Император Эльбы

      — Он так хочет быть императором, что же, пусть будет Императором Эльбы!       Александр говорит это с улыбкой, с тихим смешком, больше похожим на выдох. Александр говорит это и знает, какое впечатление производит.       Само благородство.       Он знает, что недалёкие короли и прекрасные барышни будут про него говорить.       «Какое неслыханное благородство, достойное лишь достойнейшего. Наполеон чуть не уничтожил его страну, а он готов дать ему целый остров»       Они думали, что раз Александр не стремится убить врага, то он его простил. Они думают, что Александр не знает, как сделать намного больнее, чем простая смерть.       И пусть он видит ухмылку Меттерниха, этого хитрого австрийца, он знает, что даже тот не до конца его понимает. Не отказывая в остроте ума, он, как и все, считает русского императора слишком женственным и кокетливо-наивным. А Александр считает это чудесным образом, который поддерживает годами.       Они думают, что он не хочет порочить имя Наполеона, наоборот, хочет признать его великим полководцем или даже императором. Они думают, что он его простил и до сих пор восхищается.       Они думают, что раз Александр улыбается при упоминании бывшего императора французов, то обязательно вспоминает их очаровательное «Эрфуртское свидание», подарки и внимание.       Частично они правы. Александр и правда вспоминает. Вспоминает свое унижение, подхалимство, мерзость и омерзение, сломанные вещи в выделенной ему комнате, разодранные подарки и сожженые письма.       О да, Александр улыбается, когда думает про Наполеона. Улыбается, потому что представляет его страдания. Строить столько лет свою Империю, а в итоге править островом, доставшимся с барского плеча злейшего врага, которого считал своим верным младшим союзником! Это ли не прелесть!       Александр представлял его гнев, его злость, как уже Бонапарт рвёт и жжёт письма, как кидается стульями, как истерит наедине с собой. О да, это хотелось увидеть. Это слаще мёда, приятнее неги сна, привлекательнее женщин… это… свершившееся возмездие. Возмездие за унижения.       Но фантазий мало. Александр хотел его увидеть. Хотел страстно. До вырывания волос и нервного хохота он хотел встретиться и наконец взглянуть на выскочку с итальянских остовов как положено императору: сверху вниз. Хотел увидеть в этих глазах страх затравленного животного, хищника в клетке, не способного дотянуться и разорвать дрессировщика. Или загнанной мышки? Как поведёт себя эта «гроза Европы»? Ох, никто не знал.       Александр хотел, чтобы Бонапарт тонул в омерзении к себе, как тонул он сам. Хотел, чтобы этот корсиканец так же притворно сладко улыбался, негромко смеялся, кокетливо склонял голову, поднимая брови. Хотел, чтобы он так же врал о дружбе и любви, так же через фразу им восхищался, а в глубине глаз топил ненависть.       Но нет, нет, нет, нет. Наполеон не такой. Этот выскочка не умет играть, он бы не смог провести Александра так же, как Александр провел его. Он не сможет сдержаться, не плюнуть в лицо, не ударить. Он никогда не умел контролировать себя: кидался шапками, топтался, кричал, ох, их на островах видно одной войне и учат.       Александр хотел увидеть этот гнев, который не сможет вырваться, будет плескаться в глазах, скрежетать на зубах, пока изо рта будут изрекаться омерзительные ложные комплименты. Он хотел этого до безумия. Хотел унижения, сродни тому, какому подвергался сам.       Хотел увидеть, но не мог. Лишь представлять. Но этого мало. Именно поэтому Александр в Вене благородно предлагал поселить бывшего императора французов в России да еще и звания некоторые сохранить. Боже, его за это нарекли чуть ли не влюблённым! Хотя поселить врага у себя дома было бы слаще всего. Он, его крошечная алчная гнилая сущность, разрушалась бы стремительно под осколками непомерно огромного самомнения, а Александр бы смотрел на эту шоу с первых рядов.       Но Наполеон на Эльбе. Император на маленьком острове. Свободный только в его пределах.       Александр слишком хотел его увидеть. Впрочем, это оказалось не так сложно.       Достаточно спрятать мундир под плащом, прикрыть лицо, заплатить кому надо, и он в лодке на пути к острову. Наполеон даёт бал в своём дворце. Будто это когда либо сможет сравниться в парижскими балами! Эта смешная пародия, островные провинциалы в аккуратных французских нарядах смотрятся нелепо и смешно. Музыка не ласкает слух, танцы до смешного выверены. Но нигде нет главного шута этого праздника жизни.       — Я не ожидал Вас здесь встретить, друг мой. — Бонапарт возник из неоткуда, появившись аккурат за плечом русского императора.       — Я Вам не друг. — забыв даже про приветствие, машинально поправил его Александр, разворачиваясь.       Инстинктивно на лицо полезла дежурно-очаровательная улыбка, всегда сопровождавшая их разговоры. Он тут же смахнул её, невольно дергая носом и ведя углом рта, скорее в виде показательного отвращения. Он глядел в графитовые глаза корсиканского выскочки и вовсе не чувствовал себя победителем, а его побежденным. Эта ухмылка, сравнивая с оскалом самого Дьявола, совершенно не подходило пленнику.       — Конечно. Вы — звезда Европы, победитель самого Наполеона Бонапарта. — француз хмыкнул. — Вы не можете быть ему другом.       Александр отмахнулся, будто от назойливой мухи, а на лице его заиграла довольная улыбка. Всё же у его визита была цель, и добиться её хотелось.       — Вижу, Вы обжились на островке, раз тут такие балы дают.       — О, несомненно. Знаете, решил червей разводить. — Бонапарт негромко коротко посмеялся.       — И как Ваше начинание?       Александр внутренне ликовал. Сейчас этот корсиканский выскочка говорит ему о червях, хотя и трех лет не прошло с того, как писал письма о капитуляции из Москвы. Не чудо ли? Только вот что-то всё равно было не так, как хотелось, как должно было быть.       — Увы, пришлось бросить. Хотелось ещё форты возвести, да денег, увы, не хватает. — Наполеон говорил столь искренне и простодушно, что аж разводил руками. — Приходится давать балы, чтобы не играть с матушкой в вист целыми днями.       — И Вам всё нравится? — более нервно, чем хотелось, спросил Александр. Он, сколько ни старался, не слышал в голосе разочарования более обычного житейского, не было рокочущих ниток обиды и злости, на которые был расчёт.       — Вполне сойдёт. — Наполеон пожал плечами. — Не столь давно Мария моя польская изволила приехать. Говорил я вам, что она сына нашего Александром назвала? Чудо, право. Право, не помню, отчего я не попросил Вас стать его крестным отцом?       — Вы слишком развязны для того, кто только что потерял империю. — возмутился Александр, нервно поведя плечом.       Этот разговор о пустяках, протекающий так, словно они были давними друзьями, начинал не на шутку выводить его из себя.       — Кто же вам сказал, что я её потерял? — Бонапарт хитро прищурился, будто только и ждал вопроса, чтобы перестать говорить о мелочах.       — Конгресс. Король. Французы. — чётко произнес русский император, смотря ровно в глаза напротив. И впервые за разговор увидел в них отчаянную злобу. Кривая улыбка поползла на лицо. — Вы заперты на острове.       — Подаренном Вами, мой друг.       — Не друг.       — Конечно, Вы же меня победили. — вновь повторил Наполеон с таким смехом, что Александр вновь чувствовал себя в Эрфурте. — Хотя, признаться, открою вам свой секрет, я даже рад, что это именно Вы. Несомненно, из всех монархов Европы Вы — достойнейший быть её спасителем, я это говорил и буду говорить.       Улыбка Александра дрогнула, словно что-то внутри него сломалось. Вот, вот вроде он слышит то, что хочет. Он видит огни раздражения, то и дело мелькающие в серых глазах, он слышит комплименты, но это не то, это совсем, совершенно точно не то. Александр не слышит в словах той сломанной притворной фальши, какую чувствовал в своих словах. Бонапарт не выглядит затравленно, он не зверь, он не в клетке, словно он может завтра же отплыть на лодке во Францию и за неделю вернуть себе армию и корону. И его глаза, такие наглые, бросающие вызов даже сейчас…       — Вы так старательно заглядываете мне в глаза, что же вы силитесь там найти? — спросил Наполеон с хитрым прищуром.       — Злость. — тихо, вкрадчиво, словно объяснял ребёнку, на выходе ответил Александр, хмурясь.       — Хотите, чтобы я тешил Ваше эго, Александр? — он смеялся, он, черти его дери, смеялся! Хмыкал, смотрел ровно в горящие этой самой злобой голубые глаза ангела Европы и смеялся. — Только вот тешить моё было лишь Вашей стратегией, успешной, нельзя не отметить, но, если позволите, скорее прихотью. Это Вас злит, не так ли, мой друг?       — Не называйте меня так.       — Конечно, Вам не нравится, именно поэтому я и продолжаю Вас так звать, друг мой.       — Да как Вы… — контроль уходил от Александра, словно он терял вожжи несущейся колесницы, ещё чуть-чуть, и упадут вовсе, а кони, разгоняющие ненависть, унесут своего колесничего на верную смерть в обломках.       — Вы хотите возмездия за Эрфурт, но Вы снова на моем балу. И я снова здесь хозяин. — словно лис, Бонапарт давил опасную улыбку. — И Ваша маска трещит по швам. Должен признаться, я Вами восхищён в той самой искренней форме, от которой Вас корёжит.       — Вы не можете быть таким! — Александр всплеснул руками, тяжело втягивая ноздрями воздух. — Вы должны кричать, злится, ненавидеть меня!       — Но я Вас люблю, друг мой. — Наполеон дождался, пока его собеседник успокоится и взглянет ровно. — Вы ненавидите меня, но лжете себе в этом. Вы лжете всегда и всем, поэтому вы так несчастны.       — Вы не правы.       — Как скажите.       — Именно так. — Александр вновь глубоко вздохнул и поправил причёску. — Я вполне счастлив. Меня все обожают. — он нервно хохотнул, вновь пригладив волосы. — Даже Вы, что, признаться, тешит моё эго более всего другого. Вы, мною побежденный и униженный, делаете вид, что не оскорблены этим островом, и восхищаетесь мной, что же может быть приятнее?       — Я оскорблен, будьте уверены.       — Ещё лучше. — сквозь кривую улыбку пробился нервный хохот императора.       — И, поэтому, будьте уверены, что я не терплю оскорблений. Но от Вас это даже мило, Александр. — Наполеон чуть отошёл, поднимая руки, будто в знак капитуляции. — Только будьте уверены, что я вернусь, и может тогда Вы сможете без притворства признать, что Вам меня просто не хватает.       — Вовсе нет. — Александр оскорблённо отвернулся.       — Вы скучаете без меня, скучаете в окружении таких же, как Вы, вечно играющих политиков, разве что они все намного хуже Вас.       — Совсем нет. — повторил русский император, еле заметно притопывая ногой в высоком ботинке.       — Тогда зачем же Вы приехали ко мне? — Бонапарт смеялся.       Более всего на свете Александр хотел ударить его, стерев эту ухмылку. Но он сдержался. Даже кулаки не сжал, лишь вздохнул и прикрыл глаза. Контроль эмоций. Слишком много живого он успел показать сегодня. Он приехал вовсе не для того, чтобы вновь чувствовать себя пойманным на крючок. Он приехал для другого, совсем для другого. Надо вспомнить, вспомнить этот дьявольский огонёк в глазах. Наполеон не радуется, он не может радоваться, он злится. Улыбка, как та, которая преследовала императора в Вене при упоминании корсиканца, захватила розовые губы.       — Чтобы увидеть Ваше ничтожество. — мягко сказал Александр, возвращая зрительный контакт. Мягкий взгляд и тонкая улыбка — вот что вызвало то, что хотелось увидеть. — Вы пытаетесь думать, что знаете меня, но это не так. Более того, Вы думаете, что умеете врать. — он развернулся и хотел было уйти, но остановился для финального акта этого представления для них одних. — Вам не спрятать злость внутри, как никогда не сделать этот бал парижским. Эльба — ваша тюрьма, ваша жизнь — мой Вам подарок. Даже если посмеете вернуться, Вас не станут терпеть вновь, Вы никогда не станете вновь Императором. — Александр вновь взглянул ровно в серые глаза, смотря в них своим льдом. — А я с радостью Вас снова остановлю.       Стоило договорить, как русский император элегантно развернулся и широкими уверенными шагами стал удаляться прочь. В душе творится полный бардак, бурлящие эмоции готовы были захлестнуть с головой.       — Вы искренни в своей ненависти, Александр. — сказал Бонапарт вслед. — Хоть что-то настоящее в Вас все же есть.       — Хорошего завершения бала Вам, император Эльбы.