count me in

      Сначала вернулось сознание.       Первой мыслью была тьма. Гервин помнил ее другой — тягучей, да, пластичной, неуловимой и разрушительной, но эта имела совершенно иную природу. Она покрывала собой весь мир, безжалостно и неминуемо, как вечный кошмар, и Гервин сам был ее частью, но вместе с тем — отдельно, точно отлетевшая от скалы песчинка, такой же крохотный и бессмысленный.       Он знал, что от плоти и крови человек; не помнил, но знал, а стало быть где-то там в беспросветной неизвестности томятся его руки и ноги. Он попробовал пошевелить пальцами, но глухая тьма не отзывалась, и он понял, что их нет. Попробовал повалиться вперед, но плеч тоже не было. Попробовал поднять веки, сделать натужно вдох, рискуя задохнуться от пыли, но не было ни глаз, ни носа. Тогда он наконец сделал то единственное, что позволяла ему ситуация — ощутил, как едва обретенный разум заволокло ужасом, какого он не испытывал ни разу в жизни. Он хотел закричать, но рта тоже не было.       У него не было ничего.       Только необъятная, жестокая своим холодным равнодушием тьма да упрямый уголек только-только вспыхнувшего сознания.              Следом вернулась память.       Пока накатывающее бездушным приливом отчаяние не затопило его полностью, Гервин принялся считать. Несколько раз он сбивался и тогда начинал заново, упорно, снова и снова, пока наконец ледяные тиски паники не разжались. Если бы он мог дышать, он бы вздохнул, медленно-медленно, и сердце бы постепенно замедлилось. Впрочем, ни легких, ни сердца у него не было.       Спустя целую бесконечность ему удалось по фрагментам собрать последние воспоминания. Пред невидящим взором предстал вход в пещеру и перекошенные тревогой лица детей, не ведавших наверняка, но предчувствующих скорую погибель. Да, он, кажется, должен был пролить чужую кровь, чтобы тьма в его жилах отступила, а он смог…       Ах да, он же обратил свои силы против создателя и поплатился за это собственной… жизнью ли? Гервин долго думал, но так и не нашелся с ответом, что стало виной его нынешнему состоянию — ошибка трижды клятого колдуна или намеренная зловредность. Исход, впрочем, был одинаково неутешительный — его убили, но будто в насмешку не до конца.       Он все еще мыслил.       Он все еще существовал.       Раз за разом он собирал осколки своих последних воспоминаний в безумной надежде на то, что в этот раз исход совершенно точно будет иным, что не вросли его кости в бездушный камень, что всё это — одна затянувшаяся мистерия с отвратительным сценарием. Однако потом он неизменно приходил к тому, как отчаянно заливался слезами мальчишка перед ним, не способный — пока еще не способный, шептало ему нечто темное и страшное из глубин подсознания — противостоять превратностям судьбы. Быть может, пойми он раньше, каков Кристофер на самом деле, их приключение закончилось бы с гораздо меньшим количеством разбитых сердец.       Но он не понял, не смог.       Идиот.       Глупец.       Оставалось только из последних сил и надежд давить из себя наставления. Гервин не думал, что когда-нибудь заведет ученика и потому не знал, что их никогда не бывает достаточно. И все же мальчишка справится, не может не справиться, ведь он так многое ему доверил…       Наконец, он вспоминал, как распадались в нем последние крупицы тепла и сознание заволокло глубоким сожалением. Излишняя ли его самонадеянность привела к тому, что даже тьма его обратилась камнем? Стоило ли ему испытывать судьбу? Стоило ли сбегать во времена падения его Дома? Стоило ли пережить бессмысленную гибель близких? Стоило ли вообще рождаться? Быть может, так он не подвел бы ни свою команду, ни мальчишку, ни…       Иногда потаенные тропы охваченного вечной предсмертной агонией сознания выводили его к последним воспоминаниям перед концом мира. Из всего океана собственных сожалений он выбрал самое нелепое, самое глупое, самое бессмысленное. Кристофер обязательно передаст его слова и выслушает ворох витиеватого бубнежа на тонком острие оскорблений, и все же…       Он отчаянно не хотел признаваться даже себе самому, что должен был сказать их лично — и, может быть, совершенно заслуженно получить в рожу. Судьба благословляла его шансами, но он старательно упустил каждый из них, веря, что его извинения равносильны прощанию.       Сильнее прочего он не хотел прощаться, поэтому каждая мысль о том, с чьим именем на губах он умер, оживляла в памяти лишь тупую застарелую боль. Приходилось напоминать, что сердца не было — и что нечему было болеть.       Поэтому он начинал сначала.       Снова.       И снова.       И снова.              Однажды тьма рассеялась, и Гервин ощутил себя по-неправильному невесомым. Исчезли каменные оковы, сковавшие ослабевшую грудь. Он даже смог вдохнуть, и стерильно-пустой воздух опалил ему легкие.       Когда глаза вновь могли видеть, он обнаружил себя в самом сердце суматохи. Прямо над ним высоко глядящее сентябрьское солнце золотом осыпало землю, величественным блеском отливало на колесах повозок благородных господ.       Гервин так давно не бывал в глубине континента и потому не сразу узнал место, а люди подле него меж тем торопились, сбивая подошвы ботинок, у кованных ворот выстроилась суматошная толпа. Она разрасталась и разрасталась, всё новые и новые человечки вливались в ее раздутые бока, а где-то там, в самом ее сердце, был Он. Гервин не мог знать этого наверняка, но когда понял, то едва не разучился дышать — экое нахальство, учитывая, сколько жизней он провел в темноте и холоде.       Он думал, что забыл день своего прибытия в Академию, насколько тот был безлик и в чем-то нелеп. Они с Лисандром были тогда, в сущности, наивными и глуповатыми мальчишками, горящими — ха-ха! — необузданным желанием покорить мир. Воспоминания возвращались рваными истлевшими образами, но ведь возвращались, и Гервин, такой по нелепому одинокий в разгар призрачного праздника жизни, невольно нахмурился: вот он в последний раз оборачивается на Пламенный Замок и улыбается названной сестре, вот по пути пытается ободрить шуткой названного брата, которого вдруг припечатало к сиденью приступом острого страха неизвестности, а вот он сам придушивает рвущиеся наружу неясные тревоги. Пусть они и провели большую часть сознательного детства на правах отпрысков царствующей семьи, но в действительности со сверстниками общались не то чтобы много и часто. А теперь — не меньше, чем год им предстояло выживать в месте, где статусы и богатства стирались почти подчистую, не были ни принцев, ни простолюдин — только первородный хаос детства в стремлении занять должное место в социальной иерархии. Дети, впрочем, настолько далеко не заглядывали, а Лисандр так и подавно искренне хотел учиться. Тогда Гервин ему даже немного сочувствовал; сам он ехал в Академию блистать.       Сейчас такие мысли казались дивно смешными, но всё внутри от них расцветало неясным теплом. Гервин вдруг понял, что улыбается, искренне и светло, как не улыбался уже очень и очень давно. Он со стороны видел, как его собственная маленькая копия — еще невредимая, еще живая, еще счастливая — спрыгивает наземь и помогает выбраться из кареты Лисандру, а толпа вокруг них будто дрожит, расступаясь в трепетном почтении.       Улыбка его дрогнула, тускнея, и вместе с ней дрогнула рука у Гервина-подростка, а сердце сковало резким и острым, как удар палашом, страхом. Он вспомнил, что тогда впервые за несколько лет оказался за пределами замка — далеко, долго и совершенно незнакомо. Всю дорогу едкие подозрения терзали нутро, а в тот момент, когда десятки глаз с плохо скрываемым любопытством обрушились на него, как сель, все мысли в голове растворились, оставив после себя лишь суматошную оторопь. «Не смотрите, не надо, расходитесь», навязчиво пульсировало на задворках сознания.       В себя удалось прийти, только когда Лисандр несильно пихнул его локтем:       — Ты чего застыл? — еле слышно зашептал он.       — Ничего. Пойдем!       Гервин ухватился за него, как за спасательную веревку, и потащил за собой вперед, почти не обращая внимание на слабые протесты названного брата. Толпа сомкнулась за их спинами, и дышать стало немного легче, но наваждение вцепилось в него так крепко, что он ничего не видел перед собой и шел почти наугад. Призраком застывшему меж этого безумия Гервину даже стало себя жаль.       Тогда-то и произошло нечто воистину невероятное. Гервин вспомнил себя таким — растерянным и сбитым с толку мальком в сердце водоворота, — а потому знал, что попросту не смог бы запечатлеть в памяти это крохотное происшествие. Пока он, сей гордый каррак, взрезал бушующее людское море, какой-то мальчишка выскочил у него на пути, и Гервин, не способный тогда даже собственное имя внятно произнести, оттолкнул его в сторону. Мальчишка налетел на кого-то, но устоял на ногах и обернулся, готовый обрушить праведное возмущение на невольного обидчика, вот только мелкому Гервину было всё равно, он даже не обернулся, а мёртвый Гервин застыл, сраженный внезапной догадкой.       Один только Лисандр оказался человеком чести и выдавил тут же растворившееся в общем шуме:       — Премного извиняемся!       Гервин невесело усмехнулся: в конечном счете стало понятно, почему с его названным братом у Освальда отношения сложились гораздо лучше, а ему большую часть времени приходилось то мириться с презрительным равнодушием, то думать над каждым словом, лишь бы не обжечь да самому не обжечься.       — Придурок, — в сердцах и с жаром возмущенного до глубины души человека выдавил из себя юный Освальд, чем невольно вытащил Гервина из пучины гибельной рефлексии.       Это была, в сущности, мелочь, такая, что и виновник, и жертва забыли о ней почти сразу же, разве что Лисандр еще, помнится, добрую половину часа читал ему лекции о важности этикета.       И все же сердце Гервина было не на месте. Со временем буйный мальчишка научится верить в дурные знаки, а что это, если не первый урок? Может, будь он каплю внимательнее в тот день, не пришлось бы спустя много лет передавать скомканные, бесчувственные прощания через мальчишку с разбитым сердцем и украденной жизнью.       Смотреть на него сейчас было совершенно невозможно. Даже и хорошо, что этот Освальд был куда ниже его и стоял спиной. Повинуясь внезапному порыву, Гервин потянулся к нему и взъерошил небрежно приглаженные волосы.       — Извиняй, пацан, — пробормотал он скорее для себя, сам не понимая, за что именно просит прощения. За сейчас ли, за будущее…       Рука не почувствовала ни тепла, ни холода. Смерть вносила свои коррективы, но теперь он и сам думал, что заслужил именно такой конец. Мальчишкам просто не повезло познакомиться, ему — обратиться разумным камнем. В далеком, несуществующем детстве, пока голос матери еще не истлел в памяти, Гервин навсегда уверовал, что любые несчастья можно разрушить поцелуем прекрасной принцессы, да только его принцесса исчезла без следа, а Освальд… ну, не делил ни с кем королевской крови, да и был скорее проклятьем, чем спасением. В особенно паршивые деньки, когда становилось совсем уж невыносимо, Гевин думал, что именно поэтому ничего и не сработало, а не потому что они оба оказались заносчивыми придурками.       Делать было здесь больше решительно нечего, так что мужчина развернулся, намереваясь исчезнуть в толпе, и потому не заметил, что мальчишка вскинулся, резко оборачиваясь, словно почувствовал что-то.       Словно действительно был там.