Пьеса для двоих

В последнее время работы в агентстве заметно прибавилось. Уж не знаю, приложил к этом руку кто-то из моих бывших коллег или у того есть какая-то иная причина, но наш детективно-паранормальный дует стремительно набирал популярность среди горожан. В офис приходило всё больше клиентов, количество дел увеличивалось и свободного времени становилось всё меньше, возвращаясь с очередного дела нам даже не всегда удавалось заглянуть куда-нибудь чтобы выпить чаю. Те редкие выходные, что выпадали нам с Джулиусом только по его прихоти, — скорее всего потому, что ему было меня обыкновенно жаль, — мы обычно проводили порознь. Не поймите превратно, мне была более чем приятна компания дорогого друга, но обременять его своим присутствием ещё и в столь редкие свободные деньки не хотелось. Да и к тому же сам Олдридж, судя по всему, также не желал проводить время вместе; он как и прежде уходил куда-то ничего никому не сообщая, и найти его было практически невозможно даже если бы я того пожелал. Но сегодня всё было иначе. Несколько дней назад Джулиус известил о желании закрыть агентство посреди недели, — представьте себе, в среду! — а на все мои расспросы только молча сунул мне билет в руку и слегка улыбнулся. Пьеса «Ромео и Джульетта». В 15:10. Он что, решил пригласить меня в театр? На следующий день я провалялся в постели до полудня, наслаждаясь столь редкой возможностью и на удивление хорошим сном, после чего неспешно собрался и вышел из дому. Каково же было моё удивление когда я увидел Джулиуса, который безмятежно смотрел куда-то вдаль, стоя у фонарного столба напротив. Завидев меня, тот улыбнулся и подошёл ближе — Готов? — спросил он. Я кивнул — Тогда идём. И я пошёл. С другой стороны, а что мне ещё оставалось делать? Намерения моего компаньона всегда было трудно понять, но ведомый его очарованием я следовал за ним. Смотря сейчас на произошедшее могу сказать, что безумно благодарен Олдриджу за то, что тот вытащил меня культурно просвещаться, иначе я бы никогда не узнал, что сейчас в местном театре такие хорошие актёры — даже меня, человека от театра далёкого и к спектаклям особых чувств не испытывающего, игра задела за душу. Внутри что-то отозвалось, заставило погрузиться в воспоминания... По окончанию пьесы Джулиус повёл меня пройтись по Променаду. Холодный морской ветер дул в лицо и развивал и без того непослушно лежащие волосы. Олдридж вдруг остановился и, повернувшись в мою сторону, спросил: — Ты ведь не часто бываешь в театре? — Угадал, — ответил я. — Последний раз был в театре несколько лет назад, и что забавно на той же пьесе. — Пытался впечатлить девушку? Не буду даже предполагать, откуда Джулиус мог это знать, но он был как обычно прав. — Да. Сейчас, правда, даже имени её не вспомню. Она была до того увлечена творчеством Шекспира, что это уже граничило с одержимостью. Я хотел ей понравится, пытался проникнуться творчеством нашего соотечественника, водил её в театр, даже заучивал отрывки пьес. В итоге просто не смог стерпеть её вечную болтовню об одном и том же. Я напрягся, пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что когда-то учил ночами лишь бы впечатлить ту юную леди. Повернувшись к Олдриджу, я сделал глубокий вдох и начал говорить: — Коль можно верить сновиденьям сладким, мне сны мои предсказывают радость. В груди моей — как царь на троне — сердце. Весь день меня какой-то дух уносит ввысь над землёю в радостных мечтах. Мне снилось, что меня мой супруг нашёл умершим. Что за странный сон, где мертвецу дана возможность мыслить! И вот он горячим поцелуем такую жизнь в уста мои вдохнул, что ожил я и сделался царем. Как сладостно владеть самой любовью, коль тень ее уже богата счастьем. Если быть с вами откровенным, оговорился я нарочно, но зачем, увы, неизвестно даже мне. Порой решения принимает сердце и никому не ясно почему оно так решило. А Джулиус, даже если и удивился, то виду не подал. — Начало пятого акта... красивую сцену ты выбрал, — сказал он. Вечером того же дня я откопал где-то в квартире потрёпанный сборник Шекспировских трагедий и принялся читать, в итоге просидев так до полуночи. Утром после такого вставать было тяжело, но я всё же пересилил себя и покинул таки тёплую постель. На работу я пришёл, прошу заменить, даже раньше Джулиуса. Устроившись на своем излюбленном диванчике, я принялся читать всё тот же побитый временем сборник. Непонятно, сколько времени прошло с момента моего прибытия, когда Джулиус наконец соизволил явиться в офис. На моё приветствие тот никак не отреагировал, лишь молча переходил с одного помещения в другое, а затем и вовсе куда-то ушёл. Иногда даже я забываю каким мой дорогой друг порой бывает странным. Привыкший к подобным выходкам компаньона, я вздохнул и вернулся к чтению. Благо Олдриджа долго ждать не пришлось, уже через несколько минут тот вновь объявился. Я поздоровался во второй раз, на что получил весьма странный ответ: — Ты хочешь уходить? Но день не скоро: то соловей — не жаворонок был, что пением смутил твой слух пугливый; он здесь всю ночь поет в кусте гранатном. Поверь мне, милый, то был соловей. — Неужели тебе настолько понравилась вчерашний спектакль? — узнав в его словах строки шекспировской пьесы спросил я. — Так уж и быть, подыграю. Я встал с дивана и быстро пролистал книгу до нужной страницы, чтобы точно не забыть ни одной строчки, после чего ответил: — То жаворонок был, предвестник утра, — не соловей. Смотри, любовь моя, — завистливым лучом уж на востоке заря завесу облак прорезает. Ночь тушит свечи: радостное утро на цыпочки встает на горных кручах. Уйти — мне жить; остаться — умереть. Актёрского таланта во мне никогда не было, но, кажется, вышло ещё не так плохо. Джулиус подошёл ближе, — теперь он стоял на расстоянии вытянутой руки, — и положил руку на плечо. — Нет, то не утра свет — я это знаю: то метеор от солнца отделился, чтобы служить тебе факелоносцем и в Мантую дорогу озарить. Побудь еще, не надо торопиться. Последние слова он сказал с такой искренностью, что я даже поверил. Сердце сжалось. На мгновение я замер. — Что ж, — начал я несмело, — пусть меня застанут, пусть убьют! Останусь я, коль этого ты хочешь. Скажу, что бледный свет — не утра око, а Цитии чела туманный отблеск, и звуки те, что свод небес пронзают там, в вышине, — не жаворонка трель. Остаться легче мне — уйти нет воли. Привет, о смерть! Джулиус хочет так. Ну что ж, поговорим с тобой, мой ангел: день не настал, есть время впереди. В тот момент Олдридж стоял так близко, а его глаза отражали такие чувства, что, казалось, ничего на этом свете больше не имеет значения. — Настал, настал! Нет, милый, уходи! То жаворонок так поет фальшиво, внося лишь несозвучность и разлад. А говорят, что он поет так сладко! Но это ложь, коль нас он разлучает. Слыхал я, что жаворонок с жабой глазами обменялся: ах, когда бы и голосом он с нею обменялся! Он нам велит объятья разомкнуть, он — вестник дня; тебя он гонит в путь. Ступай: уж все светлее и светлее. — Светлей? А наше горе все темнее. — Впусти же день, окно, — а жизнь возьми. Сердце забилось быстрее, ведь я знал, какие слова идут следом. В надежде на то, что наш спектакль закончился, я взглянул на Джулиуса, но тот всем своим видом говорил: продолжай. И я продолжил. — Прости, прости! Последний поцелуй — и я спущусь. И он целует. Легко, почти невесомо, и так нежно, что время для меня остановилось — не хотелось, чтобы оно снова начинало свой ход. В это действие были вложены такие чувства, что словами описать просто невозможно. Те же чувства я видел и в его глазах. В этот момент я всё понял. Сердце позабыло как биться, лёгкие — как дышать, а щёки налились румянцем. Книга выскользнула из рук и упала на пол. Джулиус отстранился, оставив лишь лёгкий аромат чая на губах. — Пойду поставлю чайник. Джулиус покинул комнату, а я в изумлении так и остался стоять рядом с диванчиком, сомневаясь в действительности происходящего. Кончиками пальцев я дотронулся своих губ. Неужели всё произошедшее — реальность? — Филипп Фелтон, — услышал я голос Олдриджа, — если ты не придёшь пить со мной чай, твоя Джульетта расстроиться.