Ранняя пташка

Кошмар пробудил меня в ночи. Я зажал рукой рот, пытаясь заглушить звуки моего быстрого дыхания. Сердце грохотало в ушах, слёзы стекали по щекам. Тело дрожало, словно я был болен. Мне казалось, что я находился в ляденой бане. Меня тошнило. Меня тошнило от собственной слабости, меня тошнило от безысходности, меня тошнило из-за себя, меня… Я подорвался с кровати, но приходилось быть тихим, ведь я знал что у обоих Нила и Эндрю очень чуткий сон. Мне повезло что я спал в носках, поэтому прошел мимо парней не издавая ни единого звука. Оказавшись на кухне общежития, я впал в ступор. А что, собственно, мне делать? Первой мыслью было подорваться к алкоголю, что я и сделал по привычке. А дальше что? Гнев переполнял меня изнутри. Я был вулканом, я проснулся, — во всех смыслах — и извержения не избежать. Но мне не хотелось чтобы Лисы страдали от этого извержения. Мне не хотелось, чтобы они видели этот позор. Я снова и снова цепляюсь за Рико. Он давно погиб, а я все не могу перестать думать об упущенных возможножностях, о пропавшем детстве. Ведь, если бы не Рико, если бы не Мориямы… Если бы не они, я бы мог иметь счастливое, спокойное прошлое с любящей матерью. Я бы мог играть экси, но не делать его центром жизни. Сейчас же я не знаю существования без экси, я не знаю, что буду делать, когда выйду на пенсию. А ведь жизнь игрока коротка. Вот-вот она кончится, и я умру. Даже тогда, в Гнезде, где каждый день был обречён на страдания. Тогда всё же было легче. Рико манипулировал мной, издевался, он сломал мне руку, — сломал мне жизнь, — но он всё равно был моим другом, моим якорем. Теперь же якорь потух, и я не знаю куда плыть. Я потерян, я ёж в тумане. И снова я скорблю по Рико. Убогость, да и только. А ведь я хотел бросить пить. Продержался аж две недели. Но какое это имеет значение, если лёгкие разрывает от недостатка кислорода, если их обжигает холод. Холод моей пустой души. А мысли все бродят, ведут хоровод, мучают мою и так ноющую сущность. Они всё твердят, что я ничего не достоин, что я ничего не стою, что я не могу самостоятельно существовать — я зависим, и в первую очередь от людей. У меня есть всё — слава, богатство, друзья и любовь, а я всё равно найду причину поныть. Я всё равно несчастен. Мерзость. Я не благодарен и я ненавижу себя. За это и за всё остальное. За всё… А ведь люди по всему миру мною восхищаются, они посвящают мне картины и стихи, они видят меня и ссутся от счастья. О, как же я им завидую. Я покинул общежитие. Слава богу (какому, блять, богу?), в такой час — четыре с половиной утра, — на улице пусто. На горизонте виднелось янтарное солнце, утренняя дымка приняла меня в свои объятия, что было довольно символично, учитывая моё отношение к туманам. Я потянулся за бутылкой водки, но новая волна гнева накрыла меня с полна, и я швырнул эту бутылку в стену. Хорошо. Приятно. Я всё ещё могу сопротивляться. Теперь же хотелось прикурить, чем я, вообще, не занимаюсь. Ох, блять. Я уставился на эту ебланскую бутылку, и меня снова наполнила печаль. Она принадлежала тренеру. Тренеру… Забываю, что он, так-то, мне не только тренер. Он не должен быть мне в первую очередь тренером, но он является. Слёзы с отчаянием возобновили свой поток, оставляя после себя лёгкий холодок. Я безустанно их вытирал, но толку не было. Они забрали у меня отца. Убили мать. Забрали детство. Убили меня. Я настолько глубоко ушёл в свои мысли, что не заметил, когда сигаретный дым окутал меня. Эндрю. — Не знал, что ты у нас ранняя пташка, — дрожащим голосом пролепетал я. — Ты же так настаивал на утренние тренировки вместо ночных, — словно не из откуда появился Нил, накидывая мне на плечи куртку и усаживаясь рядом. Взгляд его был теплый, словно убаюкивающий. — Дэн дала нам всем выходной, — проконстатировал я, словно это было самой очевидной вещью на свете. И это правда было бы так, если бы я не являлся Кевином Дэем. — Если бы тебя это когда-то останавливало, — хмыкнул Эндрю чуть поодаль, всё ещё держа окурок в пальцах, но не затягиваясь. Именно, что нет. И снова все возвращается к экси. И снова слёзы. Я притянул Нила к себе поближе, уткнулся в шею, вдохнул запах его кожи. Это и правда успокаивало, но мне все равно требовалось время. И снова, снова, снова. Снова стыд нахлестнул на меня, сбивая дыхание. Я все же разбудил Эндрю и Нила. Я потревожил их: заставил встать с кровати, вылезти на морозное осеннее утро. Послышался хлопок обуви об асфальт, — затушенная сигарета, — и уже в следующее мгновение я был погружен в объятия любимых мне людей. — Спасибо, — на последнем издыхании произнес я, глубже зарываясь в чужие волосы. Я всё ещё трясся, сердце все ещё стучало как бешеное, но это был дом. Дом — не место, дом — чувство. И единственное, что держит меня на плаву, так это дом. — Прекрати, — выдохнул Эндрю, и оставил лёгкий поцелуй у меня на лбу. –…что вы у меня есть. И мне стало хорошо.