Ни живой, ни мертвый

Длинные ноги бегут по направлению к двухэтажному зданию, виднеющемуся прямо по тротуару. Чонгук чуть не сбивает прохожих, ужасно торопясь в музыкальную академию. Он забыл там свою гитару, а заведение закрывается через две минуты. Гитара ему срочно нужна, потому что её завтра нужно взять с собой на концерт. Бурча под нос пару матов, он приближается к пешеходному переходу, знакомому много лет. Ему двадцать лет, и около тринадцати из них он посвятил изучению музыки, посещению концертов и выступлениям. Вспоминаются длинные рукава на концертной одежде в оркестре, его зеленая папка с нотами и невысокая, пухлая преподавательница по оркестру. Зеленый цвет ждать ещё пятьдесят семь секунд, а у него нет столько времени. Оглянувшись по сторонам, он не замечает преград и бежит вперед, уже видя двери академии. Он бежит и бежит, словно все время застывает у входа. Не имея возможности, наконец, дойти до дверей, он слышит слева гул тормозов и хруст чего-то. Его кости. Жилистое тело отлетает на пару метров вперед, через секунду являя ошарашенным прохожим целую лужу крови под головой.

***

Яркий свет ударяет в глаза так сильно, что кажется, будто кадр фильма сейчас переключится на больничную палату, а рядом будут обеспокоенные родственники и серьезные врачи, но нет. Просто светло и ярко. Нужно идти на свет или, наоборот, слушать вещателей интернета, не советующих этого? Непонятно. Странно только то, что он идет своими ногами по какому-то незримому белому полу и отдаленно слышит музыку. Это должно быть что-то типа «реквиема» Моцарта, но нет: больше похоже на типичную поп-музыку, кстати, как будто знакомую ему. Он идет и не понимает — идет на свет или нет, но продолжает шагать, словно знает, куда. Странно, что собственные шаги совершенно не слышны, из окружающих звуков только музыка и какой-то фоновый шум из тех самых расслабляющих видео. Это все так странно. Но почему-то не страшно. Словно все его тело, разум и душа приняли свою участь и делают то, что от них требуют. В какой-то момент яркость, словно эффектом в телефоне, уменьшается, и он снова морщит глаза, одновременно пытаясь перекрыть свет рукой, однако это не солнечный свет: ему будто все равно, откуда светить. Гул заполняет открывшийся пейзаж, и Чонгук оглядывается, не веря своим глазам: он на земле, но какой-то странной, словно в мультике. На голой земле, идущей идеально ровными холмиками стоят люди, самые обычные люди. Многие из них разговаривают, кто-то просто стоит, есть даже тот, кто играет на гитаре. Небо выглядит странным: все также голубым, но низким, как будто это не открытое пространство, а комната. Но стоит отметить, что все здесь выглядит уместно, да и в голову приходит мысль, что вот такие города, не испорченные рукой человека, ему, наверное, даже нравятся больше: воздух чистый, все зеленое и дышащее, нет никаких высоток и площадей, только люди и природа. — Новенький? — мужчина, лет на десять старше самого Чонгука, глядит на него без удивления, но с толикой строгости. Чон и не знает, что ответить. — Чего молчишь? Спрашиваю, новенький? — потихоньку к ним сбегается народ и начинает шептать и рассматривать его. — Эм…да? — он смотрит на всех людей и словно видит между ними сходство, будто бы это одна нация или что-то вроде этого. — Я в раю? По толпе проходится легкий смешок. — Ты в загробном мире, он не делится на рай и ад. — мужчина складывает руки перед собой и улыбается ему. — Добро пожаловать, малыш, рассказывай, как тебя зовут, что случилось? Чонгук разглядывает стоящих перед ним людей, почему-то имея к ним огромный интерес, видит и рыжую женщину, держащую руку на плече этого самого мужчины, маленького мальчика, вероятно умершего в раннем возрасте (он даже увидел в своих мыслях могилку этого ребенка, забитую до отвала игрушками), много стариков и одного худого парня примерно его возраста. Он задумывается над заданным ему вопросом и действительно пытается вспомнить, как здесь оказался. Ничего. На самом деле, он все ещё хочет верить, что это сон, однако единственное, что он точно знает: до отключки он не спал, а шел куда-то. — Меня зовут Чонгук, я не помню, как здесь оказался. — никто не удивляется, видимо, это частое явление. — Я, что, правда умер? — Не паникуй парень, всякое бывает, может быть и нет. — фраза звучит совсем не реалистично. — В любом случае, какое-то время ты здесь точно пробудешь, так что Чимин тебе все покажет. Мужчина толкает того самого парня позади себя вперед, несмотря на недовольство того, и велит всем разойтись. Чонгук разглядывает парня перед собой внимательнее: средний рост, чуть ниже его самого, светлые блестящие волосы, выразительные голубые глаза, немного взъерошенные, но от того более эстетичные брови, маленький нос, совсем не маленькие губы, овальный подбородок, тонкие плечи, ещё более тонкий живот и ноги, выглядящие очень накаченными. — Чонгук, значит? — Ага. — даже в загробном мире есть эта дурацкая неловкость первого знакомства. — Я — Пак Чимин, ну, на случай, если ты с первого раза не услышал. — парень бредет вперед, ведя брюнета за собой по небольшим холмикам. — А ты… — Не болтай, а то упадешь. — сразу после брошенных слов сзади слышится «ой». Чонгук споткнулся, пока поднимался на холмик. Они идут молча, но зато теперь слышны их шаги, к тому же ещё и пение птиц, вперемешку с другими звуками природы. Чонгук успевает разглядеть напряженные во время ходьбы лопатки Чимина. Его спина прямая и натянутая, как струна его гитары. Черт, гитара! Неужели он теперь не сможет на ней поиграть. — Куда мы идём? — Сейчас увидишь. — этот блондин явно не собирается с ним любезничать. Жаль, вообще-то он приглянулся Чонгуку. Тяжело представить, но оказывается даже в закулисье можно уставать. Чонгук обессилено шагает по дурацким холмам, уже не считая их красивыми, как двадцать минут назад. Они приходят к какой-то деревушке, выглядящей очень даже мило: деревянные похожие между собой домики, суетящиеся сельчане и большое каменное здание посередине. Интересно. — Это деревня, в которой мы живем. Загробный мир делится на категории, избираемыми неизвестными силами, то есть ты попал именно к нам по воле судьбы, значит ты здесь нужен. — он говорит отстраненно, словно текст заучен и повторяем им в день сотню раз. — Ого, то есть я не смогу увидеть своих умерших родственников? — Сможешь через какое-то время, если вселенная позволит. — они подходят к тому самому зданию и останавливаются. — Заходи внутрь. — Как, а ты… — Заходи. — перебивает, явно намекая на излишнюю болтовню брюнета. Чонгук закатывает глаза и проходит внутрь, оглядываясь. Форма здания похожа на церковь, но нет портретов, мозаик и вообще чего-либо кроме голого камня. — Здравствуйте, юноша. — мужчина преклонного возраста появляется из неоткуда, но выглядит безобидно. Он в длинном коричнево-белом костюме, с длинной седой бородой и почти не видными губами. Наверняка это какой-то старец или что-то типа того. — Меня зовут Лука, ко мне обращаются за помощью те, кто теряют себя или хотят чего-то от вселенной. — Честно говоря, я ещё ничего не знаю о загробном мире. — А ничего знать и не нужно, это просто вторая жизнь, данная тебе свыше! — улыбается старец, облокачиваясь на деревянный стол. — Почему те люди, которых я увидел, как только пришел, стоят вдалеке от деревни? — параллельно своим словам, он аккуратно себя пощипывает, пытаясь разбудить, бормочет себе: — это не сон? — Они встречают новых обитателей края возле портала. — Так это был портал? — присвистывает Чонгук, видя на лице Луки все то же счастье. — Да, и ты не спишь. — Я правда умер? — Я не знаю, мой друг, но все можно проверить, обратившись к вселенной. — заумно выдает мужчина, заставляя Чонгука вспомнить бредни учительницы сольфеджио обо всем божественном, о грехах и остальном. — А здесь есть голод или вообще какие-то потребности? — Здесь люди свободны от всего людского. Почувствуй: в тебе нет органов. Это жутко звучало. Неужели внутри него сейчас пустота? Но как же…как это… — Значит, я внушал себе, что слышу сердцебиение? — Нет, мой друг, у тебя правда есть сердце. — мужчина подходит ближе. — Точнее сердца. Что за хрень. — Одно сердце остаётся с нами ещё с земной жизни, а как только мы ступаем в загробный мир — появляется второе. — Что за черт… — Нам не нужно есть, нам не нужно спать, но для каждого есть своя комната для раздумий. У нас нет биологических потребностей, только духовные. — Я навсегда здесь? — вот теперь впервые за проведенное здесь время его наполняет паника. — Не переживайте, скоро вы поймёте, что этот мир лучше… Он не дает старцу договорить, выбегает из здания и бежит куда-то. Добегает до большого холма и садится у его подножья. Жить в мире, где ты никому не нужен, где нет гитары и всего привычного тебе, где ты ни мертв и не жив. Может, он правда в аду? — Ты не слышишь, я кричу! — запыханный Чимин останавливается рядом с ним и все понимает, глядя на его лицо. Конечно, он не первый, кто испугался своей участи. — Почему мы устаем от бега, если у нас нет органов? — Это иллюзия усталости, у многих она пропадает со временем, но у меня, например, до сих пор не пропала. — Почему здесь все так нелогично и странно. — Потому что это не мир людей, кто вообще вам обещал, что везде есть логика? Почему вы ее везде ищете? — так говорит, будто Чонгук капризный ребенок, протестующий напрасно. — Сколько ты здесь? — Я умер в семнадцать. — на открытый рот Чона, он показывает «стоп», говоря, что рассказывать подробности не собирается. — Кстати, как здесь течет время? — Не знаю, никто здесь не знает. — Тот мужчина типа главный? Ну, который на входе со мной грозно говорил. — У нас типа…как у вас это называется? Демократия, вот. Хотя на самом деле политики тут не существует. Он просто тот, кто вызвался быть самым ответственным. — А чем вы занимаетесь здесь, если не нужно развиваться, работать? — Как это не надо? Мы работаем над собой. Можно заниматься чем хочешь, все, что ты загадываешь реализуется, но не советую загадывать слишком много, вселенную не стоит злить. — То есть, можно загадывать все, что хочу. — он видит кивок Пака, отмечая, что теперь он менее раздраженный, словно жалеет его. — Кроме людей. — данный факт немного разочаровывает. Он загадывает гитару, причём именно свою: шестиструнную, классическую, мексиканскую гитару из лимитированной коллекции его любимой фирмы. Хоть одно радует в этом мире. — А как здесь появляются семьи? — Если люди созданы друг для друга, то одна половинка ждёт смерти второй, а после вселенная поселяет их в одну деревню, в другом случае без семьи или выбирать семью из тех, кто здесь есть. Например, Чону, который «типа главный» женат на той рыжей женщине, Маркизе, у них есть сын. — А как… — Здесь нет секса, любовь только платоническая, дети появляются, когда вселенная считает людей достойными. — видит явное ошеломление парня напротив. — Ты не смотрел ещё, что у тебя в штанах? — Да вот хотел, но ты за мной поплелся зачем-то. — усмехается Чонгук, заставляя и Чимина улыбнутся глупой шутке. — Можешь прямо сейчас посмотреть, при мне, там все равно не то, что ты думаешь. — Ого, Чимин, мы только познакомились вообще-то. — играет бровями Чонгук и смотрит на блондина пару раз, отмечая, что его глаза — это самое красивое, что он пока что успел увидеть в этом мире. Увидев уверенность в глазах Пака, он все таки приподнимает свои треники. Твою мать. Там нет ничего. Прямо вот ничего. Пустота в штанах. Его глаза вылупляются и пытаются хоть что-то там разглядеть, но нет: идет две ноги, они соединяются в тазу, дальше дыра и дальше ноги. — Говорят, вселенная сделала дыру на месте половых органов, потому что люди только и делали, что спаривались, попав сюда. — смеётся с лица брюнета, поднимаясь с земли. — Как можно было лишить меня моей самой большой гордости. — обескуражено шепчет Чон, вызывая смех блондина. — Пойдём, большая гордость, покажу твою комнату. — протягивает руку и тащит его за собой, стараясь не хихикать над растерянным новичком. Чонгук заходит в домик, кладет гитару у входа, видит сидящего перед телевизором парня, с виду чуть старше него самого. Он оборачивается и коротко здоровается, прежде чем снова отвернуться. — Можно есть? — кивает на тарелку попкорна у мужчины, задавая вопрос Чимину. — Можно делать, что хочешь, главное не загадывай больше пяти вещей в день, и все будет хорошо. — похлопываем парня по плечу и подтягивает штаны. — Знакомься, это Хосок, он теперь твой сосед, твоя личная комната справа, мой домик напротив с голубыми ставнями, обращайся, если что. — Погоди, то есть я живу не с тобой? — возмущенно спрашивает Чон, быстро моргая, на что голубоглазый хихикает и просит его заткнуться. — Эй, я надеялся поприставать, но только что вспомнил, что у меня нет…слушай, а я могу загадать?… — Чонгук! — закатывает глаза блондин. — Ты можешь это загадать, но заняться с кем-то сексом не сможешь, похоть запрещена вселенной. — Почему сразу похоть? Может, я по любви. — дергая бровкой говорит он, приближаясь к лицу Чимина. Как и ожидалось, люди здесь ничем не пахнут: ни запаха порошка, ни пота, ни парфюма. Справа от него слышатся смешки соседа, его явно потешают приставания Чонгука к Паку, на что Чимин фыркает и покидает домик. — Молодец, парень, что сразу начал приживаться, так и надо. — Хосок стучит по дивану рядом с собой и приглашает Чона поесть попкорн. По телевизору идет какой-то знаменитый фильм, однако совсем не он интересует Чона. Он глядит на миску с попкорном и все же тянется за одной. Кукурузника привычно хрустит во рту и спускается по горлу вниз, однако даже после съеденной жмени не чувствуется ни сытости, ни голода, словно попкорн просто растворился внутри него. — Слушай, а Чимин никем не..? — Нет, не занят. Он в принципе всем нравится: красивый, добрый, смешной. Ну, я как-то пытался, потом он меня отшил и отлегло. — спокойно выдает Хосок, и Чонгук уж было хочет возмутиться, но вспоминает, что знает Чимина всего один день. Кстати о днях. — А здесь как-то можно следить за временем, есть ночь или что-либо вообще? — День и ночь определяет Лука, проводит ритуал и день с ночью меняются, он типа ближе ко вселенной, чем мы. — Хосок высокий и худощавый, на нём красные шорты и старая майка, наверное, умер летом. Странно осознавать, что все люди, окружающие тебя уже умерли. — Но разве день и ночь это не явления Земли? — Так, не грузи, я не знаю, честно говоря, здесь никто ни в чем не уверен, мы просто свыкаемся и живем. — Ясно, спасибо. — он встает с дивана и проходит к своей личной комнате, которая внутри не больше чем два на два метра. Кровать односпальная и окно. Мило. — А я могу спать? — кричит Хосоку, на что слышит «только если загадаешь это в желание», после чего вздыхает и ложится на кровать. На Земле он бы все отдал, чтобы иметь возможность лечь на кровать и не уснуть, а сейчас хочется наоборот: заснуть и забыться, спрятаться от этого мира и проснуться в своем, настоящем. Он старается быть шутливым и ему правда приятен Чимин, но понимание, что он навсегда остался здесь, совершенно не радует, оно пугает.

***

Чонгук стоит в белой рубашке, окруженный довольной толпой. Сейчас глубокая ночь и вроде как должен произойти его обряд посвящения в жителей деревни - бессмертных. — Умерший в возрасте двадцати лет Чон Чонгук отныне новый житель сией засмерти. — Лука говорит что-то на своем сумасшедше-проповедническом, держа в руке длинную, свернутую в несколько раз ленту. — Да поприветствуем, да возлюбим молодого парня! Все присутствующие поклоняются, глядя на стоящего в центре парня. Чимин подмигивает ему, выглядя довольным. Ощущение, будто ты попал в какую-то секту, где мозг людей давно привык к происходящему вокруг и впитал его в себя. Лука берет краешек ленты в правую руку, а остальную передает дальше. Таким образом, длинная лента проходит круг и остаётся вторым кончиком в руке Чимина, стоящим рядом с проповедником. — Чимин, давай ты. — негромко просит Лука, привычно улыбаясь. Блондин кивает и подходит к Чону, Чонгук улыбается, пока голубоглазый не скрепляет его объятиями. Брюнет удивляется, но обнимает ответно, радуется, а затем чувствует как что-то вдавливается в его спину. — Это обряд, искренне радостное объятие делает так, что конец ленты вживается в спину новобранца. — шепчет Пак ему на ухо, от чего по коже пробегают мурашки. Действительно, из спины Чонгука теперь торчит оставшаяся часть ленты, однако это не выглядит пугающе-странно, то есть белая лента не впивается в его кожу, она будто присасывается к рубашке, но он чувствует её воздействие на себя. Остальные люди негромко благодарят вселенную, а затем сужают круг и протягивают оставшуюся ленту по телу парня. Немного странно, когда много рук разом трогают тебя, но ощущения даже приятные. — Ты теперь часть нашей семьи! — Лука похлопывает его по плечу, а после несильно обнимает, выглядя поистине счастливым.

***

—…нет, а если серьезно, если бы твои объятия были неискренними, то лента бы не прилипла ко мне? — хлопает глазами парень, шагая за уже знакомым ему затылком. — Чонгук, за такой маленький путь ты задал мне столько вопросов, что я скоро найду способ умереть бессмертным. — ноет Пак, волочась по холмам. За прошедшие неизвестно сколько минут Чонгук узнал, что бессмертную жизнь и этот мир местные называют «засмертью», потому что «за смертью». Обряд проходил для всех участников, Лука появился неизвестно откуда и никогда не отвечал на этот вопрос, он просто всегда был. Люди отсюда пропадали в случае, когда их настоящая любовь умирала на земле, в такой ситуации влюбленных по слухам переносят в отдельную деревню, чтобы оставить вместе и после смерти, но это лишь догадки. Их деревня считается маленькой, то есть существуют поселения и крупнее, однако они очень дружны и общительны между собой. По поводу желаний: как Чимин и говорил раньше, можно загадывать почти все, что угодно, кроме связанного с похотью и вредом для окружающих. Большинство желает иметь возможность спать и есть, любители наряжаться желают небольшой станок для шитья одежды, ценители искусства — свои любимые картины — в общем, все, чтобы вернуть себе что-то из земной жизни. Кто-то возвращает свое домашнее животное или что-либо ещё. Мало кто загадывает богатство, поскольку здесь оно ничего не значит. Здесь нет иерархии по деньгам и связям, нет политики. Здесь просто загробная жизнь. — Такое бывало? — У нас не было, потому что мы были рады всем новым обитателям. — Разве? По-моему, ты не был рад, как только узнал, что ты мой проводник. — хихикает Чонгук, за что получает пинок плечом спереди. — Лука говорил, что в случае, если новоиспеченный умерший понравился жителям и попал в загробный мир по воле вселенной, то лента вживется в нём, а рубашка, надеваемая на новичка в течение суток должна воссиять белым или хотя бы не угаснуть. Ну, думаю, раз лента вжилась, то о рубашке не стоит переживать. — заканчивает Чимин, выдыхая от осознания, что Чонгук, наконец, замолчал. В ушах звучит ручей, что не может не радовать: это значит, что они близко. — Почему ты все время ведешь меня куда-то и не говоришь куда? — Чонгук договаривает последнее слово и замирает от увиденного. Озеро почти идеально голубого цвета, много деревьев и невероятная красота. Место выглядит как картинка на его старом ноутбуке. — Удивлен? — улыбается Чимин, замечая шок своего «друга». — Теперь я думаю о том, не сместить бы твои глаза на второе место по красоте после этого. Чимин на сказанное хмыкает и закатывает глаза, однако все ещё чувствует нечто приятное от комплиментов Чонгука. — Купаться можно, когда хочешь, но вода такая лазурно-прекрасная только в дни, когда приходят новенькие и в два главных праздника. — Какие это праздники? — День мертвых и День белой засмерти. — День мертвых мы отмечали дома, в Мексике, а второе? — У каждой деревни есть праздник в её честь, и каждая засмерть имеет свой цвет. Наш цвет - белый. — Чимин стягивает футболку и подходит к озеру. Он худой, но до жути красивый. Его живот впалый, а бока аккуратные, переходящие к более пухлым бедрам. Он прекрасен каждым миллиметром тела. Чонгук стягивает футболку и собирается сбросить штаны, но вспоминает, что там, и решает оставить. Привычно хочет съежиться от холодной воды, но она, на удивление, теплая. — Она всегда теплая, даже зимой. — по реакции парня понимает Чимин, чувствуя легкую боль от осознания, что он сам давно привык и приспособился к загробной жизни. — Откуда ты? Вижу, что азиат и как ты меня понимаешь, если я говорю только по-испански? — Я кореец и немного скандинав, оттуда светлые волосы. — Чимин мокрой ладонью причесывает светлые волосы назад. — Мы говорим каждый на своем языке, но этот мир устроен так, что люди понимают друг друга на «нейтральном» языке. — Как же все ужасно нелогично, меня это бесит. — дуется Чонгук, проплывая к большей глубине, сначала ощущая легкий страх от отсутствия ощущения дна, но затем понимая, что умереть он не может. — Утонуть тоже нельзя, вода тебя вытолкнет. — Ты что, читаешь мои мысли? — дергает бровью Чонгук, наблюдая как блондин подплывает к нему. — У тебя все на лице написано. — хихикает он. — Почему везде ищешь логику? Ты ученый что ли? — Вообще-то я музыкант, но для тебя могу быть кем угодно. — подмигивает Чон, ещё сильнее приближаясь к глубоко дышащему Паку. — А ты мне нравишься потому что вселенная так захотела или все-таки у нас есть право на свои чувства? — Дурак. — краснеет Чимин, кусая губы от того, как бесстыдно Чон их разглядывает. Их мир хорош тем, что целоваться можно в первую секунду знакомства и признаваться в любви тоже, потому что никто тебя не посчитает странным, здесь нормально кануть в безвременье и не соблюдать земные законы. — Ребята, мы вам не мешаем? — громкий вскрик заставляет их отплыть друг от друга. На берегу стоит Чону с Маркизой и их сыном. — Сыги очень просился в лазурное озеро, сами знаете, оно нескоро ещё будет таким красивым. — Конечно не мешаете, идем, будем купаться вместе. — с улыбкой отвечает Чимин, чувствуя как под водой его щипает брюнет. Он оборачивается и видит недовольную моську. Это его очень забавит. — Нет, все-таки твои глаза красивее. — Чонгук трогает кончиками пальцев на ногах песчаное, идеально ровное дно и ощущает полное умиротворение. Ему должно быть страшно, тоскливо и плохо, но этого нет. Как бы ни хотелось домой, к старой жизни, дому, академии, ощущения сейчас почему-то приятные. — Хватит со мной флиртовать. — брызгает в него водой Пак, тем самым насылая на себя беду. Куча умноженных надвое потоков воды летит в его лицо. Завязывается смешливая перепалка, с которой негромко посмеивается семья Чону. В итоге, Чонгуку приходится отступить первым и отплыть назад с поднятыми руками. — Ты молодец, Чонгук, быстро адаптируешься. — говорит Чону. — Подожди ещё, может позже проявится. — Маркиза играет в ладушки с сыном. — Я скучаю по той жизни, но мне повезло: родственников почти нет, только дедушка и бабушка. По ним скучаю очень. — сильно опускаются, плечи, блеск в глазах меркнет. Как же хочется ощутить прикосновения теплых рук бабушки, посмотреть телевизор с дедом, собрать осенний урожай тыквы, поесть супа и нервничать только из-за предстоящего экзамена по гитаре. — Родители погибли, когда я ещё в школу не пошел. Чимин смотрит на него с большим сожалением. Этот парень чертовски харизматичен и притягивает сразу, с первой встречи, заряжает хорошим настроением и выглядит не обремененным ничем, однако внутри оказывается что-то вот такое: скрытно-тоскующее. Блондин подплывает ближе к чужой спине, обнимает торс юноши под водой и кладет подбородок на чужое плечо. Чонгук усмехается, боковым зрением видя его, кладет руку поверх чужих объятий. — Но, в целом, все в порядке. Здесь много интересного. — хмыкает Чон, начиная плыть в сторону. Чимин крепко держится, тащась вместе с ним, смеётся, пока его катают. — Все обязательно наладится. — шепчет в чужое ухо и прижимается щекой к щеке Чонгука. — Не динамь меня и тогда точно все будет…Ай!

***

Проходит ещё какое-то время нахождения Чонгука в загробном мире, точно сказать сколько невозможно, но по ощущениям долго. Сила его влечения к Чимину только растет, и, к счастью, блондин хотя бы перестал сопротивляться. Сегодня очень важный день для их деревни, его называют днём белой засмерти. Между домами жители вешают белые флажки, озеро принимает свой самый красивый облик, а по его берегам вылезают белые розы и ромашки. На месте обычных сборов много стульев, расположенных по кругу. Чонгук прыгает по холмику, разглядывая всю красоту праздничной деревни. Улыбка сама появляется на губах, а в душе наконец-то спокойствие. Он смирился. Сегодня даже будет играть на гитаре всем жителям. — Чего стоишь, помогай! — Чимин пихает его с холма и дает в руки белую, обшитую камнями скатерть. Чон усмехается и подходит к столику, расположенному рядом со стульями. — Ты как всегда вежлив. — усмехается Чон, получив в ответ на свои слова вид закатанных глаз блондина. Он подбегает к парню и пытается ущипнуть за бок, а тот, понимая чужие намерения, пробует оттолкнуть наглого новичка от себя и визжит так громко, как может. Чонгук не сдается и, подхватив красавчика за бедра, закидывает легкую тушу на плечо. — Чонгук, отпусти его, я сейчас оглохну. — Хосок жмурится от громких звуков, расставляя по столу тарелки с традиционным печеньем. Чимину получается выбраться из хватки, после чего он яростно колотит Чонгука по всему, до чего достает, а тот пытается убежать, спотыкаясь по холмам. Они добегают почти до леса и останавливаются, потому что у Чона заканчивается дыхание. — Твое отсутствие навыка сдерживать старые земные привычки тебя погубило. — Пак хитро улыбается, будто сейчас съест бедного парня. — Сам-то только научился! — несмотря на свое уязвимое положение продолжает паясничать. Чимин стискивает челюсть и собирается напасть, однако ловкие руки гитариста хватают его прямо за лицо, и, прежде чем бедный блондин что-то понимает, его губы попадают в плен. Он ничуть не сопротивляется, наоборот, охотно отвечает, обнимая красивую спину брюнета. На его коротком носике постоянно оттягивается кожа от соприкосновения с крупным носом Чона. Длинные ресницы наглеца щекочут верх его щеки, заставляя улыбаться прямо в поцелуй. Чимин смотрит в его глаза видя в них щенячью преданность и привязанность. Пальцами обвивает шелковистые локоны юноши, заправляет их за ухо и наслаждается моментом. — Это был мой первый поцелуй. — словно стесняясь, тихо шепчет Чонгуку он. Брюнет прижимает его к себе, желая ощутить запах, но его снова нет. Но даже без запаха, он уже влюблен. Чимин — его единственная причина быть счастливым в этом мире. — Мы стали так близки. — Ты подарил мне радость. — признается Чимин, прижимаясь своей щекой к чонгуковой. — В моей загробной жизни было мало радостей, я просто существовал, но ты пришел и растряс меня. — Я влюблен… — Чонгук! — удивленно хлопает глазами Пак, явно не ожидавший такого признания. — Что? Мы уже долго общаемся, к тому же наша жизнь здесь бесконечна, время течет бесконтрольно, давай будем полагаться на чувства. Недолго подумав, блондин все же отвечает: — Давай. Вдали слышится громкая музыка и парни понимают тем самым, что праздник уже начинается. Они бегут наперегонки, щипают друг друга и хохочут, спотыкаются вместе и валятся на землю, надрывая животы от смеха. Наконец, добравшись к столу, они присаживаются рядом с Хосоком и редко поддерживают общий разговор. — Уже хочется попробовать печенье, где Лука? — Маркиза озирается на церквушку, однако никого так и не замечает. — Я вообще его сегодня не видел. С общим разговором оказывается, что никто из сидящих за столом старца со вчерашнего дня и не видел, а двери в церкви закрыты. Небольшое волнение проходит по толпе, пока громкие разговоры не прерываются чьим-то криком. — Вот же он! Мудрец бежит, явно чем-то обеспокоенный, останавливается прямо перед Чонгуком и хватает парня за плечо ни на шутку пугая его самого и вместе с ним Чимина. — В чем дело, Лука? — Чимин поднимается со стула, пытается поймать взгляд старца, но тот смотрит прямо на Чона, не моргая. А Чонгуку тем временем становится нехорошо, сознание мутнеет, заставляя словить дежавю с тем моментом, когда он умер. Голова кругом, а поток мыслей умолкает, пытается уловить то, что говорят вокруг. — Рубашка черная, его священная рубашка почернела. — сказанное повергает всех в шок. До этого ни разу подобного не случалось. Лука кладет руку на чонову грудь и совсем поникает: — Я не чувствую его второе сердце. — Чонгук, ты меня слышишь? — тем временем Чимин пытается привести его в чувства, тряся за плечи. Брюнет с тяжестью поднимает руку и касается ею щеки блондина. Он пытается выдать предложение, но язык не слушается, и все, что он успевает сказать, это: — Чимин… Он словно проваливается куда-то, летит вниз с высокого здания и чувствует холодный ветер, обволакивающий все его тело. Становится страшно, хочется почувствовать под руками ровные плечи Чимина, но он сжимает пальцы, в которых пусто. — Чонгук? О, Дева Мария, ты услышала мои молитвы. — знакомый голос. Чей он? Чьи-то руки ложатся на его лоб и щупают. Руки пожилого человека. — Посмотри на меня, дорогой. — мужской голос. В секунду, резко и неожиданно он приходит в сознание, но местность уже совершенно не та, это не их красивая засмерть, украшенная флажками и цветами. — Скажи что-нибудь. Он на Земле? — Что случилось? — выдавливает он, уже догадываясь, какой последует ответ. — Тебя сбил один идиот на переходе к академии, у тебя была травма мозга, и ты впал в кому. — это дедушка, а рядом бабушка. Точно. — Сколько? — Почти месяц. Мы так рады, что ты очнулся. — чуть осунувшееся лицо бабушки выражает сильное переживание. Надо же, лица людей на земле сильно отличаются от лиц людей на небесах. Небеса. — У меня могли быть галлюцинации? Я видел другой мир, я был в загробном мире. — обращается к врачу. — Вполне, наш мозг функционирует всегда, в любое время, даже в коме. — Это все было неправдой? Но как такое может быть, я прожил там так долго, я видел одних и тех же людей я даже…черт, я влюбился… — Сила нашей фантазии очень велика. Мне жаль, но все так. — доктор сожалеюще кивает и выходит из палаты. Он никогда больше не увидит то прекрасное место? Никогда не увидит Хосока, Луку, Чону с его семьей и других? Никогда не искупается в лазурном озере и не ощутит величину изумрудного леса? Он никогда больше не увидит Чимина, не коснется его и никогда больше не поцелует? — Дорогой, мне очень жаль. — бабушка вытирает слезы, обнимает внука, прижимая к себе. — Этого не может быть, у меня не такая сумасшедшая фантазия. Я был в загробном мире, был обряд, мне сказали, что я умер, потом был праздник, а потом я потерял сознание и я опять здесь… — Ты знаешь, я верю в такое, верю в загробный мир. Я тебе верю. — неизвестно, сказала она так из жалости или правда верила, но это уже не важно. Чимин.

***

Этого ощущения он не испытывал давно. Забыл, как это неприятно и даже больно. Страх. Он чувствует страх. — Что это было? — Чону, как и все остальные, смотрит на опустевший стул, пытаясь понять, что произошло. 🎶In the woods — Aron Wright — Как такое возможно? Он просто исчез…— гул проносится по толпе, народ явно переживает, но непонятно: то ли о Чонгуке, то ли о себе, а то вдруг и их так сотрет. — Его рубашка почернела. Я заметил это утром, весь день пытался найти ответ, читал мемуары. Либо вселенная не приняла его на небо, либо он не до конца умер. — Лука выглядит уже гораздо более спокойным, нежели когда бежал сюда. Он смирен как всегда. Даже раздражает. Чимин сглатывает нервно, желает сейчас раствориться так же, как минутой ранее Чонгук. Неужели он больше не явится, не будет с ним? Он снова одинок в этом пустом, хоть и красивом мире? Дрожащими ногами он идет к своей хижине. Будь проклят этот день белой засмерти. Остаётся надеяться, что Чонгук хотя бы вернулся на Землю, как и хотел, а не погиб. Тогда хотя бы он был бы счастлив из них двоих.

***

Теплое больничное одеяло ничуть не греет, руки совсем продрогли, а по спине стекает холодный пот. Ему больше не мил этот мир, он больше не хочет играть здесь на гитаре, он хотел это сделать там, спеть и сыграть Чимину. К счастью, бабушка ему верит и поддерживает. Хоть что-то. — Я не могу его увидеть больше? — пустыми глазами смотрит на нее внук. — Хотя бы один разок. — Дорогой, я сомневаюсь, что ты сможешь. — гладит его волосы своими руками, пахнущими тестом. — Ты что-то пекла? — Да, традиционный хлеб на День Мертвых. Ты забыл? Он уже завтра. — И озеро будет лазурным… — Что? — Нет, ничего. Я ещё посплю. — Чон отворачивается, накрывается одеялом и закрывает глаза. Женщина, обеспокоенная состоянием внука, начинает перебирать в голове все мистические истории, что ей рассказывали её предки. — Знаешь, было одно суеверие, — глаза парня открываются, — по которому в День Мертвых можно пустить мертвого в наш мир, сделать его живым на сутки. — И как это сделать? — встрепенулся парень. — Дай-ка вспомню…— женщина погружается в раздумья, ощущая напряженность от не моргающего, глядящего на нее внука. Она перебирает все воспоминания, пару раз улыбаясь от ностальгии. — Ну, что? — Говорят, нужно навестить могилу умершего в традиционной старой мексиканской шляпе, прочесть нашу молитву для Дня Мертвых и что-то ещё. Я не помню что. — Когда меня выпишут? — решительно спрашивает Чон. — Завтра утром, но, дорогой, это может быть просто старой байкой, не обнадеживай себя сильно. — Хорошо.

***

Он обрыл весь гугл в поисках Пак Чимина, но нашел мало чего. Только его старую страничку в инстаграм. Чимину было бы сейчас двадцать два. Последний пост в профиле в 2019. Чимин как обычный человек выглядит так непривычно. Он улыбчивый и яркий, профиль чередует посты-селфи с красивыми картинами и пейзажами. Чонгук залипает на этот профиль на целый час. Его выписывают, дедушка забирает из больницы и отвозит в их уютный маленький дом, украшенный тыквами и старыми игрушками к празднику. Бабушка протирает портреты его родителей и других родственников, выставляет на специальную полочку. В доме пахнет печеньем и стираной одеждой. Здесь очень хорошо. Не хватает только Чимина. Из земной жизни Пака Чонгуку известно только что он жил в Корее. Добраться туда будет сложно, а точнее невозможно. Он просто не успеет туда долететь, найти кладбище, могилу и ещё и помолиться. А вдруг Чимина кремировали? Изначально нужно было догадаться, что ничего не выйдет. Но даже зная, что не получится, он не мог сдаться, потому что ему нужен Чимин. Он остался там совсем один.

***

🎶Радость - IOWA Улицы шумного мексиканского города гремят музыкой и человеческими голосами. Люди движутся в традиционных костюмах с гитарами, заходят в каждый дом, отламывают по куску сладкого хлеба и читают молитву перед полочкой мертвых за их благополучие в другом мире. Чонгук сидит в своей спальне, перебирая струны гитары и совсем не желая как раньше ходить по улицам в карнавальных костюмах. Это его худший День Мертвых. — Чонгук, отнеси печенье сеньору Шатти, нашему сторожу кладбища, я совсем забыла, пока готовила. Юноша спускается вниз, без вопросов забирает тарелку с печеньем и выходит из дома. Натянув капюшон толстовки на голову, он бредет к кладбищу, не разделяя духа мексиканцев. Он передает печенье, выслушивает благодарности, но с кладбища решает не уходить, садится на лавочку возле родительской могилы и замечает, как эта часть города сейчас темна по сравнению с освещенным праздничными фонарями центром. Желтый лист ударяется ему прямо в лицо, он моргает, убирает по-странному тяжелый листик с лица и продолжает тупить взгляд в землю, пока не прилетает ещё один. — Да что за! — осенние дары ударяют его по лицу один за другим, пока он не встает с места. Ветер собирает листья в кучу и уносит в сторону статуи ангела. Чонгук чуть хмурится, замечая, что листья парят в воздухе, не падая, подходит к статуе, прощупывает ее и не понимает, что происходит. Ангел держит в руках табличку, и когда он понимает в чем дело, его глаза чуть не выпадают из глазниц. На табличке появляются надписи, словно их прямо сейчас кто-то пишет по одной букве. С к а ж и , т ы Ч о н Ч о н г у к ? — Д-да. — ветер завывает, но страха в нём нет, только ожидание и надежда, что это то самое. Ч т о к р а с и в е е Буквы прекращают проявляться, и парень хмурится, пока что-то снова не начинает блестеть на мраморе. М о и г л а з а — Чего?… И л и о з е р о ? — Чимин!? — внутри него что-то словно растягивается на километры расстояния, словно сердце схватили за два края и пытаются разорвать. — Ты появишься? Ты можешь это сделать? Что мне делать? Д а . П о ш у р ш и м а р а к а с а м и п р о ч т и м о л и т в у на Д е н ь М е р т в ы х Парень судорожно начинает оглядываться в поисках маракасов и собирается уже бежать к соседям за ними, как его снова ударяет по лицу лист. — Ты перестанешь это делать или нет? — уже более смешливо спрашивает Чонгук, понимая, что все-таки надежда не мертва. Н е т . И п р о м а р а к а с ы я п о ш у т и л — Ах ты! — скульптура получает листиком прямо по крылышку ангела. Э й , а н г е л т о п р и ч е м ? — Заткнись и говори, что делать, чтобы ты появился. З а т к н у т ь с я и г о в о р и т ь ? Э т о к а к ? — Я ведь сейчас уйду. П р о с т о п р о ч и т а й м о л и т в у , о л е н ь. Желание увидеть Чимина сильнее, чем желание поязвить ему, так что Чон игнорирует обзывательство, садится на колени и начинает читать молитву, причём так искренне, что даже чуть не начинает плакать. Его сердце барабанит ребра, а руки дрожат, когда он договаривает последние слова. Поднявшись на колени и посмотрев перед собой, он ничего не замечает, на табличке тоже ничего не написано, неужели не вышло? Поток мыслей прерывают руки обвившие его бока. Нет, это не может быть он, это… Это его руки. Точно его. — Чимин? — Повернись, не бойся. Руки с талии пропадают, он оборачивается, поднимает глаза и видит его. Его белокурого ангела-оленя. С огромным порывом он бросается к нему и обхватывает так сильно, что рискует второй раз отправить на тот свет. Слезы текут сами по себе, а мозг подкидывает страшные варианты, что это снова сон или галлюцинация. — Это ты, ты со мной… — Да. — Чимин хватает его за дрожащую голову, заставляя посмотреть в свои красивые глаза. Их губы моментально притягиваются, а зубы рискуют расколоться друг от друга. Руки шарят по объемной толстовке, залазят в большой сдельный карман и гладят чужой живот через ткань.— Люблю тебя… Чонгук ухмыляется, кусает чужую губу, отмечая, что на земле этот парень ещё более страстный чем на небе. Они отмыкают друг от друга, глубоко дышат и смеются, как идиоты. — Как ты это сделал? — вырывается у Чонгука. — Я сломал голову, как тебя увидеть и уже было сдался. — На День Мертвых мертвые могут проводить ритуал и проникать в пространство земли. Я думал, что ты уйдешь с кладбища и так и не узнаешь, что это я бью тебя листьями. — на нём бирюзовый свитер и белые джинсы. — Я умер в этой одежде. Утонул, когда катался на катере с семьей. — Мне жаль. — Конечно тебе не жаль, иначе ты бы меня не встретил, я жил в Корее. — хихикает Пак, захватывая чужую руку в свою. — Не полетишь к семье? — Нет конечно, ты хочешь, чтобы их инфаркт хватил? Лучше не вмешиваться в живой мир, когда ты мертв. Да и не успею я, перелет долгий. Они держатся за руки так, будто делают это всегда. Будто они давно уже парочка. Чимин разглядывает могилки, фамилия на которых сразу бросилась в глаза. Чон прослеживает за его взглядом и кивает, подтверждая, что это его родители. Парни улыбаются друг другу и шагают прочь из этого жуткого места. — Напомню, здесь у нас есть кое-что, чего не было на небе. — Извращенец. — Если ты сразу понял, о чем я, значит тоже подумал об этом. — двигает бровью Чон, тут же получая громкий шлепок по собственной заднице.

***

В поцелуе они добираются до окна и открывают его настежь, поскольку духота спальни сильно мешает. Легкими укусами ушей и шеи Чонгук добивается негромких, но очень будоражащих стонов Чимина. Свитер оказывается у подножья кровати, куда попадает и толстовка Чонгука. Чимин щупает его тело аккуратными пальчиками, втягивает в глубокий поцелуй и чувствует головокружение от чувств. Он расстёгивает ширинку брюнета и гладит уже теплый, вставший член руками. — Не врал про достояние. — хихикает Пак, пробираясь через трусы и трогая, наконец, ничем не скрытую плоть. — Как же я давно не видел член. — Мне радоваться или плакать? — попадает поцелуями по подбородку Чимина, пока не находит рот. Его руки так же движутся к ширинке белых джинс, он находится сверху, так что ему удобнее это делать, чем Чимину. В считанные секунды он касается чужого члена и натчинает медленно оттягивать крайнюю плоть. — М, почему я был лишен этого так долго… — Чимин, приспусти мне штаны, неудобно. — с секунду Пак не понимает, что было сказано, а после врубается и всё же оттягивает чужие джинсы до колена, не сдерживается и сжимает рукой чужую задницу. — А ты качек. — ухмыляется он, снова начиная дрочить чужой член. — Больше дела меньше слов. — он коротко стонет, когда ладонь Чимина неожиданно резко сжимается. — Ещё раз сделай так. — Отсосать тебе? — Ты можешь не спрашивать так резко и таким голосом, иначе я опозорюсь. — закатывает глаза Чонгук, молчит секунду и вспоминает вопрос. — Хочу. Чимин скидывает его тушу с себя и оказывается сверху. Он ухмыляется и гладит задницей горячий член, затем скатывается назад, ближе к стопам Чона, чтобы голова оказалась на уровне его полового органа. — Не смотри так, я помылся пару часов назад. — Заткнись уже. — теплые губы обхватывают ствол плотно. Юркий язык вылизывает головку, не выдавая, что никогда что-то подобное не делал. Чонгук шипит, когда Чимин берет чуть глубже, впивается рукой в простынь и рефлекторно подталкивается телом вперед. Чимин щипает его за соски, заставляя вскрикнуть и сжать ноги, чтобы не кончить. — Ты предатель! Не издевайся.

***

Рассвет наступает незаметно, они даже не успевают этого понять. Третий фильм за ночь заканчивается. Они не спали всю ночь, потому что терять драгоценные часы, когда они могут быть вместе нельзя. — Мы можем видеться только одни сутки в год? — все-таки поднимает больную тему Чон, глядя в такие же задумчивые глаза блондина. Значит, он тоже об этом думает. — Мне так хорошо, что даже не хочу думать, где окажусь завтра. Я хочу быть с тобой. Всегда. — гладит чужую щеку, сдерживая слезы. — Если я умру, не факт ведь, что окажусь в твоей засмерти? — Чонгук, я тебя сейчас ударю за такие шутки. — ругается, но хихикает. — Я спрошу у Луки, но пока что надеяться не на что. — Ну, может хоть переписываться через этого ангела? — Хочешь ещё получить листьями по лицу? — Хочу укусить тебя.

***

Они спускаются вниз только к обеду. Оба ощущают мандраж от того, что молча вбежали вчера вечером в дом и так и ничего не рассказали дедушке и бабушке Чонгука. — Ба, Деда, знакомьтесь, это мой парень — Чимин. — бабушка вздымает брови, внимательно рассматривая парня, о котором ранее наслышана. Дед лишь приветственно улыбается и приглашает к столу. Чонгук с улыбкой подмигивает бабушке, благодаря за её веру в него, а она молча опускает голову с улыбкой, поднимает и подмигивает уже Чимину. — Ну, что, выпьем за то, что наш внук снова в нашем доме, жив здоров и счастлив! Чимин поднимает бокал, глядя прямо в глаза виновника тоста. Отгоняет грустные мысли и отпивает вина. — Сыграешь нам на гитаре?