Nevermore

У него было много имён — и с каждым приходило что-то новое. Каждое он хотел сохранить, кроме самого первого. Никогда он не хотел быть Аулендилем — исполнительным, внимательным, сотворённым служить, преданным и покорным воле наставника. Когда он стал Майроном, он постарался забыть Аулендиля и больше не вспоминать, но теперь — спустя вечность он чувствует, что Аулендиль ближе, чем когда-либо. И нужней, чем когда-либо. Потому что Аннатар именно таков. Он явился сюда, чтобы служить, чтобы быть полезным и внимательным. Все его знания, его внутренний огонь, его внимание — всё, чем он может поделиться, теперь в распоряжении того, кому он открылся как посланник Валар. Аннатар отвечает на любые вопросы, приходит на помощь, поправляет, если кто-то из мастеров Эрегиона вдруг сталкивается с трудностями. Он говорит со всеми, работает со всеми. Он стремится стать одним из них, чтобы казалось, будто бы он был здесь всегда. Он помнит об Аулендиле — кто бы мог подумать, что однажды придётся вспомнить о нём! И когда то и дело вечерами Келебримбор зовёт к себе ближайших друзей, чтобы вместе отдыхать от дел, пить вино, петь, разговаривать и любоваться звёздами, Аннатар тоже идёт.  Он сидит чуть в стороне ото всех, в полумраке, в котором его золотые волосы тускло светятся, прислушивается к разговорам — и иногда ловит на себе взгляды Келебримбора. Кажется, каждый раз, как Аннатар оборачивается, чтобы найти его, Келебримбор смотрит на него. О чём он думает?  В его глазах неизменный вопрос, тайное, напряжённое ожидание, а если ответить на этот взгляд — Келебримбор только улыбается, рассеянно проводит пальцами по своему кубку и отворачивается. И Аннатар тогда тоже улыбается своим мыслям. Его власть над лордом Эрегиона всё прочней, и её сила не в том, что Келебримбор признаёт в нём кого-то более могущественного, нет, его сила — в том, что Келебримбор не сводит с него глаз, и становится печальным каждый раз, как Аннатар уходит. А он неизменно рано уходит с этих встреч: луна не успевает даже заглянуть в одно из высоких окон, а Аннатар неслышно встаёт, кивает Келебримбору на прощание и выскальзывает из комнаты. И всякий раз — он видит разочарование и печаль в глазах Келебримбора. Всякий раз — Аннатар знает, что Келебримбор следит за ним и ждёт это прощание, надеясь, что, может, в этот раз оно не будет таким скорым. В последние дни они заняты работой с итильдином, который приводит в восторг каждого из кузнецов Эрегиона. Удивительно, остроумно, так утончённо — и Аннатар вторит всеобщему восхищению. Но, когда Келебримбор опять зовёт всех к себе, Аннатар уходит даже раньше обычного — и снова ловит на себе разочарованный и полный тоски взгляд, в котором скрывается — что ещё? Ожидание? Надежда? Он намеревается выяснить как можно скорей. Если он узнает, может, это даст ему ещё большую власть? В следующий же вечер Аннатар идёт к Келебримбору. Сегодня тот никого не звал к себе, и в его покоях тишина. Тьма уже сгустилась над Эрегионом, и звёзды ясно светят в небе, а луна только-только всходит — и скоро она засияет в проёме одного из высоких окон. Аннатар недолго стоит перед дверью, прежде чем толкнуть её.  Комната — просторная, с теряющимся во мраке потолком, с высокими колоннами, с многочисленными низкими столиками, заваленными свитками, альбомами, обрывками бумаги с набросками — погружена в тишину, и Аннатару  в первое мгновение кажется, что она пуста. Он скользит взглядом по тёмными силуэтам колонн, по едва различимым складкам тяжёлых штор, закрывающих окна, по горам свитков. Но тишина кажется почти физически ощутимой. Неужели никого нет?.. — Кто здесь? — доносится от окна. «А, — думает Аннатар, — я ошибся». — Это я, — тихо отзывается он. Плотная штора отодвигается, впуская немного серебристого звёздного света. — Аннатар? Я не слышал, как ты вошёл. Удивительно! Ты даже дверь открываешь неслышно, хотя обычно… — Келебримбор замолкает, как будто теряя мысль. Он сидит в оконной нише на низком подоконнике, прислонившись к решётчатому окну, скрываясь за длинными складками шторы. Аннатар замечает кубок и бутылку вина, а в руках Келебримбора — альбом. Звёздный свет позволяет разглядеть переплетающиеся линии рисунка — орнамент вроде того, что однажды украсит врата Казад-дума. Но рядом с этими линиями — слишком темно, чтобы увидеть: торопливые наброски чего-то…  Келебримбор захлопывает альбом. И, будто очнувшись, торопливо спрашивает: — Что… ты здесь делаешь? Нужна моя помощь? В его голосе тревога, всё то же сомнение, которое Аннатар ловит в его взгляде все эти вечера. — Разве я могу прийти только по делу? — улыбается он.  — Нет, конечно, нет. Но что-то же привело тебя. — Да, — тихо говорит Аннатар, — один вопрос. Он подходит к окну, и останавливается в паре шагов. Луна вот-вот заглянет сюда, но пока ещё не время. Келебримбор отворачивается: в небе за окном светят звёзды, внизу вокруг башни разбегаются огоньки Эрегиона. И тихо, так тихо. Аннатар задумчиво улыбается, хотя Келебримбор сейчас не смотрит на него. — Задавай свой вопрос, — в голосе слышно нетерпение. — Ты не предложишь мне вина? — усмехается Аннатар. Келебримбор отворачивается от окна. Луна одним краем уже заглянула в окно, и волосы Келебримбора кажутся серебряными, а лицо бледным как никогда прежде. Их взгляды встречаются, и Аннатар вновь позволяет себе улыбнуться — только теперь это улыбка Аулендиля, она предназначена для Келебримбора. И Келебримбор улыбается в ответ: — Конечно, вино. Как негостеприимно с моей стороны. Он спрыгивает с подоконника и на несколько мгновений растворяется в окружающем мраке. Аннатар подходит к окну и распахивает тяжёлые шторы. Теперь луна светит в полную силу. Он рассеянно скользит взглядом по карандашу, который упал на пол и откатился в сторону, по небрежно брошенному альбому, по бутылке вина. Затем он садится на низкий широкий подоконник, где Келебримбор разложил несколько подушек. Он тут часто сидит в одиночестве, думает Аннатар.  — Исправляю свой просчёт. Келебримбор наливает вино и протягивает кубок. — Итак, что ты хотел спросить? — Он смотрит на Аннатара — и как будто тоже хочет сесть на подоконник, но что-то его удерживает. — О гостеприимстве, — улыбается Аннатар улыбкой Аулендиля. Жестом он приглашает Келебримбора сесть рядом, но тот только качает головой. Тогда он продолжает: — Ты часто зовёшь тех, кого называешь друзьями, к себе.  — И тебя тоже. — И меня, но ты знаешь: мне трудно бывать на этих встречах. Как бы то ни было, я чувствую себя… посторонним.  — Это не так. — Может быть, но… — Аннатар снова жестом приглашает Келебримбора сесть на подоконник, и в этот раз он — качает головой, колеблется, но соглашается. Теперь они оба в потоке лунного света. Их разделяют бутылка вина, два кубка и альбом. Аннатар ловит себя на желании открыть его — что рисовал Келебримбор, пока сидел здесь в одиночестве?.. Но пока это пустое любопытство. Может, позже…  Покачав головой — прогоняя ненужные мысли, Аннатар мягко проводит рукой по складкам шторы. Осторожно, как будто продумывая каждое слово, говорит: — Мне кажется, что дружба между детьми Единого — это что-то большее, чем просто разговоры или даже чем совместное дело. Ты говоришь, что мы друзья, но уже много дней я не говорил с тобой и не видел тебя так… чтобы мы были вдвоём. Разве нет? Мы вместе работаем, но не больше. Я бы хотел делить с тобой эти вечерние часы. Аннатар внимательно смотрит на него, и свет луны как будто делается ярче, алым горят в нём камни, которыми инкрустированы кубки. Мрак вокруг сгущается.  — Но мы… и так делим их, — отзывается Келебримбор, медленно, напряжённо, словно каждое слово даётся ему с трудом. — Делим не только радость созидания, но и радость отдыха. — Ни разу ты не позвал меня одного к себе, — говорит Аннатар. Он пришёл сюда ради этих слов — и звучат они так, будто меньше всего на свете он хотел бы произносить их.  Лицо Келебримбора меняется: в его взгляде мелькает — страх? Радость? Смятение?  — Не думал, что это так важно, — говорит Келебримбор, но Аннатар слышит фальшь в его голосе.  — Тогда ты считаешь меня меньшим из тех, кого называешь друзьями. Аннатар наливает себе ещё вина, хотя едва ли сделал пару глотков. Задумчиво, словно полностью сосредоточившись на вине, которое медленно льётся в кубок. Он не слушает возражения Келебримбора, а тот, конечно, возражает. Но слова всё ещё фальшивы, и потому Аннатар украдкой глядит на него, читая в лице то же смятение, нежелание говорить правду. И молчит, разглядывая кубок, делая неторопливые глотки. — …ты не слушаешь! — не выдерживает наконец Келебримбор. — Я не верю твоим словам. — Аннатар ставит кубок между ними. — Но я не могу подобрать другие, — беспомощно возражает Келебримбор. Теперь он наливает себе ещё вина — его пальцы дрожат. Аннатар взглядом скользит по его рукам, по лицу, потом отворачивается к луне, подставляя лицо её свету.  — Ты — и не можешь подобрать слова? — бросает он. — Или ты не из рода величайших мастеров — не только по камню или металлу, но и мастеров слова? Ты не хочешь признать мою правоту, вот и всё. Но пусть — признай её. Это не… не заденет меня. Меня прислали служить, я не ищу… дружбы.  — Теперь ты мне лжёшь, Аннатар, — почти… с радостью отвечает Келебримбор. — Или кривишь душой, но я не знаю зачем. — А ты — зачем? — с удовольствием парирует Аннатар. Они сидят совсем близко. Келебримбор упирается рукой в альбом. Одно неосторожное движение — и бутылка, и оба кубка полетят на пол. Но Аннатар чуть отстраняется — как будто только сейчас он заметил, как близко они. Он знает: его глаза сейчас сияют в лунном свете, волосы горят золотом. Бледное лицо и мягкий шёлк его одеяния — все это будто светится во мраке, который ещё плотней сгущается вокруг, оборачивает их непроницаемой пеленой. Келебримбор не может отвести глаз — всего несколько мгновений, но Аннатару достаточно, чтобы понять.  — Когда ты только появился здесь, что-то изменилось, — быстро отвечает Келебримбор: кажется, он поскорей хочет выговорить эти слова, словно они неприятны ему или тягостны. — Всё… изменилось. До сих пор время летело слишком быстро — как всегда летит для моего народа. Всё менялось скорей, чем я даже успевал заметить. Мы строили этот город, мы создавали прекрасные вещи. Но ничто не могло остановить… ничто не могло остановить увядание, которое Гиль-галад чувствует лучше меня. А потом — с твоим появлением — этот бег времени будто замедлился. Даже замер. Я знаю, что прошло несколько недель — и прежде они пронеслись бы так, что я бы и не заметил. А теперь, ты знаешь, они словно тянутся дольше всей моей прежней жизни в Эрегионе. Он отворачивается, чтобы тоже выглянуть в окно: огни города, силуэты башен в лунном свете, звёзды и очертания гор вдалеке. Но Аннатар знает: Келебримбор едва замечает красоту Эрегиона — города, который любит больше жизни, — сейчас. Он собирается с мыслями, чтобы договорить. И Аннатар на мгновение ловит себя на… любопытстве? Что теперь скажет Келебримбор? К чему придёт?  — И, — продолжает Келебримбор, не глядя на него, — этот вдруг замедлившийся ход времени — он не был связан с кольцами для моего народа, нет, хотя, признаюсь, я хотел передать им эту силу, поделиться ей с другими. Но дело было… в твоём появлении. Всё словно остановилось для меня. Никогда прежде я не был так погружён в работу — и никогда прежде она не приносила столько… — Он сбивается, осторожно подбирая слова, — радости? Нет, это неправда. Дело не в радости.  Тут он оборачивается, но сразу же отводит взгляд. Аннатар придвигается чуть ближе и кладёт руку на плечо Келебримбору. Подталкивает: — Говори. В чём тогда? И почему — если всё это правда — ты избегаешь меня? — Я! Избегаю! — восклицает Келебримбор. — Нет, ты знаешь, что это неправда.  Он всё-таки делает неосторожное движение — и бутылка, оба кубка летят на пол с громким стуком. Несколько тёмных пятен расползается по альбому. Осколки разлетаются по полу. На мгновение мрак, в который погружена комната, рассеивается — словно кто-то сдёрнул тяжёлое покрывало, а потом вновь его набросил. — Это не важно, — говорит Аннатар, удерживая Келебримбора. Теперь их ничто не разделяет, и можно обеими руками обхватить его за плечи. Аннатар так и делает, и едва заметно проводит ладонью по плечу, по руке: — Говори же, почему ты избегаешь меня? — Я не избегаю, — шепчет тот. Он как будто и хочет, и не хочет вырваться, отойти подальше, убежать. Одну руку он пытается высвободить, оттолкнуть ей Аннатара, но только сжимает пальцы на струистом шёлке накидки, на растрепавшихся золотых прядях, и притягивает того к себе: — Это ты уходишь каждый раз, не пробыв и получаса. Как будто тебе скучно с нами. Ты всегда сидишь в стороне и только перед тем, как уйти, киваешь мне. А теперь являешься сюда — чтобы упрекать меня! И говоришь, что недостаточно важен для меня. И просишь каких-то… каких-то объяснений! Но что я могу тебе объяснить, кроме того, что уже сказал? С тобой всё изменилось.  Аннатар опускает взгляд и видит: руки Келебримбора дрожат. Золотые волосы будто обжигают его пальцы.  — Что ты рисовал? — тихо спрашивает Аннатар. — Позволишь мне посмотреть? Он выпускает Келебримбора, но тот не спешит выпустить его — и словно бессознательно проводит пальцами по волосам.  — Ничего, — севшим голосом говорит Келебримбор. — Размышлял над… неважно. — Ты слишком устал, чтобы лгать? — улыбается Аннатар. И теперь это его улыбка — Майрона, не Аулендиля. — Скажи, что ты рисовал? Келебримбор качает головой. — Да, я слишком устал. — Он выпускает Аннатара, чтобы отбросить альбом в сторону — куда-то во тьму. Но затем сразу же подаётся вперёд, одной рукой обнимает его за плечо и притягивает к себе, а второй — раскрытой ладонью — проводит по волосам, а потом по лицу, касаясь бровей, линии носа и скул, губ. — Я знаю, что это не твой истинный облик. Но я думал… если бы я мог передать его…  — Чтобы изваять мою статую? — тихо усмехается Аннатар. — Чтобы, когда придёт время тебе оставить меня, у меня остались эти рисунки. Вот, теперь ты видишь, я не избегаю тебя. И не говори о себе как о меньшем из моих друзей. — Избегаешь, — повторяет Аннатар. От прикосновений Келебримбора его охватывает — неприятная? — дрожь. И ведь всего-то — Келебримбор гладит его по волосам и лицу, и как будто сам едва понимает, что делает.  — Ты не успокоишься, пока не добьёшься от меня самого прямого ответа? — Келебримбор тоже придвигается ближе и уже обеими руками обнимает Аннатара. Лунный свет окатывает своими волнами их обоих, и вместе с ним — дрожь от смутного нетерпения, ожидания, огня, которого не было прежде — или, может, он его прежде не замечал. — Ты этого хочешь? Я теряю разум, когда ты слишком близко.  Аннатар хочет его оттолкнуть — но безумие заразно. И теперь Аннатар уже не может отвести взгляд. Мрак вокруг оплетает их, и будто нет больше ничего, кроме оконной ниши и лунного света в ней. — Ты позволишь мне посмотреть, что ты рисовал? — шепчет Аннатар, сдаваясь окончательно (разве не в этом смысл?) и проводит — мягко, едва касаясь — по волосам, по лицу Келебримбора. Нежно, нежно. Глаза Келебримбора расширяются — как от боли. — Я хочу видеть, как ты видишь меня. — Ты не… не… безумен, как я, — отвечает Келебримбор, а потом подаётся вперёд — и целует Аннатара, целует его глаза, щёки, губы. Руки скользят по золотым волосам, по шее, по спине. Пальцы путаются в шёлке накидки. Серебряный свет луны обжигает — это чувства Келебримбора или его собственные?  Время замирает. Всё замирает и тает во мраке. Есть только эти объятья, и шёпот, и срывающееся дыхание, и слова — в которые Аннатар сейчас верит: — Кто знает.  Он обхватывает ладонями лицо Келебримбора и целует в ответ, настойчиво, и горячо, и с нетерпением, без капли отчаяния, которым сейчас полон Келебримбор. И шепчет:  — Ты не знаешь меня, потому что не звал к себе. Может, тогда эти дни не были бы так мучительны нам обоим.  От поцелуев кружится голова — это его чувства? Аннатара — или Аулендиля? Или Майрона? Или Келебримбора — и тогда почему он, Аннатар, вдруг так проваливается в них? Лучше бы уйти, только теперь как на это решиться. Он хотел добиться ответа — и добился. Но хочет ли он уходить прямо сейчас?  Аннатар отстраняется — чтобы прислониться к оконной нише и потянуть к себе Келебримбора. Тот безропотно поддаётся — снова придвигается, обнимает Аннатара за талию, прижимает к себе и снова целует в губы — медленно, нежно, потом прячет лицо в прядях волос, вдыхает их запах, целует их, и шею, и снова губы. Аннатар вдруг понимает, что задыхается: он словно в снопе огня, но уже не может и не хочет останавливать Келебримбора.  — Ты получил свой ответ? Достаточно ли я гостеприимен? — шепчет тот прямо в ухо. Аннатар прикрывает глаза. Уже поздно размышлять, этого ли ответа он добивался.  Он снова проводит кончиками пальцев по лицу Келебримбора, удерживаясь от поцелуя, скользит по шее, ощущая тепло кожи, по груди — и сквозь одежду чувствует, как у Келебримбора колотится сердце. И его собственное — бьётся с той же силой, хотя почему? Это же игра, обман, чтобы добиться желаемого — а всё, к чему он стремится, лежит за границами этой комнаты. И всё же… Кто он сейчас? Аулендиль? Аннатар? Майрон? Ему хочется — ненадолго — быть Майроном.  Луна уже не светит в окно, и звёзды погасли, и тьма вокруг непроницаема. — Ты не станешь гнать меня? — тихо усмехается Майрон. — Не скажешь, что час уже поздний, а завтра нас ждёт много дел? Келебримбор будто и не замечает перемены. Он смотрит на Аннатара с рассеянной улыбкой, тянется к его руке и сжимает его пальцы в своих. Затем наклоняется и снова целует — вместо ответа.