Холодный вечер

— Сколько ещё ты будешь меня мучить? — из ржавой, потрескавшейся ванны, в которой воды не было уже как четыре года, донесся слабый, еле слышный голос немца. Скольких усилий ему стоило выдавить из себя эти несчастные шесть слов. — Ты о чем? — хрипло отозвался Союз, принося из полуразваленной спальни в грязную ванную ещё пару книг с качественным переплетом и размытой из-за дождей печатью. — Просто дай мне умереть. — откинув голову назад, с шумным вздохом молвил Рейх. — Ах... Опять ты за свое. — коммунист неспешно вырывает из книг страницы и комкает их, кидая в общую кучку ненужных бумажек. — Мы это уже обсуждали. Несколько раз. Проигрыш ещё далеко не конец жизни. ㅤНацист молча переворачивается на другой бок. — Почему? Почему ты не дашь мне просто умереть? Тебе нравятся мои мучения? Тебе нравится наблюдать за мной, когда я в дерьмовом состоянии? Тебе это доставляет удовольствие? ㅤРусский достает из коробка последнюю спичку и легким движением руки проводит ей по одной части коробка, заставляя вспыхнуть. — Не говори глупостей. — отвечает Советы, не находя в себе сил смотреть в сторону немца, который молил о скорейшей смерти. — Мне наоборот больно смотреть на тебя в таком виде... И я хочу тебе помочь. ㅤСоюз небрежно бросает горящую спичку в кучку сухих бумажек. Страницы книг, доставшихся от отца, ненужные бумаги, накопившиеся со временем, сборник рецептов, бережно и аккуратно написанный от руки. Все запылало разрушительными языками пламени. Коммунист устало свалился на полуразбитую плитку около самодельного костра, надеясь хоть чуточку прогреть замерзшие от осеннего холода ладони. — Ты себе сначала помоги. — грубо отрезает Рейх, измученно закрывая глаза в слабой надежде хотя бы чуть-чуть поспать. Вдруг, повезет и он больше не проснется. — Тоже мне, спасатель. Какая тебе выгода меня спасать? — Чтобы ты жил. — прогревая ладони у самодельного костра, вполголоса ответил русский. ㅤКомнату медленно заполнял едкий дым. Пришлось подняться с пыльной плитки и открыть окно, которое чудом не разбилось вдребезги из-за многочисленных обстрелов. — Кому ты стелешь? — с недоверием и ощутимой болью в голосе рассмеялся нацист. — Хочешь сделать из меня должника, чтобы потом ебать, когда вздумается? — Вовсе не правда! Не говори ерунды. — возмутился Союз, подбрасывая в костер сухих бумажек. — Я не преследую такую извращенную цель. — Можешь хоть сейчас приступать. — равнодушно хмыкает немец, поворачиваясь лицом к Советам. — Мне уже все равно. Только когда закончишь, дай мне наконец сдохнуть. ㅤЗа окном уныло завывал противный ветер. По разбитой от снарядов дряхлой крыше забарабанил косой дождь. Холодный конец сентября предвещал суровую, беспощадную зиму. По окончании войны и все лето приходилось возиться с документами и прочими формальностями. Времени на полноценную отстройку дома не оставалось. А похолодало очень быстро. Уже в августе было неестественно свежо. Чего уж тут говорить про сентябрь. — Тогда что тебе от меня нужно? — слегка приподнявшись, с неким интересом спросил немец. — Искупления вины? Можешь и не надеяться. Я такие слова слышал только от тебя. Мне это незнакомо. Да и это бессмысленно. — Было бы неплохо. Но лишь искренность будет иметь смысл. От сухого «прости» толку не будет. — объяснил коммунист, огорчаясь от того, что все бумажки закончились и подбрасывать в самодельный костер было нечего. — Ты не собираешься силой выбивать из меня извинения? Они тебе не нужны? — с удивлением и все таким же недоверием вновь спросил Рейх. — Нет, конечно. Зачем мне неискренние извинения, сказанные сквозь зубы, лишь бы оставили в покое? — русский оставил слабый костер догорать, а сам ушел на кухню. ㅤНацист с трудом вылез из уже давно сроднившейся холодной ванны, где проводил большую часть времени, и устало присел у костра, бросив в него свою рваную фуражку. Языки пламени стали стремительно охватывать ткань. Стало теплее. ㅤНа душе было неимоверно тяжело. Немец не видел смысла жить после провала того, на что он эту самую жизнь поставил. Его ненавидел весь мир. Оно и понятно, почему. Все смотрели на него с презрением и острой неприязнью. Все, но не каждый. Это было так странно. Животные, которые чувствуют, хороший человек или плохой, по каким-то непонятным причинам тянулись к Рейху, который их на деле не особо-то и любил. Они встречали его крайне настороженно и с опаской, но все-таки тепло и ласково. Это удивляло нациста, и понять причину, по которой так происходит, не удавалось. Советы говорил, что это надежда. Надежда на то, что не все потеряно. Надежда на то, что в немце ещё осталось что-то светлое. Что-то, что чувствовали даже животные. Что-то, что давало хоть и слабую, но все же надежду на исправление. ㅤКоммунист вернулся в ванную, держа в руках кривые, грязные ложки и тарелку сомнительной каши на воде. Было только непонятно, откуда вода взялась? Дома воды не было уже очень давно. Может, то была дождевая вода? Лишь бы не из лужи. Но все же, в любом случае, это не та ситуация, чтобы можно было выбирать. В каше виднелись засушенные ягоды, сухие травинки и листья, заготовленные, скорее всего, с лета. Русский присел ближе к нацисту, намереваясь, кажется, разделить то, что очень неуверенно можно было назвать едой. — Чего ж тогда тебе от меня нужно? Все никак не пойму. Извинений выбивать не станешь. Насиловать тоже. Для какой тогда цели ты делишься со мной последней едой, которой и так мало? — Я это делаю потому что… — Советы неспешно перемешивал «кашу» кривоватой ложкой, раздумывая над ответом. — Потому что на моем месте так поступил бы каждый. ㅤРейх с каким-то недовольством и презрением посмотрел на того. — Что-то ты знатно заврался в последнее время. Да никто, кроме тебя, так не поступил бы. Не люблю лицемерие, поэтому скажу тебе честно. Я бы так не поступил. И, уверен, ни америкос, ни англичанин, никто другой, кроме тебя, так не поступил бы. Ты отличаешься. Ты другой. — Ну, это ты сильно перегибаешь… Думаю, Китай мог бы. — Э, нет. Ты-то помогаешь бескорыстно. А другие обязательно что-то попробуют взыскать с тебя в ответ. Китай то, чему цена копейка, будет пытаться впарить тебе за миллион. Америка такой же. К слову, о нем. Сколько ты ему торчишь? ㅤКоммунист неловко посмеялся, отведя взгляд в сторону. — Думаю… Мы сможем договориться о цене… — Ясно. Судя по твоей интонации, сумма там явно немалая. — немец решил пересилить себя и хоть немного помочь Союзу. Поэтому поднял тарелку над костром, надеясь как-то разогреть кашу. — А знаешь, какое главное отличие тебя от всей этой оравы бездушных торгашей? — Осторожнее, не обожгись! — заботливо предупредил русский, после чего поинтересовался, в чем же заключалось то самое отличие. — А отличаешься ты.. — Рейх почувствовал жар на своих ладонях от костра и поставил тарелку на пол. — .. абсолютно всем. — Абсолютно всем? — Да. — немец обессиленно облокотился спиной на холодную стену с порванными обоями. — Только ты находишься рядом со мной, чего бы я не сделал. Ты встал на мою защиту, в то время, когда другие хотели меня прикончить. Пусть ты и не поддерживаешь фашизм, но ты поддерживаешь меня. Ты вызвался мне помочь, даже «поручился» за меня перед остальными. Не позволил покончить с собой. Только ты, пусть я тебе не особо-то и верю, искренне заботишься обо мне. Я даже уверен, что ты на меня даже не злишься. По крайней мере, я не чувствую в твоей душе ненависти. А знаю я тебя очень давно. Да и ты меня знаешь... ㅤНа лице Советов появилась скромная и добродушная улыбка. Испачканное в пыли и грязи лицо с темными от недосыпа кругами под глазами, мелкими и не очень шрамами словно озарилось слабым светом. — Ты прав. Я действительно не злюсь. За четыре-то года войны вся злоба и правда полностью иссякла. — русский принялся неспешно кормить нациста с ложечки, и правда отдавая ему последнее, что у него только было дома. — Да и не сказать, что я сильно злился… Скорее, обижался. ㅤРейх с большим нежеланием позволял себя кормить, чувствуя вину. Но об этом он никогда Советам не скажет. Напрямую уж точно не скажет. Разве что отдаленно. Намеками. Тонкими. — Обижался на то, что я решил захватывать мир без тебя? Ну, извини меня за это. В следующий раз обязательно возьму тебя с собой. ㅤОт этой шутки коммуниста передёрнуло. Он напряженно приподнял одну бровь, после чего расслабленно рассмеялся, легко стукнув шутника по плечу. — Никакого следующего раза! Если без меня, разумеется. — С тобой, с тобой. Куда уж я без тебя? ㅤКогда содержимого в тарелке осталось около половины, немец отказался дальше есть и стал настаивать на том, чтобы Союз наконец смог нормально, если можно так выразиться, поесть, впервые за два дня. Последний отказывался, но Рейх был настойчивей. Пришлось подчиниться. — Я верю, что в тебе осталось хотя бы капелька чего-то хорошего. — наслаждаясь не особо-то и вкусной кашей, сказал коммунист. — Почему ты так сильно веришь в меня? — Потому что хочу верить. Каждый из нас имеет право на второй шанс. Вопрос только в том, будет ли этот второй шанс оправдан. ㅤНемец молчаливо смотрел в окно. Дождь, кажется, стал слабее. — Знаешь, если бы не ты, я бы никогда этот второй шанс не оправдал. Я не хочу стараться ради других. Хочу стараться ради тебя. Я хочу.. — Рейх на секунду замолк, задумавшись, стоит ли продолжать свою мысль или его слова будут сказаны чересчур романтично. — .. чтобы ты понял, что твои старания не напрасны. Я хочу... Чтобы ты мог собой гордиться. Да и мной тоже... Я хочу, чтобы ты со временем на меня стал меньше обижаться. Я пойму, если это невозможно, но, признаюсь, ты заразил меня своей надеждой. ㅤРусский несмело дотронулся до чужой руки. — Я думаю, со временем смогу простить окончательно. Да, умерших не вернуть, время вспять не повернуть. Старых ошибок не исправить. Но даже Бог прощает: «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный», то кто я такой, чтобы не простить? — И с каких это пор главный атеист заговорил о Боге? — ухмыльнувшись, спросил немец. — Война заставила меня многое переосмыслить... — наконец, закончив с кашей, Союз отодвинул ее от себя. — Да и к тому же, вспомни моего отца. Набожный был очень. Жаль только, против воли меня пытался заставить уверовать. — Да, помню. Ты тогда так смешно злился. Ох уж этот «гнусный папаша». — Религия должна давать надежду на лучшее. Надежду на спасение. Но уверовать в Бога или нет, решать нужно самостоятельно. От принуждения толку не будет. Это должно идти из глубины души... Чистая искренность, исключительное желание быть ближе к Богу... — То есть, хочешь сказать, что ты веришь, но по-своему? — заключил нацист. — Да, ты прав. Просто в один день я осознал, что вера в Бога стала давать мне силу и надежду. Мне стало легче от осознания, что я не одинок в этом огромном мире. Но так глубоко верить, как верил отец, я вряд-ли смогу. ㅤНаутро дождь закончился. На небе показалось солнце. Коммунист вышел из полуразваленного дома, щурясь от ярких лучей солнца и улыбаясь новому дню. Недолго думая, Советы пусть и с трудом, но вытащил Рейха из ванной. Последний был этим очень недоволен и сильно возмущался. Но уже через пять минут мирно сидел на крыше дома в обнимку с русским и наслаждался нежными объятьями, глядя задумчиво вдаль. — Бог верит в каждого из нас. — вновь начал Союз. — Впусти Бога в свое сердце и ты изменишься до неузнаваемости в лучшую сторону. А раз сам Бог верит и даёт шанс на покаяние, то кто я такой, чтобы не дать этот шанс тебе? Тем более, я отчего-то уверен, что ты оправдаешь мои надежды…