Конвергенция

Чарльз любвеобилен. Эрик замечает не сразу: они успевают покинуть осточертевший Лэнгли и остановиться в тихом Вудмуре, колыбели небольших курортов. Их заносит в ближайший приличный мотель, Эрик скидывает груз часовых поездок и чемодан, а Чарльз, посвежевший за короткий душ, уже зовёт на вечерний променад. Развеяться. Не то чтобы размять ноги было плохой идеей, но не обязательно заканчивать Оксфорд, чтобы знать, куда эти ноги в конечном счёте приведут. Особенно, когда третий десяток. Особенно рядом с Чарльзом Ксавьером. Он преступно невинно пожимает плечами перед дверями бара и кидает через плечо: — Мы уже здесь, почему не зайти? Так, что Леншерр бы почти поверил в каверзную случайность, но Чарльз раскрывает себя сам, как на ладони. Улыбается с чертями, в ужимке насмешливо-виноватой, вот-вот сведет брови в лепете "как же так получилось, правда досадно?" Не признать, что ему она шла – смешно. — Я оставил свой кошелёк, – маленькая ложь всего лишь размен в таких играх. Эрик и сам устал, кого обманывать? Побег за побегом, миллионные трассы, очередная пометка на карте. Вудмур приносит летний бриз и карт-бланш на отдых, а с утра их снова ожидает утомительная дорога и набившая оскомину стрелка спидометра. Завтра. Сегодня Чарльз в помятой рубашке только-только из чемодана и породой, которую не скрыть ни катышками, ни джемперами профессора, беспрекословно намерен их напоить. — Какое совпадение, что тебе сегодня не придётся платить. — на поражение. И Леншерр отвечает тенью его победоносной ухмылке, его руке на кожаной куртке, которая тянет в самую гущу. Он редко поддаётся пузырящейся веселости в воздухе, а в барах и вовсе привык искать потасовки и информаторов, но что-то щёлкает сегодня, второй раз, и Эрик бросает куда-то в висок, со всей снисходительностью побежденного: — Тогда я намерен опустошить твой счёт. Но Ксавьер прекрасно справляется с этим сам. Как и многое, оно всплывает не сразу, но в гуле голосов он улавливает повторяющиеся из раза в раз: олд фешен, манхэттен, лонг-айленд, мэри. Его голова против воли поворачивается к этой чертовщине, смешок теряется в кружке бельгийского пива. Чарльз не выглядит пьяным, вовсе нет, но душный румянец на шее и раскрывшиеся спустя несколько шотов верхние пуговицы создают легкомысленный флёр. Он перебрасывается словами с кокеткой, обрывки фраз имеют амбиции попасть в стены лектория и Эрику почти стыдно за него. Чарльз не подсаживался ближе, держа расстояние на грани субординации, не берёт за ладонь и не пытается поправить её идеальную укладку. Он увлечённо, вдохновленно жестикулирует, умудряясь не размахивать кистями, и наклоняется только за тем, чтобы выпить или облокотится о ладонь, ловя её щебет. Эрик уверен, что, допив она тут же уйдёт и отворачивается. Когда он бросает взгляд второй раз, в горле першит удивление: кокетка склоняется над ухом Ксавьера. Её ладонь слегка выше его колена, стягивает лёгкую брючную ткань. Лица Ксавьера не видно и даже сложно представить. Она слегка пьяна, а на щеках пробиваются ямочки остаточного смеха и едва ли Чарльз спаивал в своей жизни хоть кого-то, и Эрику не остаётся ничего, кроме как представлять, как тот пробрался в глубины её сознания, развязно разводя пальцы. Бред. Даже в мыслях звучало дико. Он выпивает ещё, пиво начинает горчить скукой – золотой рубеж был пройден и ночь становилась томной, предсказуемой. В такие ночи остаются любители экстази, поболтать о вечном и те, кого отправили в нокаут в самом начале попойки. Ему пора возвращаться. — Ну что, по койкам? — Эрик вскидывает бровь, косится удивлённо. Чарльз лениво размешивает лёд пластиковой трубочкой. На ухе у него алеет блеск помады, немного взмокли прилипшие к вискам волосы, но смотрит он спокойно и расслабленно. — Так быстро? — вылетает, до того, как прикусывает язык. Виной тому атмосфера и стакан, никогда не остающийся пустым. Зачем поддевает. Суётся. На вопросительный взгляд не отмахнутся, зацепился. Как можно цепляться за слова, когда в тебе половина штатов США? — Та барышня. Я не ожидал увидеть тебя до утра. — Кажется она вспомнила, что не покормила кошку, – Чарльз разводит руками и тихо смеётся. Будто делится секретом. — Нам рано выезжать, а я валюсь с ног. Пойдём? Ночной воздух бьёт в голову. По пути он ещё раз оценивает ситуацию, возвращаясь к ней с ленивой меланхолией, так раздражающе липнувшей после выпивки, когда вокруг наступает тишина. Напоминание, почему он не любил п и т ь в барах. В конце концов, Леншерр находит ответ, удовлетворяющей своей логикой и вписывающийся в галантный образ Чарльза: им негде было уединится. Он абсолютно не тот человек, что поведёт девушку в общественный туалет или грязный мотель поблизости. Его кондиция, вероятно, не позволила бы пригласить к себе или добраться к ней. Всё складывается. Эрик почти сочувствует, пока не находит странными те усердные рассуждения, которым предавался всю дорогу. Ручка отеля раздраженно щелкает язычком вниз под его взглядом. Может, если бы он мог расслабиться также, как Ксавьер, то не думал бы лишнего. *** Чарльз любвеобилен и это абсолютно, чертовски очевидно. Питтсбург, Детройт, Сент-Луис, Канзас-сити. Иногда они остаются в номере, играют в шахматы под теории об эволюции. Иногда срываются в ночное рандеву, Чарльз выбирает что-то приличное и они задерживаются до двух-трех ночи, тестируя свою выдержку. Эрику нравится повседневность, нравятся эти привычки, ритуалы, нравится, как под ногами ощущается почва. У него почти нет времени д у м а т ь, нет времени зарыться в болящее и колющее, но оно все равно с ним: фоном, на рёбрах монеты. Он может с этим жить, трепыхаясь и мучаясь, он может держать в себе и выглядеть почти н о р м а л ь н о. Однажды Эрик сорвётся, по случайности. Даже если не хочет. Даже если эти привычки чего-то стоят. Укусит, напоминая, как Чарльз избегал при нём углубления в тему элиминации и это совсем нечестно: Леншерр в ней разбился прекрасно. Он мог бы многое ему рассказать. Если Ксавьер заглянет в его голову в тот момент, то никакая текила и шотландский скотч больше не вскружат ему голову так, как могла простая теория надклассового палингенеза. Монета делает полный оборот и уходит в карман. До конца их пути ещё тысячи километров, и он не хочет запороть всё сейчас. Их усилия ведь чего-то стоят? — Три белых леди, господа, для нашей чудесной компании! Но все же одна черта этой повседневности начинает его раздражать. Неряшливо мозолить глаза, заставляя мелочь в чужих карманах вызывающе звенеть. Чарльз снова был по правую руку, на расстояние в один не самый полный фолиант между их стульями. Его рот смеялся, задорный и воодушевлённый более обычного – днём они вытащили из полного дерьма одного мальчишку. Подарили билет на шоколадную фабрику Вонки. Эрик уверен, что истинная причина была в этом, а не в очередной поклоннице сомнительного флирта. Он ужасно, отвратительно флиртовал. Оставаясь на такой грани, что, глядя невольно дёргается кадык и сжимается сердце. Эрик не понимал. Ни капли. Не понимал, как человек в жилетке оксфордского выпуска, человек со степенью, с отличием, наверняка пуританской семьи, мог быть таким. Ему ничего не стоило оказаться тем неловким ботаником, краснеющим от слова секс. Такие не пьют на брудершафт и не свистят на игре в кенгстенд, их рубашки не расстегиваются под горлом, а брюки не оголяют щиколотки под носок чужой туфли. — Эрик? Скотч? Карахильо? — у Чарльза раскраснелся рот от термоядерной кислоты, выпитой залпом. Леншерр кивает дважды, пьёт, не чувствуя и не думая. О чём-то полезном. Он заигрывал вопреки любой здравости, человек на грани научного затворничества и золотой молодёжи. Английское воспитание с поцелуем французской чувственности. Ксавьер прослыл бы интриганом, не будь он собой. Каждый такой поход шёл по схожей в своей идеи параболе: они распивались на двоих. Рядом оказывались девушки. Две или больше – за ночь Эрик сбивался. Они обменивались любезностями, Чарльз грелся в их обществе, раздаривая улыбки на весь бар, цеплял с элегантной точностью, её руки оказывались – в волосах, на шеи, в разрезе ключиц. Похабная, богемная картина. Последний рубеж кульминации. И Чарльз оставался один. Хлопок ресниц, звон стакана, пальцы барабанили по каемке. Стул пустел, он разворачивался к бармену, просил повторить, лениво нёс какую-то чушь. А у Леншерра лопалась жилка на виске. Гнулся металлический язычок куртки. Его заводили за кулисы в гримерку, манили пальцем, а после захлопывали дверь перед носом. Закрывали шторы. С щелчком прикрывали дверь платяного шкафа. Изнурительный, тревожащий интерес – любопытство всегда было порочным. Но никогда его не изводили вот так, когда знаешь, что в шкафу нет никакой Нарнии, а за дверью всего лишь легли спать. Как щелчок по носу. Как упрёк невольного зрителя, оказавшегося слишком близко к оркестровой яме. Чарльз вёл к кульминации, заставляя заслушаться, но никогда не заканчивал, не стремился и захлопывал книгу прежде, чем ты упадёшь в кроличью нору. Эрик ненавидел эту обыденность. Эрик ненавидел, что знал о ней всё и ни черта одновременно, его оставляли думать-думать-думать, предположение за теорией, выстраивать бредовые домыслы. Он не хотел думать. Он хотел, чтобы Ксавьер прекратил это издевательство над ним, зрителями и участницами невольного кордебалета без третьего акта. — Тебе плохо? — Чарльз смотрит беспокойно. Прикладывает холодную грань стакана – по воспаленным нервам, хорошо. Шершавые пальцы над бровью. Становится тихо в голове, и тревожнее глубже, в самых закромах. Леншерр молчит немного, прежде чем решает, что взять стакан самому было бы неплохо. — Ты перебрал. — Белая леди после карахильо была лишней. — Понял, мой друг, больше никаких белых леди этому мистеру, — он расслабляет плечи, разглаживается складка меж бровей. Чарльз помогает ему встать, хотя уже на выходе цунами попойки становится штилем. — Завтра поведу я. — Мне бы не хотелось добираться до Денвера больше трех суток. — Эй. Ты просто не ценишь мою компанию. Они посмеиваются и Эрику нравится новая привычка после бара— идти, закинув руку на плечо Ксавьера, хотя его совсем не шатает. *** Ему нравилось то крылатое, несерьёзное чувство скоротечной любви. Щекочущее вожделение, игривые пузырьки шампанского в горле. Его редко тянуло продлить, ему не хотелось интрижек, перерастающих в зяблое утро и отведенные взгляды незнакомцев. Чарльз держал их на расстояние вытянутой руки и растворялся, стоило этой руки коснуться. Вот, что значило быть любвеобильным в его понимание. Вот, что слышит Эрик на свое несерьезное — прикрывать беспокоящее шуткой такой моветон – замечание: — Без обид, но иногда мне кажется, что у тебя проблемы с девушками. Не моё дело, не мог не заметить. И Чарльз мог сказать: действительно, не твоё. Перевести тему, Леншерр бы не стал цепляться зубами. Щелкнуть пальцами у виска. Уколоть, напомнить, что Эрик сам отпугивал от себя волчьим взглядом, стоило переступить невидимое ограждение. Мог отшутиться. Но все помнят про моветон, правда? У него навскидку было припасено сотни вариантов, чтобы закрыть эту тему раз и навсегда, забыться, они бы продолжили пить ночью, говорить о вечном-далеком, карты отводили им совсем немного до огней Лас-Вегаса. Всего можно было избежать. Чарльз не пользуется ни одной из возможностей. Они раскидываются на дальнем диванчике и причина, по которой Эрик заговорил, банальна. Причина была и есть в минорном спокойствие, накинутом наспех пиджаке. Чарльз был до неприличия безмятежен и не тянулся в эпицентр знакомств. Не заигрывал со случайной публикой. Пил виски не усердствуя. Если у барной стойки был манеж, то здесь, в укромности, начиналась гримерка. Таинство. Это другой, абсолютно сакральный подход, которому место дома, в кабинете, в номере отеля. С закрытыми занавесками, пластинкой Рэй Чарльза, разлитым виски из личного бара под I Can't Stop Loving You. Задушевным ни о чем. Совсем неуместно здесь, даже для полупустого бара. Но Эрик знал, почему Чарльз не предложил остаться в номере. На фоне разливается he's a rebel. — Тебе кажется это странным, — не вопрос, утверждение. Он разглядывает грани тамблера в свете настольной лампы. — Знаешь, про парней из Оксфорда частенько думают: о, это золотце всех тащит в постель. Одна причина. Вот, на ладони. Просится из горла. Рвется и мечется на языке, не держится за зубами. — Я так не думал. – потому что до Чарльза о богатеньких ребяток по гранту не думал вовсе. — Я знаю. Эрик тоже – знает. А Чарльз знает, что Эрик знает. Такая шутка, такой вульгарно простенький моветон. Причина стара, как мир. Возле их диванчика прогуливаются официантки, редкие гости. Они гарант, они китайская великая стена, они держащие дверцы гримерки приоткрытыми атланты. Ведь за закрытыми дверями под I Can't Stop Loving You Чарльз Ксавьер не удержал бы закрытым себя. Вечер дома стремительно перерос бы в личное. Интимное. Начался бы с рассказов из детства. Расскажи мне, как мама не целовала тебя в разбитую коленку. Как тебя сторонился отец. Расскажи, как страшно, когда просыпаешься от чужих голосов, как любая ложь и полуправда высыпаются в ладони ртутью, как правдоподобно улыбаются те, кто тебя никогда не полюбят. Начнётся с касаний у самого нежного, ранимого, глупого, сковырни глубже, заройся в это, попытайся найти исток добродетели, найди то хорошее, что ещё не разбилось. Раскрой своё сердце, раскрой свой разум, выверни передо мной рёбра, покажи мне себя. Покажи, чего ты боишься, опасное, сокровенное: как ударили, забыли, бросили, твоя первая любовь, твоё первое убийство. Заройся и выпей до дна, вылижи, выцелуй, проглоти и проси ещё, пока совсем не останется ни своего, ни чужого, пока не опустеет бутылка, не пробьётся рассвет, пока вам не надо загружаться в тачку и гнать, чтобы не пришлось делать вид, что всё как обычно. Чарльз знал наперёд, знал – даже сейчас выступал на канате, украдкой открывая незначительные факты. Накидывал мазки на холст. Прощупывал почву. Люди вокруг не более, чем страховочный трос. — Ты ведь и сам не любитель развеяться так. — Я вовсе не ценитель компании, если ты вдруг не заметил. — Моя компания исключение? — Верно. Леншерр смотрит. Он не говорит: конечно, ты ведь не человек. Не говорит: рядом с ними тошно. Чарльз не дурак, он поймает мысль и совсем необязательно лезть под кожу для этого. Но Леншерр не произнесет компрометирующего вслух, а без того невозможно уличить. Ему совсем не хочется лезть в это сейчас. Он тоже умеет дразниться. Щёлкать по носу. Эрик рад, что бутыль осталась на столе и он может налить, не разрывая контакт. Закрывая приоткрытую щель собой: — И всё же. — Всё же? — Не может быть только одна причина. — Неужели? Это математический расчёт или психологический принцип? — Брось. Льда почти не осталось. Виски по горлу жжёт, печёт до самой брюшины, но ему хорошо. Чарльз облизывает уголок рта – взвешивает слова. Хорошо. — Я не всегда хорошо справляюсь с контролем в постели. Особенно после шотов, — он откидывается на спинку, задирает голову к потолку, слова вываливаются спутавшимися водорослями. Вся его поза – открытый белый флаг для шуток, но Эрик слишком ошеломлен сочетанием "Чарльз" и "терять контроль", чтобы ответить. Ксавьер трактует по-своему. Тоже хо-ро-шо. Не подсматривает. — Я могу случайно потрогать. — Что, прости? — удивление пробивает дальше. Берёт выше. Он не мог напиться до белой горячки чисто физически, но теперь, кажется, сомневался. На лице Чарльза проскальзывает скорбное выражение. Эрик чувствует, как уголки губ дрожат, готовые взорваться. — Потрогать? Они смотрят друг на друга полными идиотами. Они выглядят идиотами, громкими, взрослыми, но абсолютно невыносимыми. Их совсем неприличный гогот будит бедных спящих завсегдаев у стойки. — Прости, прости, я не верно подобрал слова. Точнее, верно. Я не успел объясниться! — Чарльз утирает слёзы с щек, его мелко потряхивает, а второй рукой он пытается успокоить потряхивающее колено Эрика. Или самого Эрика. Виски проливается на пальцы, им обоим плевать. Смех на грани истерического оставил в голове лёгкий туман взамен неловкости или напряжения. — Пожалуй, парочка объяснений спасёт тебя. — Туше. — он поднимает ладони вверх. Успокаивается с лёгким смешком. — Довольно трудно удержать это, когда тебе хорошо, а рядом думают так отчаянно много, что гремит в ушах. Я не успел углубится, но нахожу слияние разумов естественной формой продолжения секса. Когда ты— Чарльз улыбается – неловкий разрез рта, сказавшего слишком много. Лёгкий перестук пальцев к виску. Ему не нужно продолжать. Ему не стоило говорить, но умолчать равно подписать смертный приговор, он не имел права. Чарльз подписался в начале вечера. Канат под его ногами сорвался, зрительский зал опустел, суфлеры отвернулись унести декорации. — И не всем это нравится. — Тебе бы понравилось, если бы в твой разум ворвались варваром?Присоединили к своим мыслям. Никакому человеку не понравится. — Я не человек. На манеже замыкание. Пожар. Металлическая проводка не выдержала, одно сокращение и сгоревшие светодиоды обгладывает шатёр. За секунду д о Эрик припомнил, что совсем недалеко простирается Саут-Платт. Будет неплохо там утопиться. Возможно, скинуть Чарльза. Никто ничего не докажет. Его флирт имел чудовищную, убийственную силу. Он забирался под кожу, в голову, сметал с доски все фигуры, усаживался сам. Будто так и надо. Будто так можно и неважно с кем. Эрик не хочет давать ему повода думать, что его трюки работали. Что это Чарльз начал этот карнавал, руководил им, направлял, он не король и не победитель, он ставит ультиматум и господи Чарльз абсолютно точно не идиот, он всё понимает. Он понимает, что если вернёт руку выше колена Если даст обхватить шею сзади Если расстояние сократится меньше, чем один неполный фолиант Отмотка назад будет означать предательство, даже если Эрик Леншерр никогда не вспомнит. — Хорошо. Потому что на другой стороне Эрик Леншерр больше не мог выплюнуть, выстрадать, выскрести то мучительное, не было никакого способа, которым сумел бы он выразить и остаться честным. Не мог взвыть ему над ухо ранено, перекошенно, не мог сипеть: ты не сделал меня уязвимым, ты ни черта не нашел, не увидел, не вытащил, я не хочу тебя. Он не мог сбить придуманную спесь. Не мог вывернуться на утро с амнезией. Он держал под бедро, перед зеркалом в номере, под гул сошедшей с ума лампочки ночника. Держал на кончиках пальцев, в точке между спокойствием и взрывом, у Чарльза закатывались глаза. По загривку, по укусу, стекал и прятался пот в воротник распахнутой рубашки. Укусить за ухом, потянуть соленую кожу, высечь пальцами до ожога, через зеркало на него смотрят широко и остекленевши. И здесь. Сейчас. Затылок колет, он думает "вот оно" и наконец понимает, о чем Чарльз говорил ему в баре. Это как терять связь с реальностью. Это белый шум, выкрученное надвое тело, это чувствовать свои пальцы и двигать ими, смотреть на себя чужими глазами и быть тем, на кого смотрят т а к, чувствовать, прижигать, опьянять. Чарльз был под кожей, Леншерр был в его разуме и этого почти слишком, это идеально, как выстрел в голову, как взять от жизни всё, что она может тебе дать, это проснуться и понять, что ты правда жив. Раскаленная лампочка лопается, а пол под ногами крошится и что он стоит – чудо, но за первой волной накатывает следующая, снова и снова, возможно, он забудет, как говорить на утро или как контролировать себя, как не скручивать весь попавшийся под руку металл в невозможные пируэты. Возможно, он задумается об этом, когда в голове прекратит пузырится шампанское, когда перестанет пялится, как Чарльз сухо кончил на край зеркала и забудет, что испачкал его спину и рубашку к чёрту. Возможно, он предложит ему повторить, поставит чертового Рэй Чарльза, и поцелует в разбитое колено взамен на касание к своим рёбрам. Эрик Леншерр не может думать. Ему просто нравятся ритуалы, возведенные в повседневность.