жизненные неожиданности в пустых коробках

Ты сдох в прошлом августе, и, если бы ты сейчас заявился ко мне на порог, я ни за что бы тебе не открыл. Я даже знать не хочу, за что тебя могли бы выпустить. Я не пустил бы тебя на порог, потому что от тебя бы по всей квартире расползлись земляные клопы и искусали бы мне все ноги. А у меня так голова болит от Дихлофоса. А ещё я бы точно оставил тебя за дверью — потому что я так пытался оставить с тобой, за этой же дверью, всё, что не подходит моему новому лицу. Новому мне — он появился после твоего ухода. Не сразу, не совсем. Но всё началось в прошлом августе. В том самом августе, когда кондиционер залил паркет, меня тошнило от разносырьевого спирта, а ты решил уйти. То есть, умереть, извини, иногда путаю. С фамилией, когда менял, не путал, потому что это было моё решение, а здесь — ну, сам понимаешь. Ты ушёл и оставил со мной всё, что не хотел забирать. И всё, что я хотел доверить тебе, что должно было уместиться в твоих руках. И про девяносто шесть процентов, и про мою чуть приукрашенную главную историю, чтобы я мог позволить жалеть себя, и про то, как я здесь оказался. Я не стану сейчас это всё рассказывать — ты сам выбрал занять свои руки закрыванием двери с другой стороны. Наверное, поэтому ты и решил сдохнуть, да? В том августе было так жарко, что из-за этой сладко-душной вони от твоего разлагающего тела я снова закурил — не жечь же мне бумагу, как следователи. И я остался. Остался в этом бардаке, не разложенном по коробкам, потому что я всё наделся, что ты просто покурить на балкон, просто закрыть окно в коридоре, просто торопишься, чтобы успеть до одиннадцати в супермаркет. Я всегда ходил осторожно, чтобы ни на что не наступить, чтобы, когда ты вернёшься, я мог всё собрать, всё разложить, всё поделить. Я сдувал пыль и пьяным всегда думал, как снова заставить тебя поцеловать меня. Скажу тебе честно, это было паршиво. Я и в моменте это понимал, но оценил — только когда мне перестало так сильно хотеться всегда быть у тебя на первом месте. Ты ведь у меня был — так зачем ты оставил меня в том августе? Знаешь ли, после смерти ничего нет, не будет больше этих глупых жизненных неожиданностей. Например, таких, что мы в принципе с тобой не должны были пересекаться. Мы с тобой познакомились на факультете? — чудесно, я должен был выбрать другой. Мы с тобой оказались в одной группе? — великолепно, ты почти на год меня старше, потому что Бог швыряет нас невпопад и не просчитывает вероятности, потому что Ему кто-то вдолбил в голову, что всё и так бессмысленно, ведь вероятность никогда не равна нулю, и ты не должен был уходить в академ. Мы с тобой сблизились, потому что вместе прогуливали лекции и пили дерьмовое пиво на лавочке? — отлично, я не должен был соглашаться пропускать пары. Мне всегда так хотелось запустить пальцы в твои отросшие белёсые волосы, которые кудрявились сильнее от влажности? — замечательно, мне никогда не нравились блондины. Это всё глупо — что-то вроде эффекта домино. Но иногда жизнь подкидывает что-то до ужаса забавное — ты, например, никогда не встречал бывших одноклассников, которые ненавидели тебя все годы, на сайте знакомств для геев? Это с тобой всё было с самого начала очевидно, а вот они — и дальше всё твоё мастерство злорадства. Но это так, пример. Но всё ещё достаточно забавный, чтобы я продолжал жить. В отличие от тебя. Ты разлагаешься, пускай тебя и прошлось выписывать из квартиры, потому что автоматически это никогда не делается. От тебя остаётся всё меньше, потому что червям тоже надо что-то жрать, они-то ещё живые, и у них по-червячьему много жизненных неожиданностей впереди. Проблема только в том, что у них почти не остаётся ничего неразложенного по коробкам — им негде их хранить. А у меня — переписанные на меня квадраты, в которых ещё осталось место. Даже с учётом того, сколько моя любовь к тебе занимала места. И я всё хранил, хранил и хранил, потому что во что-то верил, может, даже в тебя или в нас. А бардак всё увеличивался и увеличивался, как увеличивается энтропия с переходом вещества в газообразную форму. Но, понимаешь, я не совсем идиот, даже если и любил тебя, даже если эта любовь и начала медленно тухнуть под матрасом и накладками ножек стульев. Любовь эта приросла ко мне и умирала на мне же. Почти, как ты — только ты это сделал уже за дверью, пока я, напиваясь, понимал, что не могу её отодрать от себя. Трезвым я уже знал, что пора избавляться, что нужно драить и хлоркой, и щелочью, и даже просто водой, а пьяным я смотрел на тебя, и мне опять казалось, что у моей любви не разлагаются щёки. Что если у неё и отслаивается кожа, пока она висит на мне снаружи, то внутри меня она живее всех живых. Живее меня и тебя. Но я не идиот — и я начал с того, что назначал себе дни конца. Конца нас. Конца пустых коробок по всей квартире. Конца гнили и желания, чтобы ты сам выбрал поцеловать меня. Я протаскался с этим чувством к тебе по всем вокзалам и вагонам, измазал наволочки и каждую страницу поменянного паспорта – так, что печать потекла тоскливо и красно. Я понимал, что это паршиво, но до конца смог оценить уже гораздо позже. Только сейчас, когда в моей квартире снова так чисто, что я не позволю тебе притаскивать ко мне свой хлам. Но это сейчас, а тогда я всё пытался придумать, как не только назначить дату конца. Я уже стал мастером выбора — только дальше дело не шло. Пыль копилась, пустые коробки множились, мне хотелось их выбросить — и тогда я придумал. Придумал — и мне понравилось. Эта идея слишком большая и для коробки, и для меня, так что я расскажу. Даже если через слой земли и досок ты меня не услышишь. В чём главная суть конца? В том, что это разделение. Между тем, что было до него, и тем, что будет после. Это просто, но тогда мне и не нужно было что-то утончённо-философское, как любил ты. Тебе ведь это нравилось, потому что ты мог за этим прятать свою пустоту, а мне нужно было справиться с тем, что занимало слишком много места. И я начал думать. Вспоминать. Примерять. Я думал, что тот август что-то выжрал, что-то выкромсал, что-то выдрал из меня — что-то рядом с тем умением определять фазу луны по буквам. Если бы август промахнулся, я бы расстроился чуть больше, потому что мне нравилось, как хорошо в нашем полушарии накладываются «р» и «с». Я думал, что август оставил мне столько места в грудной полости, что моё сердце смогло бы разгоняться, как шестёрка БМВ. И почти так же давиться маслом. Я думал, что август что-то разделит, что-то отнимет, что-то срастит так, что потом придётся ходить с костылём или лежать годами на вытяжении. Только после того, как я снова смогу встать крепко на две ноги, вокруг меня уже будет чисто. Мне не нужны будут руки, в которые мне обязательно необходимо что-то впихнуть. Мне не нужно будет выдумывать, как подстроиться под твой фальшиво-липкий мир, чтобы ты меня снова заметил. Как тогда, на факультете, курсе и прогулянных лекциях, потому что тебе стало скучно. Всё будет почти стерильно — как было в операционных, в которых тебя не захотели спасать. В которых ты смог выспаться впервые за год и насмотреться на меня в последний раз. И я думал, вспоминал, примерял — а потом зачем-то понял, что я продолжил гнить всё в том же темпе. Просто без тебя. Только без оправданий в виде чувств. Из меня выворачивалось что-то, о чём я не хотел знать, что мне совершенно не нужно, что никогда не вписалось бы и не впишется в то, что я так хотел назвать новым мной. Я зачем-то понял, что так всегда было — и ни ты, ни твой уход, ни твоя смерть ничего не изменили. Не было этого простого до рвоты на продезинфицированные поверхности конца с новым началом. Просто глупая жизненная неожиданность, как бывшие одноклассники, о которых я уже давно забыл и едва ли чаще раза в год вспоминаю. Не было стерильности, не было новой опоры на двух ногах, не было чистоты. Был только я, который так хотел забыть в любви то, что я так не хотел забирать. Я ведь и фамилию сменил, потому что всё хотел что-то отделить от себя. А если бы ты остался подольше, то узнал, что это уже моя третья, потому что мать с отцом не хотели расписываться и обращать на меня чуть больше внимания, чем на свои ссоры и разборки. Но тогда тебе было всё равно, а сейчас — тем более. Это я тут со всем этим вожусь. Тебе всё равно — и ничего ведь не изменилось. До сих пор после водки кожа становится чище, до сих пор слова истероидов, как твои, нужно делить надвое, до сих пор, если загорается одежда, нужно ложиться на пол, а не бежать. Может, я только узнал, что надо всегда сначала проверять города, имена и даты в паспорте, а потом ставить подпись. И что свидетельство о рождении — единственный документ, подтверждающий родство с родителями. А всё из-за того, что кому-то после тебя нужно вступать в наследство и вся твоя родня возится. Вся твоя красиво оформленная пустота кому-то всё-таки рухнет в руки после десятка ночей с бесконечной официальной макулатурой. Хотя это у тебя всю жизнь был фетиш на документацию. Кстати, надеюсь, ты успел стереть историю браузера перед тем, как завалиться в тот мир, откуда мне не стоит передавать приветы. Мне было бы мучительно стыдно — но это из тех историй, которые ты не стал слушать, оставшись с другой стороны двери. Да и всем было бы — и тем, кто сейчас делит твою пустоту. А мне после тебя досталось осознание, что я гнию вслед за тобой. Только ты — под землёй, а я — над. Разлагалась не липнущая ко мне шлюха-любовь, а я. Не я её отцеплял, а она всего лишь всё увеличивала дистанцию между нами. Ей становилось противно и паршиво от девяносто шести процентов, моей чуть приукрашенной главной истории, чтобы я мог позволить жалеть себя, и от того, как я здесь оказался. Ей пришлось это всё выслушивать, потому что тебя больше не было и нет. И её уже тошнит. Прямо на проспиртованный пол. Не думаю, что ты догадался об этом сам, поэтому и ушёл. Ты был слишком занят созданием своего идеального образа, ты считал, что я тебе вечно мешаю. Это ведь тоже очередная жизненная неожиданность — я не стал тебе хорошим другом, потому что любил, а у тебя какие оправдания? Хотя ты и мог догадаться. Например, я запускал ладони в твои волосы, которые тогда ещё был готов любить куда больше своей новой фамилии, и обещал хорошенько так приложить обо что-то твёрдое. Уж, извини, я был пьян — вполне себе равносильный обмен на тот август. Тебе повезло, что я не задумывался о том, как напишу порнорассказ о том, как расчленяю тебя. Или не написывал тебе с бывшим одноклассником, который тоже оказался геем, обещая повторить тот рассказ в реальности. Тогда моя любовь ещё навещала меня, и мне хотелось разрисовывать пустые коробки нашими именами и звёздами. Мне хотелось договориться с тобой, чтобы мы не сдавали друг друга, если бы перед нами встала дилемма заключённого — а в итоге как будто мы в Новой Зеландии и ты воруешь газеты, а коробки уже в суховатой плесени. В итоге сейчас я могу оценить, как это было паршиво — похоже на мелкое стекло по всем ладоням. Но это помогло мне понять. Может, ещё не до конца принять, потому что сбегающую без ключей любовь приятнее оправдывать тем, что это она сука, а не понимать, что она просто не выжила рядом. Теперь у меня под ключицами налипает то, что я не хотел с собой забирать. Я позволяю этому срастаться со мной. С гноем, нарывами и заусенцами. Но ты не подумай — если, конечно, сможешь, если, конечно, черви ещё не пропустили весь твой мозг через свои склизковатые сегментированные тельца — у меня всё хорошо. Я, вот, увеличил свою дозу витамина Д до четырёх тысяч единиц, и мне стало легче просыпаться по утрам. Да и жить, когда я знаю, что я не отмою эту грязь с пола ни спиртом, ни хлоркой, в принципе легче. Я не плохой человек — скорее, обычный, не самый хороший, но и не Дэвид Рэй Паркер. Я просто не отрицаю свои стеллажи с непустыми коробками, но и без наших имён. И самое главное — ведь я уже давно всё разложил и привык к несмываемой грязи. Привык к тому, что после твоего ухода я перестал запоминать имена, потому что больше хотелось рот мирамистином прополоскать, что мне хотелось мстить тебе, а это никогда не удавалось, потому что тебе плевать было, что я умею играть в искусственную искренность, а ты был последним, с кем я забывал правила игры. Что мне всё это было нужно гораздо больше, чем тебе. Я привык — и мне уже почти уютно со всем этим складом. Мне больше не надо делать вид, что я такой хороший, чтобы ты протянул ко мне свои пальцы. Выжидать и выбирать день, когда ты соизволишь всё про меня узнать. Я просто беру новую пустую коробку. Ты ведь не сдох. Ты просто меня бросил тем августом. Всего лишь выбрал быть карьеристом, чтобы заполнить свою пустоту и добавить в досье к идеальному образу. Твой отец сделал так же, а ты думал, что тебе это тоже поможет. Я не спас тебя от твоей скуки — и не верю, что может хоть что-то спасти. Ты ведь не планируешь ни в чём признаваться даже себе — так что здесь в выигрыше я. Хотя я мог бы подсказать тебе, где найти ещё пустых коробок. Скажем чуть точнее — ты сдох для меня, и мне было так проще говорить об этом, чтобы не быть уж таким пустым местом в твоей версии нашей истории. Но я любил тебя, и комплект ключей моей любви до сих пор в одной из коробок. Только дело в том, что, если она попросит их обратно, я не верну. И тебе не открою. Я не хочу знать, за что ты мог бы снова заметить меня.