Амулет

      Чайльд мог бы любить его, как любит сестру или брата, но получается не совсем, потому что ни та, ни другой никогда не поймут его жажду к крови, разбитым костяшкам и торчащим из тела острым предметам; и у них слишком мало терпения, чтобы рыбачить. Он искусный воин с собственным кодексом (в который НЕ-фея старательно подкладывает исключения), он сделает всё ради члена семьи (интересуйся Чайльд инадзумской макулатурой, которую временами изымает у дневного стража, он вписал бы целых д-в-е галочки в столбик "Совместимость"), он, наконец, заслужил уважение двух Архонтов, а это, в их ортодоксальном (сказал как-то Дотторе и не озаботился объяснить, что имел ввиду) мире, о чём-то точно да говорит.       Чайльд сразу же разглядел в нём потенциал: и во время их боя, и после, когда расспросил, так, из интереса, всех искателей приключений в Гавани – между их рангом и его рангом пропасть стояла пошире Разлома. И простил Чайльда (хотя чего там прощать – недоразумение) он довольно быстро, пускай недофея всеми силами этому противилась; «Каждый из нас выполняет свою работу. Но это не значит, что мы не можем общаться – какой бы разной она ни была», – с этих мудрых слов, кажется, у самого же Чайльда украденных, он начал их первую официально-дружескую встречу. Таких, со временем, стало больше, и Чайльд обнаружил, что ему нравится каждый понедельник убивать пиро орхидею, несмотря на то, что как соперник она даже до робота не дотягивает – всё-таки, дух командной работы в нём был, и можешь ты спать спокойно, папуля. А как разнообразны будни искателей! Можно три дня подряд играть с ребятнёй из Гавани в прядки, а на четвёртый отправиться в деревню-призрак. Вот красота! Но как Чайльд дошёл до того, что любую компанию стал предпочитать очередному матчу-реваншу – возможно, всему виной злополучный четверг.       Встречаются, значит, они в глуши, в лесной чаще, около логова геовишапа, и он, от горшка два вершка, божий одуванчик, сидит себе да уплетает за обе щеки – где только достал? – гору всяких вкусностей, пока недофея старательно помогает. И Чайльду предложил. Чайльд не дурак, согласился конечно и заинтересовался. И зачем, спрашивает, вся эта красотень. А он возьми да ответь, мол, жизнь штука сложная, бла-бла-бла, пойду сейчас в ту пещеру и не вернусь, вдруг – зато в мир иной отойду не голодным. И всё улыбается. Чайльду сделалось не по себе от этой его спокойной улыбки. Зачем-то, он подумал, а что же будет, если наступит то самое «вдруг». Промолчал, конечно. Но парень заметил и, перед тем, как скрыться в пещере, помахал ему на прощание – и так радостно. И о помощи даже не заикнулся. Что там – не подумал! Чайльд его прождал у того входа с день – как ему показалось, на самом-то деле, всего три часа. Вышел, улыбка, и сияет, как солнышко, и говорит: «Хочешь, сокровищем поделюсь? Пока Паймон не видит». Чайльд чуть спину ему не сломал, с таким облегчением по ней стукнул. Не человек – чудо!       И вот, значит, приходит он биться в Золотую палату, раздетый до пояса, с кожей, такой гладкой, такой чистой и такой, что-ли, кремовой, что, кажется, вовсе не человеческой, и Чайльд считает, это простительно, ненадолго забыть, как складывать буквы в слова, а слова в... ну, что там дальше. – Товарищ? – Привет. Паймон осталась в "Народном Выборе": там сегодня Сян Лин готовит. Всё хорошо? – и головку к плечу, как птичка. Птичка – вместо чайльдова сердца, колотится, дура, о клетку, а выйти не может. – Товарищ... Ты где кофточку потерял? – Не знаю, – хмурится. Улыбается. Хитро так, чертёнок. – А ты свою где?       И правда. Что же это: как тренировка на закаление, как прыжок в прорубь; но почему оба и почему так не по себе? – Начнём? Мне ещё в Мондштандт надо, к электрогипостазису.       Ну, раз уж надо.       То ли пол-брони вынуждает к повышенной осторожности, то ли пол скользкий после прошлого раза – всё они топчатся, топчатся по кругу, Чайльд выжидает, чего-нибудь, грома с неба, первой атаки, Путешественник медлит или просчитывает в уме все ходы; как-то, помнится, он посмел заявить, будто Чайльд предсказуемый (и, справедливости ради, он ни разу не проиграл – но это история для другого раза).       Вот Путешественник ломает тишину, бьёт по ногам гео и, пока противник открыт, кидается вперёд. Но противник не лыком шит, и от гео спасается длинным прыжком, а затем, экспромтом, выдаёт пару водяных стрел и бонус: зеркальный пол. Пол пригрезился Чайльду после обеда (суп хуже, чем дома, дневной сон полезен для здоровья) и всё ждал возможности себя опробовать.       Дерзай, друг!       Прелесть воды, если её разлить в равных долях по очень гладкой, очень полированной горизонтальной поверхности в том, что Путешественник с утяжелителем в виде меча и на большой скорости имеет все шансы с нею столкнуться. Лицом. И другими частями тела. Если заботливый спарринг-партнёр не поддержит его за талию. Чайлду хватает одной руки, чтобы держать меч, и второй, чтобы прижать пичужку к себе и провести удушающий. Пичужка, она же Путешественник, не бросает меч, даже когда оказывается зажат между соперником и колонной, и свободной рукой, о которой не следует забывать, дотягивается до затылка Чайльда, вгрызается в волосы всей пятернёй и тянет, и дёргается, создавая трение, и пыхтит при этом, и ТЁПЛЫЙ, почти как в том, что он видел на прошлой – и Чайльд практически не виноват, когда он решает, ни с того, ни с сего, спросить: – Ты что, в кармане дубинку носишь?       Чайльд даже польщён. Немного. – Ты только не трогай. – Это почему?       Путешественник, Чайльд заметил, любит играть с огнём и всякое такое. – Мягче дубинки. – Осторожнее! – Это... вообще не оружие? – Оставь, и давай на сегодня закончим. Не сжимай! – Понял. Какие тейватцы всё-таки странные... Ну а так?       Щекотливое положение. Весьма, как сказал бы Дотторе, только вот он бы в такое ни за что не попал, потому что спит с зеркалом в обнимку – Чайльд слышал слухи. У Чайльда кровь из головы приливает сейчас к другому, не к тому, куда надо, месту, и вот бы подумать о том, как распахнуть дверки, впустить свежий воздух полюбоваться всем этим золотом, что лежит вокруг, добраться до дома, заварить чай; и как вкусно пахнет у него шея. – Товарищ, пусти. Укушу.       Товарищ молчит. Шипит. – Ты чего? Я же отпустил. – Поздно.       Чайльд разворачивает Путешественника к себе, трётся странностью о его ногу и губами целует в шейку, в ключицу, в плечо; Чайльд бы рад извиниться за то, что будет. – Щекотно. Это биологическое оружие? – спрашивает пичужка, сама невинность, и – ррраз, вот так просто – мажет ротиком Чайльду по груди. Там, где сердце. – Ты весь горишь. Оно должно на мне или на тебе работать? Или ты взорвёшься? – А можно – можно сюда вот, товарищ, пожалуйста?       Райская птаха! Как он это делает с первого раза, как пускает ручки бродить у Чайльда по телу, повторяя маршрут, который Чайльд по нему самому проложил (и карту забыл, что он, следить что ли должен, за своими руками), и как осторожно пробует кусаться, и как раз в те места, которые да; и когда Чайльд его осторожно ложит на землю, не вырывается. – Растужи ремешок, товарищ, будь другом. – Мне кажется, друзья так не делают. – А ты много друзей видал? И чем они там, за закрытыми дверьми, занимаются втихаря? – Туше.       Чайльду бы задаться вопросом, насторожиться – с чего, скажем, герою Мондштандта лежать под фатуи, даже Предвестником, даже таким убийственно симпатичным – но Чайльд не, и в этом его ошибка, потому что изящные ножки берут в кольцо его грудную клетку, и его голова оказывается на груди у Птахи, но приятного в этом мало, сейчас, пока. – Мне нравится изучать чужую культуру, – горячий шёпот щекочет ухо, – но с этим мы повременим, хорошо? Сладких снов.

***

      Паймон страшно, Паймон совсем одна в тёмной комнате, а её друг лежит на кровати, как будто мёртвый, и кто его знает, выхвати Паймон амулет из его руки – будет это смертельно, смертельно опасно или пробуждение; и почему так сложно, если бросаешь в чайнике амулет, рядышком положить инструкцию по применению; и надолго ли это, что, если навсегда, что, если Паймон опять одна и дышать тяжело, что, если... – Пай? Паймон, ты тут?       О, он живой, живой, живой! Спасибо, спасибо, спасибо, хорошие боги! Паймон будет хорошей, будет всегда слушаться, будет делиться едой с голодными, хотя вот насчёт последнего – глупо как-то. – Ты замучил Паймон! Так долго лежал, и лежал, и не двигался! – Насколько долго? – Паймон не знает. У Паймон нет часов. – Хм. – Хватит хмыкать! Паймон чуть не умерла, так Паймон волновалась – ты обязан искупить вину и купить Паймон самый большой бутерброд, который найдёшь! – Идёт. – Рыбацкий бутерброд. Не те махонькие, которые на один укус. – Ясно. – Ура! Ты самый-самый лучший друг для компаньона! И как, увидел, о чём снит наш рыжеволосик? Фатуйские планы? Тайные заговоры? – Не совсем. Я думаю, эта штука сломана. И я не хочу ею больше пользоваться. Давай положим обратно под шкаф. – А Паймон с самого начала говорила, что ничего хорошего... Ой! Ты чего? Ты раньше никогда не хлопал Паймон по голове. – Да так, – какая же добрая у него улыбка! – Просто рад, что хоть тебя-то я понимаю.