изо всех сил

Он никогда не хотел причинять боль. Но становился ее причиной постоянно. Этот вечно обеспокоенный взгляд Канаты раздражает. То, как он чересчур волнуется, то, как он вечно хочет его уберечь. Наюта любил быть его младшим братом настолько же, насколько и ненавидел. Каната бесит так, что хочется его ударить. И он это делает. Бьет со всей силы, до крови, в надежде, что получит удар в ответ, но… этого не происходит. Бесит. Каната молча подставляет свою щеку, Каната молча впитывает яростный крик и не делает ничего. Сердце Наюты разбивается на куски. Больше всего он ненавидит себя.

***

Каната невыносимый. Каната, которого он ударил, все равно прибежал за ним. Это также невыносимо потому, что он знает, где его искать, всегда. Наюта любит так сильно, но как же он не заслуживает любви в ответ. — Наюта… Он сжимает зубы и отворачивается, когда его имя звучит так мягко и любяще, так, как он не заслуживает, чтобы его звали. Взгляд близнеца снова обеспокоенный, его голос заботливый и мягкий, словно он совсем не злится и… Бесит. Он должен злиться, он должен был причинить ему боль, он должен был сделать хоть что-то, чтобы постоять за себя. В конце концов, Наюта пытался выглядеть сильным. Он хотел быть сильнее, так отчаянно, но рядом с Канатой он мог ощущать себя лишь его слабым, больным младшим братом. Тяжело жить, когда тебя вечно хотят защитить. Но еще больше ему хотелось защитить Канату. Если бы сам Каната это позволил они, скорее всего, стали бы счастливее. По крайней мере, так думал Наюта. Каната беспокоится о нем даже сейчас, когда он вспоминает ту ужасную ночь и едва ли Наюта был тем, о ком действительно стоит волноваться из-за этого. Каната. Каната, которого он разбил вдребезги, должен быть тем, кого нужно защитить. У Наюты в венах кипит кровь, а сердцебиение стучит прямо в глотке, когда он сокращает расстояние между ними, на этой чертовой крыше, и притягивает брата за грудки, чтобы он не мог видеть сейчас ничего, кроме его лица. Он зол, но не сможет ответить на кого. — Хватит смотреть на меня так, — шипит Наюта, его костяшки побелели, когда он сжал кулаки. Однако взгляд Канаты ожидаемо не меняется, будто он не умеет испытывать злость или разочарование, хотя Наюта знает, что он может, просто всегда ко всему миру, но никогда к нему. Это неправильно, хотя едва ли их обоих можно назвать правильными. Наюта вздыхает, пока Каната молчит, снова глубоко погруженный в себя, и толкает его в сторону старого потрепанного дивана, который они с Шики однажды притащили для подобия уюта в совершенно неуютной заброшке, однако сейчас комфорт — последнее, чего Наюта хотел бы. Он ложится на диван, притягивая Канату так, чтобы тот навис сверху и, убедившись, что брат не собирается отстраняться, переместил руки с его помятой футболки на челюсть. — Каната, я хочу тебя. Это было не то, ради чего он пришел сюда, не то, ради чего за ним последовал Каната и явно не то, ради чего здесь так хорошо встал диван, но это было тем, что ему нужно прямо сейчас — боль, разъедающая все его тело. Каната моргает непонимающе, застывает на месте, молча что-то обдумывая, затем кивает и перекидывает ногу через Наюту, чтобы оседлать его бедра. — Нет, Каната, я хочу тебя, — он ловит тревожность в глазах, затем притягивает его лицо, чтобы оставить недолгий поцелуй. — Внутри. — Я… Я так не могу. Ожидаемый ответ. У них никогда не было секса с Наютой в принимающей роли, да и разговоров об этом тоже. Их близость всегда была само собой разумеющейся, образовавшейся в знакомую и привычную им форму, и никто из них никогда не жаловался, однако… Однако Наюте стало интересно почему это произошло, и он нашел ответ в уже засохшей сегодняшней ране на лице Канаты, вышедшей прямо из-под его кулака. Невыносимо заботливый брат просто боялся доставить дискомфорт. Как же… бесит. — Ты должен это сделать, — Наюта толкнулся бедрами, тот немного подпрыгнул, выпрямился и недоверчиво глянул. — Каната, пожалуйста. — Я не… — Обычно у тебя не было проблем с выполнением моих просьб, — Наюта не ждет, когда он решится, поэтому сам снимает его со своих бедер, чтобы обхватить ногами талию и притянуть к себе. — Мне это нужно. Нам нужно. Наюта прижимается задницей к ширинке, чтобы замотивировать хотя бы небольшим трением, на что Каната лишь вздыхает, положив руки на его бедра. — Ладно, если… — он схватил резинку шорт, но остановился, будто разглядывая что-то на них. — Если ты объяснишь… Они никогда не были хороши в разговорах. Всю жизнь, используя только невербальное общение, им не нужны были слова. Так было, пока Наюта не решил разбить сердце Канаты, не спросив и подумав, что так будет лучше, но никому, никому на этом свете, лучше не стало. — Сними их уже… — Наюта поднимает таз и видит тот самый невыносимо обеспокоенный и тревожный взгляд. Как он надеется, что недовольство на его лице легко читается прямо сейчас. Наюта снова притягивает его к себе ногами, когда шорты с бельем наконец улетели куда-то за Канату, что последнего знатно нервировало — хоть он и продолжает следовать указаниям, — но Наюта просто сильнее начинает тереться, и это даже срабатывает, когда изо рта брата слетает тихий стон. Можно только догадываться, что происходит в его мыслях сейчас. Наверняка ничего, чему можно радоваться. Каната чуть наклоняется, чтобы прижаться теснее, его взгляд бегает по лицу напротив, и Наюте правда хочется поцеловать его прямо сейчас. — Ты замерзнешь и заболеешь так, может, все-таки до… Блять. Наюта хватает его челюсть и притягивает, чтобы заткнуть поцелуем, и это всегда срабатывало на его брате, который охотно отвечает и плавится от ощущений губ и языка, но… Сейчас, тогда, когда ему действительно стоит заткнуться, Каната пытается вырваться из его хватки. — Наюта! — он все еще в тисках рук, и Наюта сдерживается, чтобы не провести большим пальцем по его скуле. — Что за херня вообще… Во-первых, Наюта уже болен, утром градусник пропищал о повышенной температуре. Во-вторых, ему все равно. В-третьих… лучше бы Каната задумался, что заразится от него и заболеет тоже. Раздраженный выдох слетает с губ. — Мы разговариваем, — Наюта равнодушно отвечает, смотря в сторону. — И трахаемся. — Допустим, — Каната вздохнул устало, и это был один из тех вздохов, которые Наюта знал лучше всего — направленные к нему. — Но почему именно… так? Наюта не хотел отвечать. Или не знал, что. Он просто очень хотел, чтобы Каната понял сам, но не придумал ничего лучше разговора с помощью секса. Акт прикосновений значит больше, чем слова, однако Каната упрям в выражении заботы, поэтому Наюте приходится учиться говорить за них обоих. Он приподнялся, чтобы коснуться края его штанов, на удивление Каната не сопротивлялся и помог ему избавиться от одежды, и хотя Наюта не смотрел на его лицо, он знал, что оно выражало. Наюта сжал талию Канаты ногами и притянул его к себе за футболку, чтобы рассказать о своей готовности через поцелуй. На удивление ему ответили и даже коснулись его мокрого члена, так нежно поглаживая большим пальцем головку, отчего изо рта вырвался тихий стон. Наюта обнял его плечи, чуть не расплавившись и не забыв, зачем все началось. — Н-нет, Каната, — он выдыхает ему в рот и отворачивает голову, из-за чего губы Канаты врезаются ему в щеку. — Прекрати трогать меня. Рука исчезает, и это ощущается почти болезненно, но в конце концов, он не желал ничего другого. — Так… ты взял смазку? — спустя время спрашивает Каната. — Нет. — Но, Наюта… — Я хочу, чтобы ты сделал это без. Они смотрят друг на друга, пока Каната не отстраняется и холод не щекочет тело там, где они соприкасались. — Я не буду. Тебе будет больно. — Блять, Каната, — Наюта почти рычит, сжимая его бедрами и приподнимаясь на локтях, чтобы вдавить ягодицы в его член, выбивая новый вздох. — Я хочу, чтобы мне было больно. Я хочу, чтобы ты причинил мне боль. Наюта знает, что это слова, которые ни за что и никогда не попадут в разум брата, никогда там не осядут и не будут приняты. Он знает и, скорее всего, даже этому рад, но… не сейчас. Не тогда, когда Наюта действительно заслуживает быть прижатым к старому ободранному дивану, вжатым со всей силы и… Каната молчит. Слишком долго и мучительно, рассматривая что-то перед собой. Возможно, он даже не ответит, молча встанет, оденет их и унесет его домой, поэтому Наюта сжимает ноги сильнее, настойчивее безмолвно давя на Канату взглядом, что кажется бесполезным, так что он уже собирается толкнуть его и навалиться сверху, чтобы трахнуть себя самому, но рука перехватывает запястье. Злость? Гнев? Разочарование? Нечитаемая эмоция появилась на лице Канаты, и Наюта мог только громко выдохнуть, снова упав на спину, когда он навис сверху и холодные пальцы прижались к губам. Воспользовавшись замешательством, Каната протолкнул два пальца в его рот, встретив горячий мокрый язык, который стал облизывать их инстинктивно. Наюта не собирался испытывать удовольствие, но, черт возьми, это Каната. Его ебучие пальцы. Наюта шипит, когда в него входит фаланга и хватается за Канату крепче. Оба знали, что от слюны нет никакого толка, но Каната не мог сделать это совсем на сухую, даже если бы Наюта встал перед ним на колени и умолял, даже если бы произошло что угодно, он нашел бы любой способ облегчить боль Наюты. Даже если он был тем, кто этой боли хотел. — Каната, тебе надо, — он болезненно мычит, когда второй палец оказывается внутри. — Перестать… так опекать меня. Возможно, если бы не невыносимое жжение снизу, он бы никогда не признался в том, что так долго стучит по его мозгам. — Я вижу как тебе тяжело, когда… Нет, — Наюта едва ли может формулировать мысли и думать, но слова льются сами, словно с каждым толчком пальцев в нем прожимается кнопка. — Тебе было тяжело всегда. Даже когда в нем оказался третий палец, эта агония вокруг играла фоном, пока глаза Канаты были закрыты, и Наюта понимал, что он бежал от страдальческого вида своего близнеца, хотя был этому причиной. — Открой глаза, — просьба, проговоренная почти шепотом. — Пожалуйста. С очевидным усилием он слушается, и у Наюты болезненно сжимается сердце. Разбитый. Взгляд Канаты невыносимо разбитый. И Наюта единственная причина, как обычно. — Опять ты это делаешь. — Что я делаю? — Обращаешься со мной как с хрупким стеклом. Наюта съезжает с его пальцев, намекая, что достаточно растянут. Это ложь, потому что он не ощущал ничего, кроме боли, но Каната и так беспокоится слишком сильно. Он смотрит ожидающе, даже умоляюще. — Но я сильнее, — Наюта обхватывает его член, выбивая стон, который приятно прошелся по ушам. — Эта боль не сравнится с той, что была той ночью, когда я рухнул, бросив тебя, и после, когда я проснулся и не чувствовал свое тело. Совсем. Он продолжал двигать рукой и видел, что Каната пытается сдерживать внезапный поток удовольствия и внимательнее слушать, но Наюта рад, что может отвлечь его от тревоги во время рассказа о самом болезненном воспоминании в его, их жизни. — Эта боль… доказательство, что я жив и рядом с тобой. Он выпускает Канату из рук и видит, как по его лицу быстро съезжает слеза. Ничего страшного, Наюта вытрет ее пальцем. Ничего страшного, Наюта достаточно вырос, чтобы позаботиться о своем брате. Он приподнимает бедра. — Я сломал тебя, — на множество кусков. — И не могу это исправить. Но ты все еще рядом. Каната нерешительно начинает входить в него, Наюта сильнее впивается в его спину, так сильно, что можно оставить раны. Тело дрожит и ноет от боли, пока Каната заполняет его, из горла грозятся вырваться стоны, но он сдерживается — Канате не стоит слышать, — шипит, кусая свои губы. Больно. Но все еще не так. Все еще недостаточно. — Каната, я никогда не смогу, — он всхлипывает от переизбытка разнообразных ощущений в его теле: снизу, сверху, внутри и снаружи. — Достаточно отблагодарить тебя. Отплатить… Избавить тебя от страданий. Наюта утыкается в его плечо и чувствует отвратительное наслаждение, пока Каната разрывал его тело. Ощущение пульсировало и строило барьер между разумным и неразумным, однако ему было так хорошо быть сломленным в руках Канаты. — Я тебя уничтожил, Каната, — но ты был сильным даже тогда. — Я заслужил все это хотя бы перед тем, как начну заглаживать вину. Каната рядом. Касается щекой его головы, заполняет его мучительно и приятно одновременно. Даже сейчас ему слишком хорошо с ним. — Наюта, — наконец прохрипел Каната, полностью замерев. — Это не твоя вина. Не его вина? Черта с два он поверит в это, но не протестует, тихонько плача в плечо и хватаясь за свою опору, прижимаясь и вновь ощущая себя маленьким и жалким. — Прости меня, Наюта, — слабый голос у уха, медленный, осторожный толчок. — Я действительно был слишком озабочен твоей защитой. Настолько, что упустил как ты… угасал прямо передо мной. Он движется увереннее, скорее, чтобы отвлечь их обоих, и Наюта сжимает его футболку сильнее, сдерживая стоны, его ноги неизбежно ослабевают. — Я был дерьмовым старшим братом, — довольно сильный толчок под нужным углом, и Наюта все же глухо мычит, вжимаясь в него. — И ты не позволяешь мне быть хорошим сейчас. Я не понимаю почему. Наюта не уверен, чего хочет больше: ударить или поцеловать его, но в любом случае не может ничего из этого, продолжая выгибаться навстречу толчкам. Удовольствие и боль, — а может удовольствие от боли, — смешались в тугой узел, распространяясь волнами по всему низу его тела. — Каната, ты идиот, — выдыхает он, слегка ослабевая хватку. — В этом мире не существует лучшего старшего брата, чем ты. Никого лучше, чем ты. — Но, — пытается возразить Каната, и его грубо хватают за волосы и затыкают поцелуем, потому что… Лучше бы ему сейчас заткнуться. Глупый Каната. — Защищал меня всю жизнь, — и не смей говорить, что это не так, — Теперь я буду тем, кто защитит тебя. Каната не отвечает, и Наюта благодарен ему за это. Все, что он слышит рядом — тяжелое дыхание, сосредоточенное на том, чтобы облегчить боль. Дыхание, подтверждающее, что его пытаются понять и услышать. Каната тоже плакал, и Наюта ощутил укол вины. Слишком резко, слишком грубо пытаться рассказать о своих чувствах через боль — любую, однако… они наконец к чему-то пришли. Больше всего Наюта восхищался людьми, которые стараются изо всех сил. — Ты тоже не виноват. Каната широко распахивает глаза, удивление со смесью сомнения застыло на лице, и Наюта бережно прижимает ладонь к щеке. Наверное, для его брата в новинку слышать подобное, да и чего таить… им обоим непривычно делиться сокровенным вслух. — Ты всегда делал все возможное. Спасибо. Наюта ощущает прохладную влагу на пальцах и тут же стирает ее. От плачущего Канаты его отвлекает сам Каната, который ускорил движение бедер, вбиваясь так, что сдерживать стоны становится невозможным. Близнец ловит его губы, покусывая и проталкивая язык в рот, пока слезы скатываются прямо в него. Наюта слизывает и задыхается, сходит с ума от каждого нового удара по простате и сильнее вдавливает пальцы в бледную кожу Канаты. Даже несмотря на то, что он сломал его, заставил испытать самое страшное… Каната любит его. Он любит его, оберегает и всегда, всегда будет. Каната прикасается к его члену, несмотря на запрет ранее, и поглаживает, стимулируя со всех сторон, чтобы, наверное, свести с ума или какой там у него план… неважно. У Наюты темнеет в глазах, жар окутывает кожу, когда он кончает с громким криком, и пусть все вокруг благодарят его за то, что он давным-давно выбрал такую высокую многоэтажку, и их не слышит ебучая грязная улица снизу. Каната изливается следом, его стон греет и ласкает, когда внутри становится тепло и липко, но от этого даже лучше. Он лениво двигается в нем еще какое-то время, обнимая крепко и успокаивающе, рассказывая о своих чувствах без слов, и это ощущается очень знакомо, Наюта благодарен — хватит с них разговоров. Пока. Когда он принадлежит Канате — это лучшее. Он прижимает и гладит его волосы в молчаливом спокойствии, когда слов много, а вроде сказать нечего. Им еще предстоит вернуться к этому, а пока рядом лишь дыхание и звук бьющегося сердца. Каната ерзает в его руках прежде, чем приподняться и заглянуть в глаза. — Холодает… пойдем домой? Наюта кивает, ощущая дрожь. Они действительно слишком долго разговаривали, и солнце уже успело сесть, погрузив город в сумрак. Наюта задержал свой взгляд на огнях в лесу домов под ними, и поднялся следом за Канатой, чтобы одеться. — А я голодный. По телу проходит ток от мелодичного смеха рядом. Разум любезно напоминает: Каната любит его. После всего, через что Наюта заставил его пройти. — Тогда мы пойдем поедим, дойдем до дома и продолжим наш разговор. Но… немного иначе, ладно? Наюта хихикает, расслабляясь после его слов. Они совсем немного стоят рядышком, слушая ветер, и он невольно задумывается, что подумает Шики о пятнах на диване. Он придумает отговорку позже, наверное, если не забудет. Будут дела поважнее. — Наюта? — схватив протянутую руку, Каната позволяет ему вести себя вперед. — Болит? — Немного, — на самом деле довольно много, но сожалений нет, он получил то, что хотел, смахнул кучу камней с плеч разом, и это ли не хорошая компенсация боли? — Не делай такое лицо. Помажусь мазью. Ему действительно получше. — Просто говори мне, если тебе будет плохо. — Ага. Он сжимает его ладонь, выходя на знакомую улицу с разрушенными стенами. Все-таки Наюта рад, что ему дали еще один шанс.