Лабиринт желаний

      — Позволь пригласить тебя к столу. — Борис галантно отодвигает стул, и я нерешительно опускаюсь на его край, разглядывая окружающую меня обстановку.       Красный. Он везде: не имеет ни конца, ни края. В комнате нет стен, потолков и пола — только немного воды, что достигает щиколоток, да длинный стол, накрытый алой скатертью.       Борис не уходит, чтобы занять место напротив, — застывает за моей спиной. Кладёт ладонь на шею, холодя кожу металлом перстня, но не сжимая практически, опускаясь ниже, к ключицам, ведя по цепочке с кулоном, затем цепляя пальцами ткань сорочки и немного оголяя грудь. Мне нравится, даже слишком — его действия отзываются лёгкой волной возбуждения, покалывают тонкими иглами в районе живота и ниже, заставляя поёрзать и сжать ноги.       Рвано вдыхаю, а после толкаю обратно воздух — запахов в этом месте нет, оно стерильное и будто бы не существующее вовсе.       — Ты мёртв, — произношу, ища в себе смелость и глядя вперёд на бесконечно красный мир. — Я убила тебя.       — О, это мелочи. — Борис смеётся, низко, чуть хрипло, как умеет смеяться лишь он, и моя кожа покрывается дрожью. — Поужинаем?       Как ни в чём не бывало он убирает ладони, заставляя теперь разочарованию наполнить лёгкие вместе с прохладой странного места. Чистилище? Ад? Или, может быть, современная версия разрушенного рая? Что это? Почему я здесь и ради чего?       Борис же неспешно идёт к другому концу стола, и кажется, что ему всё безразлично — смертная скука, — и этот его вид, спина, обтянутая красной тканью, до чёртиков злят. Наверное, я хочу получить от него хоть какие-то эмоции — пусть ненависть или хотя бы злость за всаженный в сердце клинок. Но нет. Наконец он достигает цели, берётся за нож и тут же начинает методично нарезать стейк, а я, будто введённая в транс, наблюдаю за этим. Он действует с ювелирной точностью — лезвие ни разу не ударяется о белый фарфор тарелки, — а затем накалывает первый кусок.       — Попробуешь? — предлагает Борис, но я отрицательно качаю головой. — Зря.       Словно заворожённая или помешанная продолжаю наблюдать: как Борис подносит вилку ко рту, как обхватывает губами мясо; как струится капля крови по его подбородку, и как он, чёрт возьми, не торопится её стирать.       Не выдерживаю, сглатываю вязкую слюну, облизываю пересохшие губы и поднимаюсь:       — Я всё же попробую.       Во мне нет уверенности и осознанности — просто неспешно, как недавно Борис, двигаюсь вдоль стола, огибая тот с другой стороны. Ступни легко идут по красному мелководью, не ощущая холода, и что-то влечёт с силой магнита, тянет, будто на поводке.       Борис поддевает ещё один кусок, готовый скормить мне — своей гостье. Кровь сочится по вилке, но я не спешу, веду пальцем по ткани скатерти — она шершавая, чуть колется, и почему-то возникают ассоциации со щетиной на щеках Бориса. Хочу потрогать, проверить, сравнить.       Замираю, достигнув нужной точки, запрокинув голову, чтобы смотреть в глаза — в самые их глубины.       — Ты — сон, — произношу почти уверенно, но голос немного дрожит. — Ты — просто плод моих фантазий.       — Верно. — Борис кивает, вкладывает вторую порцию мяса себе в рот и тщательно жуёт, явно ожидая от меня новых слов, однако получает в ответ тишину; приходится продолжить: — Значит, ты можешь позволить себе всё.       Ведомая неизвестной силой, подаюсь ближе, приподнимаясь на носки, сжимая пальцами ткань алой рубашки, приоткрываю губы.       — Значит, я попробую, — буквально выталкиваю слова, а затем веду языком по его подбородку, слизывая кровь.       Чуть солёная.       Одним движением руки Борис сметает со стола тарелку. Та не ударяется ожидаемо о землю, поднимая грохот, не вздымает красные брызги воды — она беззвучно растворяется в небытие; но я быстро теряю к этому интерес: поддерживаемая большими ладонями через мгновение занимаю место посуды.       — Пожалуй, — нараспев произносит Борис, покровительственно склонив голову в бок с мягкой полуулыбкой, — подобное блюдо нравится мне больше.       Развожу ноги ещё шире, обхватываю его за талию, привлекая к себе, позволяя — или даже заставляя — навалиться, соприкоснуться телами, между которыми пробегает разряд. В нём сотни тысяч вольт и, наверное, может убить, но я сплю. К сожалению, просто сплю.       — Я правда могу делать что угодно? — говорю заискивающе, совсем на себя не похоже, и улыбка Бориса вмиг обращается довольной ухмылкой. — Могу о чём угодно просить?       — И я не смогу тебе отказать.       В Роткове его глаза виделись тихой гаванью. Я находила в них покой, опору и какую-то странную, необъяснимую стабильность, но сейчас… Сейчас там запутанные лабиринты ада, из которых не выбраться. И мне нравится — шёпот дьявола соблазняет, вынуждает поддаться, он неистовой силой подчиняет себе, склоняет, опускает на колени, давя на плечи.       — Впрочем, тебе я бы никогда не отказал.       — Для начала сними рубашку. — Мой голос осип, и я только проверяю границы возможного.       Борис подчиняется. Почти не отстраняясь, продолжая оставаться в захвате моих обнажённых ног, скрещённых за его спиной, он неспешно расстёгивает пуговицы и сбрасывает ткань вниз, оголяя плечи. Красный рубец тянется почти от плеча к животу, и я веду по нему, ощущая под пальцами жар.       — Говорят, что шрамы украшают мужчину, — усмехается Борис. — Как думаешь?       — Тебя ничего не испортит, — отвечаю, опять сглатывая.       Моя тоска исчезла, смешавшись с густым туманом. Там же растворилось нечто похожее на отчаяние и вину за произошедшее во время ритуала. Здесь и сейчас я свободна — могу притвориться кем угодно или… не притворяться вовсе. Могу быть собой: той, что умерла, а не той, которая так некстати воскресла.       — Исполню твои самые смелые фантазии. — Борис подначивает. — Чего ты хочешь, Лэйн? Чего ты на самом деле желаешь?       Я желаю его. Не те хрупкие касания невзначай, не поцелуй, пропитанный горечью, а его — всего. Какие они, мои самые смелые фантазии? Разве позволяла я себе забыться и представить что-то, что выйдет за грань? Разве давала разрешение хотя бы просто думать в ночной тишине спальни, отпуская себя?       Борис ждёт. Он не продолжает — только лишь смотрит, упираясь руками в столешницу по обе стороны от меня, буквально распластавшейся под ним. На его фоне кажусь себе мелкой точкой, песчинкой рядом с горой. И это возбуждает ещё сильнее.       Цепким взглядом пробегаюсь по мышцам его груди, затем — рукам. Крепкие, сильные, с выступающими лентами вен, как бы они смотрелись на моей шее? Как бы эти пальцы сомкнулись, впечатавшись в кожу…       — Вот так.       Одним резким и уверенным движением Борис обхватывает моё горло ладонью, укладывает на стол полностью, заставляя прижаться лопатками и затылком. Большой палец опускает на пульсирующую жилку, чуть давит, заставляя распахнуть губы шире, чтобы жадно и почти безрезультатно захватить кислород.       — Теперь поцелуй. — Шепчу и хриплю, однако даже не думаю вырываться, позволяя жару желания — дикого, необузданного — обосноваться ноющим спазмом между ног.       Борис толкает в сторону стул, что мешается, наклоняется, продолжая сдавливать шею, которую, по ощущениям, может переломить и не заметить. Его дыхание горячее, оно опаляет и грозит остаться на коже вензелями ожогов — сама преисподняя. Он накрывает мои губы целомудренно, мягко, напоминая, как мы целовались, прощаясь навечно, а потом резко вторгается, толкаясь языком, блокируя возможность вдохов и выдохов, сильнее сжимая ладонь, доводя почти до отключки.       Сознание становится мутным, неясным и неразборчивым, глаза закатываются, в лёгких всё превращается в зыбучий песок и жжёт. Сумасшедшее чувство, ненормальное, но при том выбрасывающее бешеную порцию адреналина в студёную кровь, — оно не насыщает, оно заставляет хотеть ещё. И я хочу.       Не переступая черту, Борис отстраняется, отпускает пережатую вену, я инстинктивно дёргаюсь вперёд, жадно хватая и заглатывая воздух. Из груди рвётся кашель и хрип, внутри продолжает гореть, но это чувство, когда жизнь целиком в чужих руках, колыхает сквозняком что-то забытое.       — Разве я уточняла, где целовать? — Я смелею, принимаю правила, пусть не знаю, придётся ли на выходе платить за игру. — Ты спешишь, Борис. Это мои фантазии, верно?       — Тогда покажи. — Его глаза темнеют, губы тянет новая ухмылка; он как демон порока во плоти, и страстно хочется согрешить.       — Здесь, — начинаю, стягивая с плеч бретели сорочки, оголяя грудь, трогая её, совершенно позабыв про стыд. — Поцелуй меня для начала здесь.       Борис, ухватившись за мои бёдра, без особых усилий подталкивает в центр стола и забирается на него сам, упираясь коленями между ног. Опускается ниже, обхватив губами сосок, втягивает его, кружит языком, а второй сжимает пальцами. Не сдерживая стон выгибаюсь, сминаю скатерть, запускаю пальцы в пшеничные волосы и давлю на затылок — Борис нужен мне ещё ближе, — и он отзывается более грубой лаской, кусая, сильнее сжимая, надавливая своей ногой между моими бёдрами.       Во мне всё горит, кричит и плавится, я хочу больше и не желаю просыпаться. Кровь — раскалённая лава, дыхание выжжено, сорвано, я не похожа на себя прежнюю, но и знать ту прошлую Лэйн не хочу. Я сейчас — единственно подлинный экземпляр, Борис Романов делает меня такой, собирая из осколков проклятый портрет.       Он меняет позицию — тянет зубами второй сосок, отчего я кричу, мажет кончиком языка по ареоле, а холодными пальцами скользит по моим рёбрам вниз, но это ни капли не остужает.       Наивно жду, фантазируя, как эти пальцы окажутся под бельём, но у Бориса другие планы: он застывает на талии, приподнимает голову, смотря мне в глаза — заискивающе, маня в эпицентр пороков. Только это лишнее — я уже там, обосновалась прочно.       Я и есть порок.       — Целуй же, — снова шепчу, потому что на большее нет сил.       — Где, Лэйн? — Уголок губ Бориса ползёт вверх; он как будто смеётся надо мной, говоря, что всё обо мне знает.       Я приподнимаюсь на локте, отчего он вынужден немного отклониться назад. Моя сорочка застряла в районе талии, как раз под ладонью Бориса — всего-то надо потянуть её вниз, чтобы оставить меня почти без всего. Но это нечестно: сам он в брюках, и одно из моих желаний — стянуть их ко всем адским чертям.       — Здесь. — Я цепляю шёлк указательным пальцем, чуть приподнимая. — Целуй.       — Покажи, — говорит он настойчиво, твёрдо, а потом добавляет иронично: — Не хочу опять ошибиться.       — Дьявол! — шикаю, отчего он, не дьявол — Борис, негромко смеётся.       Моя ладонь опускается ниже под его голодный, буквально пожирающий взгляд. Двигаю ей по животу, проникаю под резинку белья на боку, тяну его прочь, и Борису приходится помочь: он снова толкает меня дальше, почти на противоположный конец стола, раздевает полностью. Я проиграла и выиграла одновременно.       — Я всё ещё жду, — напоминает Борис.       Возвращаю свою руку обратно, двигаюсь медленно, стараясь прочувствовать каждый миллиметр разгорячённой кожи и увидеть себя глазами Бориса. Он доволен, улыбка практически хищная, он — снова охотник, который догнал добычу, только в этот раз без ружья. Я лежу перед ним нагая, раскрытая, поражённая и побеждённая, я добровольно сдаюсь одному его виду.       «Бери!»       Достигаю пальцами влажных складок, раздвигаю, трогаю клитор, неотрывно глядя в глаза Бориса. Знаю, что он хочет разорвать зрительный контакт, проконтролировать действия, но это оставит победу за мной в раунде, который никто не объявлял. Продолжая себя неспешно ласкать, прижимаю лодыжки к бёдрам Бориса и возвращаю ему ту же нахальную улыбку «я-здесь-главный», потому что главная сейчас я. Это мой сон, я могу поставить его на колени, только почему-то хочу опуститься сама.       — Если не будешь смотреть, то опять ошибёшься. — Я склоняю голову в сторону, и волосы светлым водопадом спадают с плеча, щекоча спину.       Борис реагирует — перехватывает меня под коленями, разводя ноги шире, наклоняется и сразу ведёт языком по промежности, задевая мои пальцы. Я громко стону, буквально падаю на спину, отдаюсь ощущениям, хочу убрать свою руку, но Борис фиксирует её на месте.       — Вдруг я забуду. — Он отвлекается, чтобы посмотреть на меня, и я понимаю, что застряла на границе помешательства.       Этот вид, его лицо между моих бёдер, язык, что скользит по верхней губе, стирая смазку…       — Блядство! — Это практически выкрикиваю вслух.       — Ну, зачем же так грубо, — смеётся Борис, мастерски рисуя на своём лице почти невинность.       Ему можно поверить: мягкая улыбка, ясные радужки глаз, золотистые пряди волос, что сейчас находятся в беспорядке вопреки привычной, присущей ему идеальности во всём. Но я не верю — теперь наверняка знаю, что мы одинаково порочны, и потому нажимаю на его затылок.       Борис снова кружит языком, иногда толкается им внутрь, заставляя меня с каждым разом стонать всё громче. Его пальцы с силой впиваются в мою задницу, наверняка оставляя отметины, — хочу эти штампы, чтобы знать, что мы были вместе. Я отпускаю себя окончательно, продолжаю давить на клитор, второй ладонью мну грудь, выгибаюсь и ёрзаю, создавая на скатерти складки. Я подмахиваю бёдрами, буквально трусь о лицо Бориса, ловлю тот самый нужный ритм и угол, и через считанные мгновения сознание разлетается на атомы. Трясусь, бесполезно ища за что зацепиться, кусаю губы, закатив глаза от восторга; ноги сводит, всё тело напоминает оголённые нервы, а Борис продолжает трахать меня языком.       Не могу сравнить этот оргазм ни с чем: он как пожар и цунами одновременно, как снежная лавина, что недавно накрыла Сибирь, он рвёт на части, он вгоняет в безумство. Он, определённо, лучшее, что случалось со мной в этой новой жизни.       Тяну волосы Бориса, одновременно пытаясь прийти в себя, всё сверхчувствительное, каждое его движение отзывается сладостными спазмами. Теперь не стону, а лишь рвано выдыхаю, вздрагивая, — Борис выписывает последний круг возле клитора и отстраняется. Он с деланным равнодушием вытирает уголки своих губ, склоняет голову, ожидая от меня продолжения. Однако я пока за гранью нормального восприятия мира.       Борис гладит мои ноги, безмолвно наблюдая. Конечно, о чём нам говорить? Какая-то часть меня — совестливая, виноватая — шёпотом подсказывает, что стоит извиниться. И, не до конца даже осознавая свой порыв, приподнимаюсь на локтях, смотрю Борису в глаза — наверное, это странно, учитывая мои разведённые в стороны колени, — говорю:       — Прости.       Он сбит с толку. Пальцы застывают в районе щиколоток, на лицо набегает непонимание.       Размышляю, за что я извиняюсь. За то, что убила, проткнув сердце? Не встала на его сторону, предав одному ему известные ценности? За то, что даже после смерти не оставляю в покое, постоянно возвращая в мысли?       — Не думай об этом, — наконец-то отвечает Борис, и теперь я введена в замешательство. — Не нужно портить эту ночь воспоминаниями.       Ночь. Неожиданно осознаю, что у нас есть срок годности. Если всё это красное царство исключительно сон, то я проснусь, возвратясь в привычные уныние, серость и отсутствие Бориса. Сколько осталось жалких минут? Здесь нет часов, и я в принципе не ощущаю времени, всё слишком нереально, и, кажется, если себя ущипнуть, то мгновенно наступит рассвет. Но я не щипаю, я слишком сильно хочу отсрочить неизбежное пробуждение.       Сажусь на столе, подгибая под себя ноги, и Борису приходится отодвинуться назад. Тянусь к его ремню — пришло время быть в одном положении; одетый, он кажется победителем, и меня такой расклад не устраивает.       На мои действия Борис опять ухмыляется, упирается ладонями в столешницу и следит, как ловко я справляюсь с металлической позвякивающей пряжкой, а потом и брюками. Тяну его одежду прочь, куда-то бросаю, запоздало думая, что вокруг нас вода, но это быстро утрачивает всякое значение.       Мы поменялись местами: теперь я между ног Бориса, буквально чувствую его напряжение и предвкушение. Его член уже твёрдый, большой, на нём красиво выступают вены, и по каждой мне хочется провести языком. Чего-то жду, возможно, хочу получить приказ, сыграть в поддавки, но Борис в свойственной ему манере — чертовски спокойной, будто мы по-дружески попиваем чай, — спрашивает:       — Это желание, извинение или благодарность?       Дьявол! Необходимость ударить его чем-то вспыхивает и растёт. Наверное, на моём лице отражается слишком много, потому Борис мягко смеётся, тянется к моей щеке, проводит по ней костяшками, мгновенно расслабляя.       — Это желание, — пытаюсь спокойно сказать я, но голос слушается скверно.       — Не могу тебе в нём отказать.       Его ладонь со скулы перемещается выше, утопает в моих волосах, пальцы зарываются в пряди, оттягивают, и мне приходится приподнять подбородок и встретиться со взглядом. Борис тянется ко мне, к хватке на затылке добавляется ещё одна: он сжимает мои щёки — и впивается в губы своими, опять запрещая дышать и возвращая чувство бешеного возбуждения.       Я отвечаю ему охотно, сама проталкиваю в рот язык, веду по нёбу, мы сливаемся в одно целое. Перестаю контролировать происходящее, опасно рискую снова отдать Борису власть и оказаться под ним, поэтому резко отталкиваю его, наконец-то вызывая новые эмоции: он недоволен. Неожиданно даже для себя самой — смеюсь. Мне хорошо.       Нажимая ладонями на его грудь, призываю опуститься ниже, сама придвигаюсь ближе, удобнее устраиваясь. Не уверена, что делала это раньше, но искушение велико — даже запредельно. Обхватываю член у основания, трогаю большим пальцем вену и перевожу взгляд на Бориса. Стараюсь подражать ему, играть в невинность, даже хлопаю ресницами — он низко стонет, давит мне на шею сзади, пытаясь склонить, хрипит:       — Чёрт возьми, Лэйн!       — Это же мои фантазии. — Я сейчас однозначно в выигрыше. — И ты не можешь мне отказать.       Борис почти зол, но контролирует себя, пусть кончики пальцев с силой впиваются в основание моей шеи, буквально впечатывая в кожу цепочку. Страстно желаю таких его эмоций, не нарисованных на тонком картоне — настоящих, какие, возможно, трудно обуздать. Однако есть во всём этом проблема: я и сама в западне, несмотря на то, что технически сверху.       Разжимаю руку, с извращённым удовольствием наблюдая, как у Бориса сводит челюсть. Удовольствием, но не удовлетворением, потому сама буквально дрожу от желания, мне нужны новые прикосновения, мне до хруста костей нужен он.       Наклоняюсь ещё ниже, упираюсь ладонями в мужские бёдра, и несмело дотрагиваюсь кончиком языка до члена у основания, чем вырываю из груди Бориса тихий рваный стон. Он возвращает пальцы в волосы и одобрительно их поглаживает. Скольжу по крепкому стволу вверх, стараясь повторять реки выпуклых вен, а в губы отдаёт приятной вибрацией.       Не до конца в себе уверена, но все стопы и пломбы сорваны, я добираюсь до вершины, кружу по головке, не забывая смотреть, и чувствую, что хватка на загривке теперь сильнее. Всё это отзывается ноющими пульсациями внизу моего живота, так сильно, что можно обезуметь.       — Верни руку, — подсказывает мне Борис, и я повинуюсь, обхватывая налитую кровью плоть, сдвигаю чуть вниз и наконец беру в рот, машинально прикрыв глаза.       Борис толкается вперёд, то ли помогая мне, то ли не имея больше сил терпеть эти медленные танцы. Его член упирается мне в щёку, я неспешно двигаю ладонью, отстраняясь, а потом стараюсь заглотить глубже и больше — вобрать его до максимума, но поза слишком неудобная, я задыхаюсь, в уголках глаз выступают слёзы. Прекращать, конечно, не думаю и не собираюсь.       — Встань на колени. — Борис тянет назад мои волосы, но совсем не больно, и я повинуюсь, разжимая пальцы.       Всё вокруг походит на выжженную пустыню — настолько мне жарко, — но красную и с водой вместо обжигающего ступни песка. Мы всё ещё на столе, здесь нет других вариантов, если не считать тот, где опускаемся на дно алого моря. Борис поднимается на ноги — ему плевать на смятую нашими телами скатерть — уже двумя руками жмёт мне на затылок, и я хватаю губами член, а руками сжимаю бёдра.       — Не спеши, Лэйн, — снова говорит он, мягко направляя и задавая ритм.       Я поддаюсь, повинуюсь, заглатываю ствол ровно так, как Борис хочет, скользя по нему кончиком языка. Моё желание — сделать ему хорошо. Борис меня приручил, он проник ядом в голову, вены, достиг заиндевевшего сердца, надколов толстый слой ледяных пик. Странно думать о сердце, когда стоишь на коленях, но рядом с Борисом меня раздирает на части, он пробуждает давно забытое или даже отмершее, несмотря на то, что всё это просто сон.       Из странной и совершенно неуместной рефлексии Борис вырывает меня грубым толчком. Ему уже недостаточно, он заставляет запрокинуть голову, гладит по шее и командует расслабить горло. Я пытаюсь, стараюсь, даю ему возможность трахать меня вот так, а сама стону и задыхаюсь, впиваясь ногтями в поисках опоры. Чёрт возьми, Борис Романов может позволить себе всё, а меня — особенно.       Уже в который раз за эту ночь оказываюсь на грани отключки, но не смею отстраняться, пока Борис сам не делает это, отчего между нами тянутся нити слюны. Он опускается передо мной на колени и целует — пошло и грязно, прижимая к себе и не давая свалиться в изнеможении. Но поцелуй слишком короткий, или во мне уже развилась патологическая недостаточность.       Мои щёки в слезах, волосы спутаны, и лучше, чем сейчас, я как будто никогда не выглядела. Борис утирает моё лицо одной рукой, а второй продолжает обнимать. И между нами что-то гораздо большее, чем просто одно убийство и ночь, которая всего лишь сон. Между нами сразу всё.       — Мне мало, — шепчу я одними губами, помня о необходимости просить и озвучивать свои желания вслух.       — Знаю. — Борис продолжает приводить меня в подобие порядка. — Мне тоже.       Его возбуждённый член всё ещё между нашими животами, а мы снова целуемся — так глубоко и страстно, словно готовы вобрать друг друга под кожу. Согласна жить за его рёбрами, лишь бы не расставаться, разрушая этот лиминальный мир.       Борис мягко подаётся назад, рисуя в воздухе указательным пальцем окружность, давая мне понять, чего хочет. И я опять подчиняюсь ему, словно введена в гипноз, разворачиваюсь спиной, поддаюсь его ладони, что давит на поясницу, заставляя грудью прижаться к столешнице. Он проводит членом между моих ног, растирает по складкам смазку, давит на вход, и я толкаюсь навстречу, готовая принять его целиком.       — Какая ты нетерпеливая. — Борис снова низко смеётся, однако я улавливаю едва заметные нотки нетерпения.       — Это моё желание, — стону, двигая бёдрами, свожу колени, чтобы усилить давление. — Ты не должен отказывать.       — А ты быстро вошла во вкус. — Гладя мои ягодицы, надавливает членом сильнее, и я бы завыла, но цепляюсь зубами за собственное запястье. — Но отказывать я и впрямь не должен.       Кричу — он входит всего одним движением, а я настолько мокрая, что нет ни капли дискомфорта — только сводящая с ума теснота. Борис тянет волосы, заставляя оторваться от стола, затыкает мне рот своими пальцами, нажимая на язык.       — Тебе нравится, Лэйн? — вкрадчиво спрашивает где-то у самого уха.       Ответить не могу, только бессвязно мычу и, кажется, готовлюсь отъехать сознанием к чёртовой матери. Бёдра Бориса ударяются о мою задницу, тела покрыты испариной, и я мечтаю, что мы никогда не прекратим. Облизываю его пальцы, иногда прикусываю — тогда Борис больнее стягивает пряди.       Между нами первобытная страсть, она не похожая ни на что — разве что на безумие, рождённое из чистого хаоса. Красный мир до основания пропитался сексом, и в нас двоих нет ни конца, ни начала — мы единые, неделимые, цельные. Я не разбираю, что Борис мне говорит, только среди какофонии пошлых звуков улавливаю его хриплые стоны — завожусь от них ещё больше и сильнее насаживаюсь на член.       И всё это — порочное — сейчас самое верное. Мораль и правила растворились вместе с алой рубашкой, оставив нас посреди лабиринта желаний. И вместо того, чтобы искать выход, мы зашли в самые тёмные его углы.       Ощущаю, что снова нахожусь на опасном краю. Всё сводит почти до паники, ноги со стёртыми коленями дрожат, но Борис вмиг перехватывает меня под талию, тянет вверх, заставляя выпрямиться. Я как воск хлипкой свечки, опять поддаюсь, позволяю ему вылепить любую фигуру, лишь бы не прекращал. Мой рот больше не закрыт: теперь могу сбивчиво шептать единственно нужное имя, а потом молить меня поцеловать, запрокинув голову.       Наши языки переплетаются, борются, — задаюсь некстати вопросом, как вообще жила без Бориса раньше, и ответ на поверхности: не жила. Отыгрываюсь за предыдущие годы.       Сейчас я как в жерле вулкана, и скоро нас накроет слоями горячего пепла. Ладонь Бориса опускается с живота ниже, он давит на клитор, обводит его, одновременно с этим кусая шею, и я — всё. Меня больше нет. Я закончилась и исчезла. Тело больше не слушается, оно не моё, оно принадлежит ему. Он вбивается ещё пару раз, прежде чем последовать за мной, а я громко стону, ищу точку опоры, закрываю глаза и мелко дрожу. Мир гаснет, он обращается одним чёрным пятном, в котором есть только я и Борис. И больше никто не нужен.       Я медленно обмякаю. Безвольно опускаюсь, придерживаемая большими ладонями, прижимаюсь к столешнице — кажется, если до меня дотронуться, то всё сведёт судорогой. В голове пустота, веки свинцовые и невольно закрываются. Чувствую, как в какой-то момент Борис переворачивает меня на спину, укрывает собой, утыкается носом в сгиб шеи и обнимает. От этого действия в моей израненной душе на холодном пепелище начинает цвести сирень, вытесняя сладковатым запахом всю бесконечную боль — у неё всё же нашёлся конец.       Мы лежим так, наверное, долго, внутренние часы сбились, и я готова их выбросить, если это поможет мне остаться с Борисом. Только мне всё равно недостаточно — я хочу навсегда. Его дыхание щекочет мою шею, а ресницы — щёку, но от этого так хорошо, как никогда не было. Глажу его растрёпанные волосы и улыбаюсь. Я наконец понимаю значение простой фразы: быть счастливой. И мы продолжаем лежать и дышать друг другом.       — Ещё пожелания будут?       Борис через время задаёт вопрос, отстраняясь от меня немного, приподнимая голову и упираясь локтями в столешницу, а я не сразу понимаю смысл. Мне нужно время, чтобы перекатить сказанное в собственном сознании, разобрать три слова на части и осознать: время на исходе. Это не вопрос — это почти прощание, и пустота лютым холодом заполняет всё тело. Мы здесь по ощущениям вечность, но вечности у нас нет — всего одна ночь. Набираюсь решимости, подаюсь вперёд, к его лицу, чтобы выдохнуть прямо в губы всего четыре слога:       — Вернись ко мне.       Эмоции снова неподдельные. Его воистину идеальное лицо тянет тень, она отпечатывается глубокой тоской — та плещется в глазах всеми водами мирового океана. Хочу упасть в них и захлебнуться, хочу забить свои лёгкие до отказа и задохнуться, потому что без Бориса нет никакого смысла.       Продолжая смотреть, понимаю, почему хотела его эмоций, зачем. Мне важно знать, что Борис — реален, что он здесь, он чувствует, он не тот идеальный во всём образ, который я успела выучить. Он настоящий и он — мой. Но я продолжаю спать.       — Ещё не время.       Борис улыбается уголком губ, ведёт пальцем по моей щеке, и ей становится липко и холодно. Осознаю: он стирает слёзы. Я плачу. Я скучаю. Я тоскую. Я скорблю. Я не могу, не хочу и готова кричать.       — А когда оно придёт? — Даже не уверена, что говорю вслух.       — Гораздо быстрее, чем ты можешь себе представить, душа моя.       — Возьми… меня… — всхлипываю.       Понимаю, как звучит, но прошу о другом: хочу остаться здесь, в бесконечно красном. И Борис знает об этом, но живым не место в мире мёртвых, пусть внутри меня всё давно покрыто инеем, заледенело и не дышит.       Борис — берёт. Вторгается в меня неожиданно, грубо, фиксирует пальцами подбородок, чтобы я неотрывно смотрела в его глаза — будто я в силах свои отвести. И мне это нужно, наверное, потому что его быстрые толчки заставляют забыть о вечно ноющей бреши в душе.       Выгибаюсь как кошка, льну к его горячему телу, закидывая ноги на спину: нужно ещё ближе и глубже. Царапаю плечи, добавляя к шраму штрихов, бесстыдно и громко стону, пытаюсь тянуться: целуй же, целуй меня, дьявол, бесконечно целуй!       И Борис целует. Целует крепко и сильно, продолжая впечатывать меня в столешницу, и одновременно перекручивает тонкую цепочку с россыпью камней берилла, надевает её на кулак, тянет, давит, перекрывая мне кислород. Я задыхаюсь: от асфиксии и экстаза — мне нужна эта боль. Я кричу в его рот и стону, почти отключаюсь, а потом…       Потом я резко сажусь. Борис растаял, исчез, его нет, но я захожусь в приступе кашля, потому что в лёгких до ужаса жжёт. Хватаюсь за ожерелье дрожащими пальцами — оно на месте, оно больше не перекрывает мне воздух. Слёзы градом текут по щекам: там тоска, там мечта вернуться назад в забытьё и реакция организма на гипоксию. Голова кружится, перед глазами плывёт, от влажной сорочки холодно, а мокрые волосы липнут к спине.       Я. Больше. Не. Сплю.       Впиваюсь ногтями в ладони, фоном слышу чей-то голос и дождь. Жму на кожу, сильнее и сильнее, но не заглушаю страдания, лишь оставляю полумесяцы шрамов, мне этого мало — царапаю от колен и выше, рисую красные полосы, а сердце погибающим китом воет: «Борис!»       И я вторю, продолжая вспарывать кожу, мне сейчас необходима боль. И рыдаю, громко рыдаю, заходясь в истерике, потому что я тоже мертва, и моё место не в этом мире. Падаю лицом в подушку, кричу в неё что есть мочи, стучу по твёрдому матрасу кулаком и чувствую: зажёгся свет, который должен осветить мои кошмары. Но реальность куда ужаснее снов — в ней я одна.       «Гораздо быстрее, чем ты можешь себе представить, душа моя», — напоминает незримая тень, и я, вжимаясь в постель и мечтая стать невидимой, клянусь его ждать.