном теле. Когда Бомгю открыл глаза, он увидел редкий листопад, бесшумно опадающий на землю. В груди осторожно билось сердце, в полудреме лишенное страха. Рука потянулась к губам, которые часами ранее должны были покрыться корками засохшей крови, однако они были чисты, как и ладони, некогда забравшие с собой грязь и жухлые листья.       Еще принадлежащий тревожным снам, Бомгю привстал и огляделся. Кто-то шел к нему. Худой силуэт обретал знакомые черты лица. Бомгю вздрогнул, но не попытался сбежать — что-то оборвалось в нем в момент падения, и он сдался. Он сдался.       Бомгю больше не мог найти в себе силы сопротивляться.       Однако ему не пришлось. Тэхён подошел совсем близко и присел на корточки, миролюбиво взглянув на него. Затем — секунда, две и — он рассмеялся. Чистым радостным смехом. Без злобы. Без насмешки. Не как победитель, а как его родной любимый Тэхён…       — Я тебя обыскался. Зачем ты так далеко убежал? Наверное, сильно замерз…       Зрачок его был цел. На губах ни пятнышка чужой крови.       — Пойдем, а то совсем окоченеешь.       — Тэ… Тэхён-и, мне приснился такой жуткий сон…       — Расскажешь по дороге. Хватайся, — и протянул горячую ладонь, за которую Бомгю, не медля, ухватился.       И обо всем, обо всем рассказал, пока пальцы его сладко грелись в тэхёновой ладони.       — Твой лунатизм снова обострился, но кошмары… Почему ты о них раньше не говорил?       — Потому что…       Бомгю хотел было ответить: «Потому что кости, что я здесь нашел, преследуют меня с того самого дня…» Но замялся. Прикусил изнутри щеку, отвел взгляд. Тэхён его не торопил. Благо, что Бомгю был в порядке. Живой и здоровый. Правда, замерзший и напуганный, но всё это мелочи.       — Я отведу тебя домой, к родителям.       — Но к тебе ближе…       — Зато к тебе — надежнее.       Белая калитка, порожек, незапертая дверь дома. Лесная тишина, обосновавшаяся среди комнат, ни мамы, ни папы, чай из красных ягод, доверительная улыбка, мягкое поглаживание, остывшая постель.       Бомгю потерялся во времени, затем — в ванной комнате.       Теплая вода смывала тревожные видения. Прямоугольное зеркало, густо покрывшись паром, стало осколком для нелепых посланий. Бомгю вывел на нем свое имя и мигом стер, взглянув в обрывчатое отражение своих глаз. Испуг притаился на самом дне светло-карей паутинки, сбежав из ночного кошмара в реальность. На сердце скребло, не давая покоя, однако Бомгю, привыкший к шумным и острым мыслям, сметал их старым веником в дальние углы сознания. Там им и место — в темном ящике с увесистым заржавевшим замком.       Постиранная и выглаженная одежда, проветренная комната, влажность в волосах — было спокойно и бархатно, как в самых надежных объятиях. Бомгю отпил ароматного чая, зашипел от боли на кончике языка и в горле. От боли на губах и в уголках рта. Взглянул на Тэхёна вопрошающим взглядом.       — Куда они ушли?       — Почти день, Бомгю, — объяснился Тэхён. — Я обещал о тебе позаботиться.       — Хорошо, — согласие легко слетело с открывшихся ранок.       — Больше не убегай, — попросил Тэхён.       Руки его бережно взлохматили мокрые пряди. Бомгю прикрыл глаза, невольно улыбнувшись.       Сон или не сон?       Сон                         или                                           не сон?       Ягоды пузырились на дне кружки. Пахло безобидным осенним днем.       Сон или не сон?       Тэхён поцеловал его в макушку. Забрал кружку, включил воду, та хлынула бурным потоком и разлилась по краям раковины. Желтое полотенце прошлось по керамическим бокам и впитало в себя все до единого капли.       — Устал?       Бомгю неразборчиво пролепетал:       — Немного… Было страшно и холодно там, в лесу…       — Тогда отоспись еще. Я буду рядом.       — А школа? — зачем-то вдруг вспомнил о ней Бомгю.       — Не убежит.       — И я не убегу…       — Обещаешь? — усмехнулся Тэхён, тихо звякнув вымытой кружкой на полке.       — Обещаю, — встретились взглядами мягкое утро и могильная ночь.       Бомгю поплелся в свою комнату. Губы саднило, зрение играло с ним в дурную неразборчивую игру: то фокусировалось на внешнем мире, то меркло, утаскивая в очередной мятежный сон, воспаленный ёнджуновыми словами о волке, что бродил по лесу и поедал людей.       Бомгю плюхнулся на край кровати. Тело было тяжелым, словно кошмары его обрели живую материю, сделав Бомгю почти неподъемным для себя самого.       Маленькое полотенце, соскользнув с шеи, упало на голые стопы. Бомгю, удрученно вздохнув, отсчитал два десятка секунд, сжал холодными пальцами аккуратно застеленное одеяло, чуть развел стопы и долгую-долгую минуту бездумно пялился на белое полотенце.       Родителей не было дома. Прошлой ночью ему снилось, как Тэхён целовал его. Потом была кровь, и слезы, и животный ужас. Испачканные во влажной земле пятки и руки, испачканное укусами и кровью лицо, особенно губы. Был безмолвно принимающий в свое сердце лес и одинокий, потерянный, отчаявшийся Бомгю, окруженный предрассветным туманом и тенями — остатками нескончаемо-чудовищной ночи.       А потом? Что было потом?       Бомгю, пересилив себя, наклонился за полотенцем. Взял его в руку, но так и остался согнутым в вялом движении. Что-то жемчужное закатилось ему под кровать и в глаза. Бомгю сглотнул и сполз на пол. Полотенце запуталось меж бедра и лодыжек. Мысли тоже — путались. Он задержал дыхание раньше, чем успел понять, зачем это сделал. Прижался щекой к полу, чтобы заглянуть под кровать. Мгновением позже зажмурился.       Под веками мелькнул волнительно-радостный момент с Тэхёном, принимающим его подарок. Алый браслет из бисера — ручная работа. Бомгю восторженно надевал его Тэхёну на запястье, а тот робко пообещал никогда его не снимать. Так оно и было. Тэхён всегда ходил с подарком Бомгю на левой кисти и с щемящей улыбкой пробегался кончиками пальцев по глазурной поверхности бусин.       Тэхён собирался сделать и подарить Бомгю похожий этой зимой. Нежно-голубого цвета. И поцеловать в уголок губ, как не гласное признание в чувствах.       В груди был колотый лед. Наяву — оживший ужас.       Вспомнились красные ягоды в чае, хруст под ногами в тот роковой день. Бомгю хранил слезы в уголках глаз. Хранил до последнего, но те разбежались по щекам, стоило ему взглянуть на молочные кости у себя под кроватью.       На руке Тэхёна — того, что в эти секунды щебетал странную мелодию у него на кухне, целовал его губы минувшей ночью, улыбался по-зверски ненасытно и кровожадно, нашел его в лесу и привел в незапертый пустой дом, — у него на руке не было алого браслета. Он был в лесу.       Вместе с костями.