Кто из нас больше мудак, чем ты

я думаю, я думаю, я ничего опять не придумаю. кто-то на балконе повис, кто-то быстро вверх, потом вниз. я пока рисую мосты,

а ты? а ты?

кто ты?

— «кто ты?», градусы

***

Марк — это больно. С безразмерной мягкостью во взгляде и улыбке, пульсирующим теплом вместо крови. Не видеться с ним несколько месяцев опасно, потому что каждый раз тот умудряется становиться все больше — истерически — похожим на брата, и первая пара секунд столкновения их взглядов ощущается как ослепляющая вспышка. — Привет, Дим, — улыбается Марк, проходя в кабинет, и Дима прикрывает глаза, вставая со стула. — Привет, детеныш, — и обнимает его. Господи, ай. Как больно. Марк пользуется его духами. Пользуется уже больше трех лет, один и тот же острый вечерний аромат, тяжесть которого Мотя игнорировал в упор. Духи-травма, запах-флэшбек. Призрак Моти словно обнимает его со спины. — Я с тебя хуею, — качает головой Дима, отстраняясь. — Ты куда растешь-то? — Растишки много ел, — улыбается Марк, пожимая плечами. — Ой, ты даже в курсе, что такое Растишка? — Я девяносто восьмого года, Дим. — Последний вагон. После двухтысячного я уже за людей не воспринимаю. И улыбка у него почти такая же. И темные волосы. Нос с горбинкой и глаза. Простая человеческая зависть к Марку — как и всегда, как и обычно, наизусть. Когда-нибудь Дима станет по-настоящему взрослым и перестанет мечтать, чтобы семья Марковичей его усыновила. Лет в сорок. Может, в пятьдесят шесть. И прекратит по-белому завидовать им просто в том, какие они. Каким был Мотя, каким вырос Марк. Как Марк сумел пережить то, что Мотя — «был». — Как у тебя дела? — улыбается Дима, садясь за стол, и Марк приземляется на соседний стул, раскрывая черный рюкзак и копаясь внутри. — Скоро сессия, так что даже не знаю, — хмыкает, сдувая прядь лезущих в глаза волос. — А то ты не сдашь. Не прибедняйся. — Да я больше волнуюсь, что времени на организацию хватать не будет. Если бы только Мотя знал и видел. Перед глазами проносятся заблеванные квартирники, куда все приходили больше побухать, потому что вряд ли тип, криво играющий «Батарейку» на классической гитаре со струнами из говна и проволоки, мог создать атмосферу настоящего музыкального мероприятия, организацией которых Марк занимается с первого курса универа. Квартирники, похожие на подростковые вписки настолько сильно, что охуели бы подростки, а Мотя все равно Диму на них таскал. Позакатывать глаза с музыки, а не побухать. Спустя больше трех лет все еще можно представить гордость за брата в его глазах-воспоминаниях. — Я все собираюсь прийти, — потирает Дима затылок, — но как-то вечно даты не совпадают. — Ясное дело, — кивает Марк. — Следующий ивент будет двадцать первого апреля, в субботу. Мини-трибьюты Кино, Летова и КиШ-а. Буду только рад, если ты придешь. Можешь затянуть Эдгара. — Ивент, — беззлобно закатывает глаза. — Солидно шо пиздец. — Я все-таки в ИнЯзе учусь, надо же как-то выкобениваться, — и достает из рюкзака листок обратной стороной к Диме, потирая уголок. — Ох, ну показывай, — быстро и на выдохе. Марк поднимает взгляд, улыбается поджатыми губами. Традиция, которой лучше бы не существовало. Дима выделяет целый выходной, потому что заранее не знает, сколько времени понадобится на татуировку, один ли вообще будет сеанс. Марк приносит ему Мотин эскиз — всегда на одних и тех же плотных листах бумаги черной ручкой. Дима рисовал — и рисует — хер пойми что и хер пойми где: хоть на салфетке, хоть в тетрадке, хоть прямо на коже, если совсем ничего под рукой нет, а образ пулей влетает в голову. А у Моти — десятки охренительно дорогих скетчбуков, где ни у одной страницы нет права на ошибку. Даже самые неудачные эскизы ошибкой не назовешь. — Это будет быстро, — улыбается Марк, протягивая ему лист. Кто-то изнутри на паузу ставит сердцебиение. Остаточные осколки тук-тук-тук затихают в висках, и Дима застывает, моргая на рисунок подушечки кошачьей лапы. Лапы Жижи, которую Мотя рисовал с натуры, пока сама Жижа спала, а Дима пять раз за минуту повторял, что он занимается хуйней, лишь бы не садиться на рефераты. — И о нем, и о тебе одновременно, — говорит Марк, тоскливо улыбаясь, и так сложно посмотреть ему в глаза. Большой палец сам оглаживает черные штрихи и точки нарисованной лапки, а Дима до сих пор не может понять, зачем было ее срисовывать, если для таких татуировок существуют специальные трафареты, как для отпечатков детских рук и ступней, заботливо вклеенных родителями в альбомы. Вот зачем. — Дим? — клонит голову Марк, и Дима прикрывает глаза. — Дай мне минуту. Я это… расщепился на атомы сейчас, — усмехается. — Вот здесь, — и указывает пальцем себе в местечко под ямочкой меж ключицами. Дима сглатывает, мягко кивая и поджимая губы. Нижняя начинает дрожать. — Хорошо, — улыбается, прикрывая глаза. И неизбежно вспоминается страшная-страшная картина. Безупречный и безвозвратный раскол вдоль сердечной мышцы. На волосы Марка опускаются снежинки, потому что никто его, только-только шестнадцатилетнего, не заставляет надеть шапку или капюшон. Им — ему и ей — не до снега, шапок или Марка. Она, охрипло крича и стоя перед ямой на коленях, сминает в пальцах тающий грязный снег, смешанный со свежевскопанной землей, а он просто смотрит вдоль укутанных в белый рядов памятников и крестов. А Марк стоит вот так, не двигается — жизнь просвечивает только в клубках пара от его теплого дыхания. Шесть дней назад ему исполнилось шестнадцать. Шесть дней назад раннедекабрьский снег полностью растаял. И шесть дней спустя — безветренный снегопад. Хлопковые крупные снежинки, которых вдруг так и тянет прикрыть собой черный дресс-код похорон. И Диме так хочется подойти, натянуть ему на голову капюшон пуховика. Дима тогда так и не двигается. Зато следующие три года — и всю жизнь наперед — он укутывает тело Марка в тепло Мотиных эскизов, греющее лучше, чем любая зимняя куртка. Гиена и сурикат на плечах. Обвитая вокруг месяца лисица, змея и вереница бабочек на предплечьях. Живая крыса под правой ключицей и ее отражение-скелет под левой, скалящиеся друг другу в морды. И теперь — маленькая кошачья лапка под ключичной ямочкой. Руки дрожат до и после, а в процессе организм концентрируется сам по себе, подрубает автопилот мышечной памяти. Знакомые крысы на груди Марка уже давным-давно зажили, но кажутся выпуклыми даже сквозь черный латекс перчаток. Наверное, дело в том, что каждый Мотин эскиз ощущается живым. И, как и всегда, словить печально-светлый взгляд Марка в отражении зеркала, пока он смотрит на свою новую-старую татуировку. И неосознанно приложить подушечки указательного и среднего пальцев к бабочке на собственной шее. Сохранившихся Мотиных эскизов хватит, чтобы забить оба их тела несколько раз подряд. Он все еще жив, даже если ему навсегда двадцать один.

*

Эдгар Хамицевич: Димоооооооон Эдгар Хамицевич: ебаный план капкан Эдгар Хамицевич: я пиздец какой гений Эдгар Хамицевич: просто мегамайнд Эдгар Хамицевич: ты тут? Эдгар Хамицевич: ало Эдгар Хамицевич: ДИМА Эдгар Хамицевич: ДМИТРИЙ ГОРДОН Эдгар Хамицевич: ДИМА ПЛАН КАПКАН Эдгар Хамицевич: СВЯЗАННЫЙ С ТВОИМ ЧЕЛОМ Эдгар, как и Вильнюс, всегда словно чувствует, где и когда болит. Умудряется навести суету вовремя, когда снова прибило и когда нужно отвлечься, и Дима оживляется, прочитывая поток сообщений и отлипая от мысли, что у Марка на груди теперь есть Жижина лапка, хотя с их сеанса прошло уже три дня. И от мысли, что невозможно оттягивать встречу с отцом вечно. И что нужно как-нибудь заглянуть чуть глубже поверхности самого себя и понять, почему ее вообще так хочется оттянуть, если все вроде как было более-менее нормально. Вы: туть Вы: что Эдгар Хамицевич: ты со своим этим любимкой все еще того самого Эдгар Хамицевич: ??? Эдгар, Вильнюс и — внезапно — Женя. Или Женины зубы на собственном ухе. Вы: не уверен, что того, но наверняка самого) Эдгар Хамицевич: заебумба Эдгар Хамицевич: крч др же да Эдгар Хамицевич: мое Эдгар Хамицевич: (кстати свой подарок жду до конца апреля если чо) Быть другом-татуировщиком у забитого чувака — карт-бланш на никогда-не-думать-над-подарками. Уже четвертый год Дима в качестве презента рисует эскиз, а потом его же и набивает совершенно бесплатно. Удобно аж трындец. Он бы и другие татухи ему бил задаром, но Эдгар, у которого — любимого сыночки-корзиночки — бабла до ебени матери, отказывается сам. Эдгар Хамицевич: я пригласил Славу Эдгар Хамицевич: естесно Эдгар Хамицевич: ну и Лизу Эдгар Хамицевич: как свою любимую администраторшу у вас Эдгар Хамицевич: ехехе Эдгар Хамицевич: и чет ща сидел думал Эдгар Хамицевич: типа нихуя себе Эдгар Хамицевич: и пригласил еще Женю Эдгар Хамицевич: мы с ним не особо знакомы Эдгар Хамицевич: ну типа виделись но не братаны Эдгар Хамицевич: но ВЫ Знакомы Эдгар Хамицевич: плюс Славин брат плюс Лиза Эдгар Хамицевич: ну ты понял Эдгар Хамицевич: план капкан Вы: я не понял, но очень интересно) Эдгар Хамицевич: ебаная еба Эдгар Хамицевич: ну типа ты и он Эдгар Хамицевич: пьяненькие у меня дома Эдгар Хамицевич: уляля хихи хаха тютю Эдгар Хамицевич: не благодари Эдгар Хамицевич: я эта блять как ее Эдгар Хамицевич: Эльвира Гузеева? Вы: лариса) Эдгар Хамицевич: во она да Эдгар Хамицевич: я тебе даю свое др как полигон для охмурения Эдгар Хамицевич: ебитес) Дима улыбается, хмыкает, водя большим пальцем над клавиатурой. Вот тебе и повод — бонусом без ощущения навязчивости. Кидать Жене мемы раза три в день неделю подряд, конечно, весело, но снова столкнуться лицом к лицу — дороже золота. А написать бате освободительное «извини, на выхах занят, днюха у друга» — вообще бесценно.

Ну разве ж это не судьба?

*

Деньгам завидовать очень легко. Особенно в Минске, особенно в не самой хреновенькой школе, где даже в нулевых училось достаточно деток богатеньких папенек, которые слюнявыми пастями злобно щелкали на старую одежду и протертый рюкзак. Зависть рано или поздно задыхается, обращаясь в желание просто зарабатывать — и тратить — много, но в частном двухэтажном доме родителей Эдгара за десять километров от Минска это детское чувство всегда жадно глотает воздух. Ненадолго, несильно, но все равно стыдновато. — Не гладь его слишком сильно, — шутливо морщится Эдгар, когда Дима чешет за ухом их огроменную лощеную овчарку Руди. — Он недавно прокрался в дом и наблевал рядом с моими кроссовками. — Хороший мальчик, — хмыкает, целуя собаку носом в лоб. Руди жадно дышит с высунутым набок языком, истерически виляя хвостом, а Дима оглядывает промерзший апрельский сад с колючими голыми ветками яблонь. Домик из американского фильма, особенно летом, когда мир задыхается от зелени, висит гамак и вкусно пахнет шашлыком из широкой беседки с мангалом. Весь классический огород с помидорами-теплицами-тяпками находится на даче, куда родители Эдгара сейчас уехали, добродушно оставив ему целый дом для празднования двадцать третьего Дня Рождения. И вспоминается, как Мотя беззлобно дразнил того, называя «богатеньким сыночкой». Эдгар никогда не отрицал. Эдгара вообще ничего не ебет. Сыночка плохо понимает бедность и почему шоколадка за три рубля — это пиздец обдиралово, но хуже человеком от этого не становится. — Почему я опять приехал первым? — оборачивается Дима, сидя перед Руди на корточках. — Потому что ты единственный воспитанный, блять, человек, — закатывает глаза, приваливаясь к столбику козырька веранды. — Ну, Олег с Яной, ее подружкой и еще одним челом приедут чуть позже, к восьми. Славик, Лиза и твой ебырь уже вроде в таксе. А больше я никого и не звал. Я вообще в этот раз налегке. Старею… — Ой, как красиво звучит, — лыбится Дима. — Мой ебырь. — Ну а то ж. Какого хуя меня твоя личная жизнь волнует больше, чем своя? — Ты же Гузеева, — вставая на ноги. — Только не Лариса, а Эльвира. У меня имя Лариса с Шапокляк ассоциируется. Эдгар потягивается, стоя в раздолбайской огромной тельняшке, растянутый ворот которой оголяет татуировки на его шее и ключицах, серых шортах и с растрепанными черными волосами. И ведь, чертила, абсолютно гармоничен, аж прибить иногда хочется. Прибить и всю жизнь любить. — Пойдем двадцать первого к Марку, — без определенной интонации говорит Дима, хрустя пальцами. — Музыкальный вечер. — Это вопрос или утверждение? — Неважно, — пожимая плечами. — Пойдем? — Опять плакать, — выдохом. — Пойдем, конечно. А что за оно? — КиШ, Летов, Кино. — Классика Марковичей, — хмыкает, улыбаясь в небо. Дима кивает, и рука сама по себе тянется к месту под ключицей, где за тканью футболки набито «МММ». Маркович Матвей Маркович. Еще ведь более-менее — и так тоскливо вспоминать, как они вдвоем смеялись над Марком за то, что он Маркович Марк Маркович, а тот лишь закатывал глаза и никогда не злился. — А помнишь, — вдруг говорит Эдгар, глядя в закатное небо, — как на мое девятнадцатилетие мы с Мотей нажрались, я наблевал себе же на входной коврик, а он ржал как ебанутый? — Я и не забывал, — смеется. — Я этот коврик и убирал. — Бля, стыдно, — улыбается, сжимая переносицу. — Грустно, скорее. — Да, — выдыхает Эдгар. — Очень. Говорить — вспоминать — о смерти на День Рождения даже спустя три года кажется неправильным, но рядом с Эдгаром, бессовестно улыбчивым всему миру, намного-намного светлее, и они просто стоят, глядя в подтекающее красным апрельское небо, пока за воротами не раздается гул машинного мотора. — О, ебы-уебы приехали, — хлопает в ладоши Эдгар, спрыгивая с крыльца. Руди предупредительно рычит и вскидывает уши, пока тот открывает калитку, а потом разрывается лаем, шугая Лизу и Славу, когда те первыми заходят во двор. Дима автоматически пытается прикинуть, кто же из них приемный, всматриваясь в спокойное миловидное Славино лицо, аккуратными чертами и на фоне заправленных за уши длинных волос отдающее в девчачье. Женя, за которым закрывается калитка, как телохранитель: и по серьезной морде, и по напряженной позе, и по тому, как он прицельно оглядывает двор, пока его взгляд мельком не цепляет Димино лицо. Что две недели назад красивый, что сейчас красивый, всегда красивый. И дохрена загадочный. И снова тяга выпрямить спину. Лай Руди перекрывает их негромкий разговор, когда все четверо подходят к веранде, и Дима только сейчас вспоминает, что действительно пару раз виделся со Славой где-то посреди Эдгаровских зазывов в бары. — Приветик, — бросает он, когда Эдгар отходит, чтобы успокоить Руди. — Привет, — протягивает руку Слава, улыбаясь краешками рта, и Дима пожимает. — Приве-е-е-ет, — тянет Лиза, кутаясь в огромный сиреневый худи и отбивая пятюню. — Хотя мы виделись позавчера. — Да, я совсем не скучал, — подмигивает Дима. — То ли дело по тебе, — глядя Жене в лицо. Господи, назови хоть одну причину, почему ты такой серьезный. И пиздатый. Прям невъебенный в своей черной джинсовке и бордовой футболке под ней, с загеленными в нарочно неряшливой укладке волосами, с этим взглядом-насквозь. Дима прикусывает нижнюю губу, чтобы не слишком широко улыбаться, и почему-то чувствует желание повилять хвостом, которого у него, в отличие от Руди и к сожалению, нет. — Взаимно, — внезапно говорит Женя, и Дима чуть дергается. Вот говнарь. Специально же. — По мне невозможно не скучать, — пожимая плечами. — Да, поэтому с тобой лучше просто не знакомиться. — Твою мать, — выдыхает Лиза в небо, сдувая со лба прядь челки. — Опять. За что? — А, — отрешенно кивает Слава. — Это и есть то, о чем ты говорила? — Господи, — лыбится Дима. — Про нас уже ходят легенды? — Скорее, крипипасты, — поджимает Слава губы. — Я объебалась, когда вас познакомила, — качает головой Лиза, приставляя к своему виску сложенные указательный и средний пальцы. — Вот прям выстрел себе же в башку. С дробовика. — Я объебался, когда родился, — разводит руками Дима. — Так что не кори себя. — А я объебался еще тогда, когда родились родители моих родителей, — подбегает к ним Эдгар. — Так что забейте хуй вообще все. Пойдемте, гости дорогие. Что у вас в пакетах? — Это подарочки тебе, — Лиза треплет его по волосам, и Эдгар моргает. — Ебана. Я же просил ничего не дарить, люди, ну вы чего? — Ты вообще в курсе, сколько мне бонусов к зп-шке капает за твои хорошие отзывы? Ты мой любимый посетитель, так что не выпендривайся. Там от души всякие прикольные штуки. Если не понравится, передаришь Диме. — Заебись, — кивает Дима. — Спасибо, — хмыкает Эдгар. — Пойдемте. Тепло дома кусает подмороженные щеки, и Дима, снимая куртку, краем глаза следит за Женей, оглядывающим широкую гостиную первого этажа, где посередине стоит стол со всякой хренью из доставки. Попытки не вспоминать укус в собственное ухо отнимают очень много ресурсов, особенно когда эта кусачая собака стоит в одном метре. — У тебя нет желания поднять мне настроение? — обращается к нему Дима, когда Лиза, Слава и Эдгар проходят в гостиную. — Послать тебя нахуй? — вздергивает бровь Женя. — Это на десерт. А на первое ты можешь сказать, что оказался здесь потому, что знал, что здесь буду я, и хотел со мной снова увидеться. — Так и есть, — без промедлений, абсолютно невозмутимо, и Дима снова дергается. Пиздец, что за козыри пошли? — Как легко тебя смутить, — хмыкает Женя, цепляя шлевку джинсовки за крючок вешалки. — Между смутиться и чутка подохуеть разница большая. — Да, — кивает. — И тебя очень легко смутить, — и проходит мимо. Какой же ты мудак, думает Дима, тянясь следом. Мудила абсолютная. Настолько, что физически невозможно на него не поглядывать, пытаясь вычленить хоть какую-то необычную эмоцию из однотипного выражения лица, пока они все выпивают по первому коктейлю, пока приезжают еще четверо ребят, пока разговоры становятся шумными, а воздух в гостиной — разгоряченным и плотным. Славика подкинули. Совершенно точно. Взгляды у него мягкие, лицо сверхдружелюбное. Подколы беззлобные, ноль недовольных ноток в голосе. Мальчик-зайчик, не дашь больше семнадцати, особенно если не в курсе, что ему двадцать два, а на фоне громкой Лизы, энергетикой отлично сливающейся с Эдгаром, так вообще конфета. А потом случается третий коктейль, и все сватовство Эдгара идет по пизде. Капля алкоголя в его организме — и Дима превращается в плюшевую игрушку. Вечно закинутая на плечо рука во время разговоров, голова на груди, смех в шею. Периодически, как по методичке, потрогать за щеки, и от всей этой череды прикосновений, во-первых, не сбежишь, а во-вторых, сбегать не хочется. Эдгар всегда такой — заводская прошивка. Грустно только вспоминать, как однажды во время их посиделок у него в квартире Мотя, отведя Диму на балкон, провел лекцию о том, что тот имеет право не позволять к себе прикасаться, если не хочется. Диме и хотелось, и хочется. А на тактильность Эдгара в целом просто наплевать. — Да вы все ебанулись, — выдыхает Эдгар, сидящий рядом с Димой на пододвинутом к столу кожаном диване. — Все вот эти вот ваши исследования проводились на фокус-группах, которые ложились спать до двенадцати. Типа, всю жизнь так жили. Естественно, им, блять, было не ок, когда их заставляли ложиться в три ночи, поэтому и резы у них говно были. — В жизни не поверю, что ты изучал условия этого эксперимента, — качает головой Лиза. — Он прав, вы все ебанулись, — улыбается Дима. — Тебе просто норм ложиться в пять и спать по три часа, — отмахивается она. — Не по три, а по четыре. — Я уже потерял нить спора, кстати, — отрешенно бросает Слава. — Мы спорили о жаворонках, — говорит Лиза. — А-а-а. А я думал, о совах. Редко, но метко. Дима давится вискиколой, когда смеется, и машинально переводит взгляд на сидящего за стулом напротив Женю, чтобы понять, способен ли этот человек испытывать чувство веселья. Не очень. Или вообще нет. Человек ли он вообще. Даже улыбаться, кажется, не умеет — лишь поджатые губы, дергающиеся вниз уголки рта. Перевернутая улыбка-хмыканье. Никогда с зубами, никогда широко. Мозг вспоминает шрам под шеей, автоматом подкидывает сотню-другую трагичных историй, которые могли бы объяснить и его, и эмоциональную ограниченность. Помочь определить, вызвано ли отсутствие улыбки нежеланием или боязнью улыбаться. Человек-головоломка. Загадочный аж до дрожи в коленках. Ебать какой крепкий орешек. От коктейлей подгорают щеки, и в какой-то момент Женя, притрагиваясь к Лизиному плечу, чтобы привлечь внимание, выходит покурить. И вроде как лениво вставать. Вроде как вообще нахер сегодня подниматься с этого широкого дивана, когда уже и объелся, и подвыпил, но тянет. Эта тяга почти животная. За ним, благо, никто не увязывается, когда Дима выскальзывает из-за стола и окунается в темноту прихожей, забивая болт на куртку, потому что сильные котята холодов не боятся. А потом, выходя за дверь, жалеет, потому что апрельский холод стреляет без промаха. На Женю, стоящего у стены, сверху бьет желтый свет ламп веранды, а снизу — синева экрана телефона, и от схлестывания цветов и уличной тьмы черты его лица подмыливаются. Размягчаются и не твердеют даже тогда, когда тот, замечая Диму, вскидывает взгляд. Удивительная картина. Почти как нормальный человек. — Кто посмел? — спрашивает Дима, приваливаясь к стене. — Что? — Кто посмел нассать тебе в кофе с самого утра? — вздергивая бровь и скрещивая руки на груди. — Иначе я не могу предположить, зачем тебе еще такое сложное и недовольное выражение лица, особенно во время праздника. Женя тяжело вдыхает, явно сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. Челюсти его чуть сжимаются — и даже жаль, что на этот раз не на хрящике Диминого уха. У одиннадцати по десятибалльной непредсказуемости послевкусие тягучее и на уровне желудочного жжения. — Это мое обычное выражение, — отмахивается Женя, и в темноте рядом с его лицом вспыхивает синий огонек, бросая под глаза тени. Даже во время секса? — Еб же ж, — фыркает Дима, всматриваясь в электронную сигарету в его руках. — Какой-то у меня сейчас слом канона из-за этой дудки произошел. — Хоть немного менее вредно, чем обычные сигареты, — выпуская облако пара в воздух. — Не хочется сдохнуть совсем рано. — Не сходится. Раньше ты говорил, что смех продлевает жизнь, поэтому не смеешься, а теперь, оказывается, куришь… а, ой, извиняюсь, паришь, чтобы не помереть раньше времени. Ты сам не определился? Косой взгляд Жени из-под прикрытых глаз мажет в районе скул, скользит вниз по шее, и Дима сглатывает наполняющую рот слюну. Дело не просто в том, насколько у дяди Жени красивое лицо. Или тело, или руки, или вообще. Просто есть в нем что-то. Энергетика, аура. Головоломка. — Даже напрягает, насколько ты запоминаешь все, что я говорю, — хмыкает Женя. — У меня просто очень хорошая память на тех, кто мне нравится. На тоненьком. Вот прям хрустит от малейшего прикосновения. Почему-то кажется, что Женя — из тех придурков, которые в ебало дадут скорее за «ты мне нравишься», чем за попытку залезть рукой в штаны и потрогать жопу. А еще вроде как не хочется подкармливать его наверняка непомерное эго, но Дима не привык врать. — Да? — вздергивает бровь Женя, уводя взгляд. — А Эдгар знает, что я тебе нравлюсь? — Ась? — хмурясь напополам с улыбкой. — Перефразирую. А Эдгар знает, что ты на работе лижешь спины другим мужикам? Ебануться-обосраться, отстраненно думает Дима, пытаясь сформулировать в башке более-менее вменяемый ответ на этот абсолютно неадекватный вопрос. Две случайности — уже почти система. Уже третий раз красивому дяде Жене удается вынести его в мини-астрал. На работе, спины, другие мужики. Другие мужики? Эдгар? — Ну, я перефразировать не буду, — чуть отряхивает голову Дима. — Ась? — Ты издеваешься? — Да, — скалясь. — Не, я правда немножко не того. — Так он знает? Или мне стоит его просветить? И у Димы в башке внутренний голос сначала многозначительно тянет: а-а-а. А потом плюс «ха», еще одно «ха», еще три-четыре «ха» — и приходится изо всех сил напрячься, чтобы не заржать в голос, когда, хоть и с опозданием, все-таки доходит, причем тут Эдгар к другим мужикам, к спинам которых прикасался Димин язык. — А, ой, — выдыхает Дима, чувствуя, как от сдерживаемого смеха потряхивает плечи. — Вот в какую сторону ты думаешь. — А что, неправ? — чуть клоня голову и снова глядя искоса. Какой ебаный угар. Еще бы понять, что к чему. Дима все время, с самого детства, считал, что умеет хорошо читать людей, пока в его жизни не появился Мотя, от которого невозможно было скрыть ничего и никогда. Да и незачем. И именно рядом с Мотей дошло, насколько часто хромают его трактовки ситуаций. Моти нет — и сравнивать себя больше не с кем. А трактовки все еще могут пойти по жопе. Хотя в случае с Женей, кажется, обосрался бы даже Мотя, потому что по его лицу хрен разберешь хоть что-нибудь. Вообще. Ноль плюс ноль. Или ревность, или чувство обманутости. Или раздражение, или пошел-ты-нахуй. Единственный способ узнать — подлить масла. В этом Диме проигрывает не только Мотя, а весь ебаный мир. — Нет, ну в целом, — как бы безучастно пожимает плечами Дима. — Так-то Эдя, конечно, мой типаж. Темные волосы, карие глаза, много татуировок. Весь такой веселый, улыбчивый, говорливый… Ха, даже смешно, насколько Эдгар с Женей противоположны. Неудивительно, что Женя так подумал. Так думает каждый, кто не знает, что если бы не было терпеливого и всегда-не-против Димы, то Эдгар со своей шизанутой тактильностью, которая раскрывает пасть примерно на третьем коктейле или второй рюмке, доебался бы до него самого. Или нее. Или кота, собаки, крысы. Бабочки, паука или вообще неважно, до кого доебаться, лишь бы потрогать. Если на тусе, где есть Эдгар, присутствует Дима, то все вокруг облегченно выдыхают. Дима не против, чтобы его бесконечно трогали. Хоть за щеки, хоть за шею, хоть за жопу, для своих — олл-инклюзив. Все детство ведь хотелось почувствовать хоть какое-то чужое тепло, глупо отказываться, когда его дают бесплатно. — Типаж? — хмыкает Женя, чуть дергая верхней губой. — У тебя есть типаж? — У меня их два, — улыбается Дима. — Снова же, первый: темные волосы, карие глаза, татуировки, веселый-радостный и пиздит без остановки. А второй: русый, голубые глаза, ноль татуировок, хотя одна еще пойдет, возмутительно недовольное лицо и чтобы надо было отпиздить, чтобы распизделся, так сказать. — И как они уживаются? — вздергивая бровь. — Как при биполярке. Первый — при мании, второй — при депрессии. Эх, Моть, вот даже сейчас тебя охренеть как не хватает. То, что Женя недоволен, понятно. Базированно. Но хочется понять причину. Расшифровать этот один из миллиона оттенков его недовольства. — Удобно, — сухо бросает Женя, снова затягиваясь электронкой. — Ну ды. — Так мне стоит предупредить твой типаж-один? Хоть бы ревность. Вот бы ревность. Бля, как круто, если ревность. Не то чтобы для нее у Жени есть хоть какие-нибудь вменяемые причины, но за помечтать по шее не лупят. Ну, если мечтать не при родителях, конечно. — Ну, коль совесть так грызет, то дерзай, родной, — подмигивает Дима. — Только не забудь меня позвать. Я вот жить долго хочу, поэтому очень и очень люблю смеяться, — и, салютуя от виска, уходит обратно в дом. Приваливается спиной к стене, когда закрывается задняя дверь, и прикусывает нижнюю губу, чтобы не заржать, а то даже сквозь кирпич будет слышно. Если вдруг Женя действительно шизанется и пойдет затирать Эдгару, что Дима ему «изменяет», то подкалывать тот будет до конца жизни, но за этот цирк не грех и заплатить денежку. Но Женя не говорит. Возвращается в зал спустя минут пять, когда они — Эдгар, Лиза, Слава и Дима — сидят на одном широком кожаном диване, а напротив за по креслам и стульям растекаются Олег, Яна, Катя и Кирилл. Лиза пытается доказать Славе, что невозможно отрицать наличие инопланетян, а Дима, пригретый отоплением и пивом, борется с желанием отрубиться. В итоге желание это побеждает Женя, нихрена не делая, просто существуя и садясь напротив. На его лице приятно залипать, а Дима себе в чем-то приятном и, главное, безвредном отказывать не привык. Отрубиться уже не хочется, но взгляд все равно сонно скользит по линии его челюсти и движению кадыка, когда тот отпивает свою вискиколу. Да, это точно энергетика. Аура-хуяура. Притяжение на уровне чистой биологии, по которой у него в школе была снисходительная семерка. Или второй пубертат. Или недотрах. Но приятнее думать, что аура, даже если хуяура. — Ты еще скажи, что ты в гороскопы веришь, — беззлобно закатывает глаза Слава. — А ты кто по гороскопу? — щурится на него Лиза. — Стрелец. — Ладно, я про них нихрена не знаю. Я вот настолько верю в гороскопы, чтобы сказать, что все скорпионы — говноеды, потому что в моей жизни все говноеды были скорпионами. — Бля, ну пиздец, ну спасибо, — буркает Олег, и та смеется. — А про раков что скажешь? — лениво клонит голову Дима. — А хер вас знает, — фыркает Лиза, облизывая пальцы после чипсов. — Ты единственный рак в моей жизни. — А про овнов? — и Эдгар вскидывает брови. — Гитлер был овном, — улыбается Дима. — И Тарантино, — кивает Слава. — Да не ебу я ничего про вас, чего вы пристали? — и Лиза недовольно отмахивается. — Я ж говорю, только в скорпионах уверена. А ты, Славик, по-моему, слишком много знаменитых овнов знаешь для того, кто не верит в гороскопы. — По-моему, водолеи самые ебанутые, — тянет Яна, накручивая на палец прядь волос Олега. — Согласен, — кивает Женя, и Дима усмехается в ответ. — И кто ж у тебя водолей? — Я сам водолей, — невозмутимо глядя в глаза. — А. Водолей, значит. Диме даже жаль, что он не шарит в гороскопах. Сейчас бы прикинул совместимость. Там или ноль, или сотка, середины быть не должно — в ней слишком скучно и совсем нечего делать. — Э-э, нахуй идите, — шутливо хмурится Эдгар. — У меня мама водолей. И Руди тоже. — Ты сравнил маму с собакой? — клонит голову Слава. — Это чисто чтобы можно было называть себя сукиным сыном, — скалится и тут же бьет сам себя по губам. — Мам, прости. Бэд джоук. Бля, я надеюсь, что в доме нет камер, а то дед меня потом с ружья застрелит за это. — У вас есть ружье? — спрашивает Женя. Дима ничего не может сделать с мимолетной картиной, где Женя облизывает дуло пистолета. Она проносится вспышкой, но сквозь всю голову — и дергает на уровне низа живота. Вот и приплыли, блять. Приходится пробежать взглядом по всем лицам, чтобы, как в детстве, определить, умеет ли кто-нибудь из присутствующих читать мысли. — Ну, пневматика, — отвечает Эдгар. — А что? — Ничего, я просто раньше много интересовался оружием в целом. Секси. Блять. — У нас она чисто по банкам поебашить. Вон там, в котельной, — указывая на дверь в углу гостиной. — Можешь глянуть. Женя хмыкает, вставая со своего стула и шагая в сторону котельной. Твою мать, если он сейчас вынесет пневматику, в Диме точно проснутся кинки и фетиши, о которых он за все почти-двадцать-шесть лет и не догадывался. Хотя дело, наверное, не в пистолетах, ружьях или винтовках, а в самом Жене. Жесть. — Еб твою мать, а в чем она? — глухим голосом из-за двери. — А в чем она? — дергается Эдгар, оборачиваясь через плечо. Женя выходит из котельной, приподнимая к груди вымазанную во что-то черное, словно на его руке по швам разошлась на лоскуты латексная перчатка, ладонь, и Эдгар удивленно моргает. — А хуй его знает, — выдыхает. — Там дед у нас ебанистику всякую делает. — Надеюсь, это Веном, — хмыкает Лиза. — Хотя ты и без него как яд. — Машинное масло, скорее всего, — говорит Олег. — А где тут ванная? — и Женя косится на измазанную ладонь. Вот он, звездный час. — Есть две: на втором и… — начинает Эдгар, но Дима оказывается быстрее. — Пойдем, я проведу, — моментально бросает он, вставая на ноги. Недовольство Жениного лица не измеряется ни одним доступным человечеству способом, как и ширина его собственной скотской улыбки, а Лиза смеется: — Вернется только один. Кто-нибудь кого-нибудь утопит. И, когда они вдвоем уже идут к лестнице на второй этаж, Дима ловит многозначительный довольный взгляд Эдгара, который спустя пару часов наконец-то вспомнил, что пригласил Женю не просто так. Извилистая лестница, темнота второго этажа. Путь в ванную наощупь. Щелчок выключателя — и Дима бесстыдно заходит вслед за Женей, закрывая дверь. Тот ловит его взгляд в отражении широкого зеркала, подходя к раковине и включая воду. Черная нефтяная муть воды, рикошетящая от ладоней, брызгает на белый акрил. — Ты меня типа сторожишь? — спрашивает Женя, скребя пальцами по грязи на руке. — Да, вдруг правда Веном. — Это было бы хорошее завершение вечера. — Чтобы ты нас всех убил? — Только тебя. Тоже секси. Ну еб твою мать. — Ну что, кстати, ты убедился, что никого просвещать не надо? Или просто передумал? — улыбается Дима ему в спину, приваливаясь боком к стенке, и им обоим просто (не) везет, что ванная такая широкая. Было бы круто оказаться запертым с Женей в шкафу метр на метр. Чтобы темно, и тесно, и в упор. Это у тебя ствол в кармане или ты просто так рад меня видеть, все дела. — Не то чтобы меня это на самом деле сильно ебало, — изо всех сил мыля руки, отвечает Женя. — Забыл проявить профессионализм, кстати, — прикусывая нижнюю губу. — Не спросил, как твоя татуировка заживает. Вдруг слезла уже вместе с кожей, а ты и не заметил, на спине все-таки, неудобно смотреть. Женя тяжело выдыхает, выключая воду. Упирается уже чистыми ладонями в бортики раковины, сжимает словно перед рывком, а Дима задумывается, что если тот все-таки сейчас психанет и решить его ударить, то в рот он ебал эти широкие ванные комнаты, где так много места для маневра. Но Женя снова почему-то не психует и не бьет. Или психует, но в другую сторону. Дима уже окончательно заебывается пытаться его понять, когда тот внезапно и абсолютно молча поддевает ворот своей футболки все еще мокрыми руками. Тянет вверх, снимает, оголяя спину, где над лопаткой черная паукобабочка уже покрылась пигментированной черной коркой и вовсю облезает. И смотрит в зеркало — в охуевшее отражение Диминого лица. — Ну, прояви тогда свой профессионализм, — говорит, щуря глаза и снова упираясь ладонями по обе стороны раковины. Ебаный твой рот, думает Дима, цепляя взглядом его крепкую красивую спину. Это правда жесть. Просто полная жопа. Дима так гордился своим статусом самого бесстыдного придурка, который способен смутить всех, везде и сразу, а тут отрезвляющей пощечиной долбаный Женя, от внешнего недовольства которого не ждешь ничего бесстыдного, и все идет по пизде. Но бесстыдный придурок, теряющий приставку «самый», бесстыдным придурком быть не перестает, поэтому Дима отлипает от стены, улыбается ему в зеркало, не отрывая взгляда от отражения его глаз и делая пару шагов вперед. Пальцы вслепую прикасаются к острию выступающей лопатки, подушечка указательного очерчивает ломаную линию. Гляделки через зеркало — новый уровень игры. — Смазываешь? — улыбается Дима, прилагая все усилия, чтобы продолжать смотреть ему в отражение глаз, а не перевести взгляд на спину. — Да, — спокойно говорит Женя. — Той мазью, что была указана в инструкции. — Люблю ответственных мужчин, — кладя ладонь плашмя под лопаткой. В его парадигме мира есть два принципиально разных типа людей: тот, кто жадно ищет тепло в чужих касаниях, в конце концов переставая его ощущать, и тот, кто от этого тепла постоянно бежит, в итоге каждый раз обжигаясь. Эдгар может трогать Диму где захочет — он умеет абстрагироваться, разделять реакции. Невозможно представить, чтобы тот так трогал Женю. Тело умнее, чем человек. Красноречивее и с большим словарным запасом. Сожмет глотку и запустит боль в челюсти, если постоянная тревога все никак не проходит. Ударит себя же в голову, врубит на полную мощность мышечные зажимы, если напряжение не спадает. Рано или поздно пробьет слезные каналы, даже если изо всех сил пытаться не плакать. И участит сердцебиение от простого, но приятного прикосновения ладони к спине. — Мне кажется, тебе любые нравятся, — говорит Женя, и голос его на тон ниже обычного. Красиво. Дима, краем мозга пытаясь вспомнить, закрыл ли он дверь, а то вдруг случайно зашедшая Лиза схватит инфаркт, ведет ладонью вбок — невесомо и мягко, отпечатками пальцев по реберным линиям, и Жене, конечно, респект за сдерживание, но не от всего сердца. Не слишком профессионально: и дыхание тяжелее, и грудина вздымается неравномерно. Дима бы обратил внимание на то, как пульсирует в висках собственное сердце, если бы мог отлипнуть от Жениного лица в отражении зеркала. И пальцы тоже не отлипают. И давят, давят сильнее, чуть впиваясь ногтями и оставляя четыре розовеющие полосы вдоль его ребер. Женя прикрывает глаза, и его ресницы подрагивают. Еб твою мать. Собственная ладонь на чужом торсе, напряжение мышц под пальцами. Рот опасно наполняется слюной. — Ты такого низкого мнения обо мне, аж обидно, — улыбается Дима, прощупывая его пресс. Стоило бы задуматься, какого хрена происходит. Разложить ситуацию — бывший Лизы, ванная Эдгара, татуировка на спине и царапины на ребрах — на кирпичики, намешать цемент и собрать домик-будку заново с каким-нибудь более адекватным фундаментом. Но прикасаться к его телу приятнее, чем думать. Вообще что угодно в мире приятнее, чем думать. Как там: дают — бери, бьют — беги. Не бьют, так что нехуй рыпаться. Хотя, возможно, лучше бы отпиздили, потому что Женя вдруг выпрямляет корпус, сжимает его запястье. Снова выкручивает финт-сальто-кульбит, когда тянет за руку так, чтобы Димин корпус в упор столкнулся с его спиной. Прижимает запястье к раковине. И откидывает голову Диме на плечо. Пиздец какой. У подскочившего к глотке сердца не самый приятный привкус. Горьковатый какой-то, вязкий. Дима сжимает зубы, чувствуя всем телом отравляющее тепло его обнаженной спины, а запястьем — цепкое сжатие пальцев, и смотрит в зеркало. Легче было бы посмотреть порно. Прям БДСМ, с кляпами и по жести. Потому что желудок спазмом сжимается от этого отражения: натягивающий кожу острый кадык, запрокинутая на собственное плечо голова. Выбеленный временем шрам почти серебряной цепочкой под шеей. Приоткрытый рот, прикрытые глаза. В упор. Близко. И теперь приходится играть в гляделки с его вздымающейся от тяжелого дыхания грудиной. Ебаный. Блять. П-и-з-д-е-ц. Нет, у меня нет ствола в кармане. Мы в Беларуси, тут запрещено свободное ношение оружия, дурачок, что ли? Я просто очень — очень-очень-очень — рад тебя видеть. — А какого мне о тебе быть, блять, мнения? — хрипло говорит Женя, чуть поворачивая голову к его лицу. — Ты прямо сейчас зажимаешь в ванной мужика, которого видишь третий раз в жизни. Его дыхание язычком пламени щекочет срез собственной челюсти. — Ой, родной, — на автомате улыбается Дима. — Я могу парировать это сотней убедительных аргументов. — Ну давай, — горячим выдохом. Блять. — Дам, — стараясь не сглотнуть, хмыкает Дима. — Почему бы и не дать. — Давай. Я бесстыдный придурок, ты мудак обыкновенный. Играть так играть. — Во-первых, мне уже слишком много годиков, чтобы полгода добиваться от тебя смайлика с сердечком в ВК. Во-вторых, все еще можно мне на лицо, приглашаю. В-третьих, кто еще кого зажимает. В-четвертых, даже если зажимаю я, то этот мужик не против. В-пятых, это была любовь с первого взгляда. В-шестых, бог любит троицу. В-седьмых, не ври, что тебе невесело, даже если ты не планируешь жить дольше двадцати семи. В-восьмых, это тогда было, блять, больно. — Что было боль… Его голос тонет в шипении сквозь резко сжавшиеся челюсти, когда Дима, поворачивая голову аж до хруста в шейных позвонках, кусает за ушной хрящик. Так же болезненно, мокро и горячо, как и в студии, и изгиб его уха идеально ложится под собственные резцы, словно снятый с лекала. Кусать его — охренеть как приятно. Да даже несильный удар собственного позвоночника в полотенцесушитель — вполне себе неплохо, просто немного печет даже сквозь футболку. Гляделки через зеркало — это, конечно, круто, но куда лучше, когда его лицо так-так-так близко к собственному. Гляделки в целом — это, конечно, круто, но чужие пальцы на горле выигрывают всухую. Хоть бы Лиза реально не зашла. Женя несильно, но сжимает его горло, припечатывая спиной к изгибу батареи, и позвоночник Димы выгибается сам по себе, магнитясь к его голому торсу. Дыхание как автоматная очередь, спазмы по органам, пульсация сердца оглушительнее ядерного взрыва. И его мутный тяжелый взгляд. — Не советую меня душить, — хрипло и с улыбкой выдыхает Дима. — Могу кончить. Левое ухо Жени покрасневшее после укуса, румянец пятнами — хоть как в тесте Роршаха разглядывай — лежит на шее, а лицо все такое же недовольно-суровое даже несмотря на подтекающие за границы радужки зрачки. — Нет, — говорит Женя, чуть качая головой. — Для этого нужно полгода добиваться от меня сердечка в ВК, — и, напоследок сжимая пальцы чуть сильнее, отпускает его горло и отходит обратно к раковине. Вот скотина, думает Дима, машинально потирая шею. Женя определенно доволен даже сквозь свое безразлично-хмурое лицо. Видно по языку тела, плавным движениям, пока он надевает футболку, которая ему, конечно, идет, но без которой намного лучше. Вот тебе и блядский профессионализм — хрен пойми, что там в итоге с татуировкой. — Ля, какая цаца, — хмыкает Дима, стараясь дышать медленнее, чтобы успокоить долбящее сердце. — Завела и не дала. — Высокие стандарты, — бесстрастно пожимает плечами, поправляя волосы. — Ты под них все еще не подходишь. — Да? — клоня голову. — А твой стояк в курсе твоих стандартов? Им обоим просто повезло оказаться сейчас в этой ванной в черных и не облегающих джинсах из плотного денима. Не так уж и видно. Как чувствовали. — Я уже заметил, что он тебя крайне интересует, спасибо, — бросает Женя, включая воду, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. — Это, конечно, не сердечко в ВК, но приятно. — Без второго нет первого. — Выходить из ванной со стояком даже как-то по-детски, не думаешь? — Поприседай, — закатывает глаза, отрывая кусок бумажного полотенца, чтобы вытереть лицо. — Подросткам помогает. Не, ну раз так просит. И за взгляд Жени, когда Дима действительно без лишних слов начинает приседать, можно заплатить любые бабки. Просто бесценное сочетание недовольства, пришибленности и да-ты-блять-издеваешься. Что-то напоминает. — Господи, я понял, — смеется Дима, сцепив руки в замок у груди и продолжая кривовато приседать. — Ты похож на того чувака-троллфейса с недовольным лицом. Понял, о каком я? Или люди в двадцать четыре уже не помнят классических мемов? — Нет, правда, кто тебя растил? — качает головой. — Волки, — улыбаясь во все зубы и наконец вставая на ноги. — Помогло, кстати. — Не благодари, — и, выкидывая бумажку в мусорку, делает шаг к двери. Лампочка загорается, лопается. Осколки саднят в глотке. — Стой, — говорит Дима ему в спину. Женя оборачивается, вопросительно вздергивая бровь, и Дима даже немного завидует, как быстро тому удалось очухаться, потому что собственные щеки горят так, словно ему в лицо плеснули кипятком. Возможно, дело во внеурочных приседаниях, но, скорее всего, в том, что долбаный красивый дядя Женя только что прижал его к стенке, схватив за горло, и это ощущалось как в самом влажном сне, после которого весь день ходишь и дергаешься. — Один мой друг занимается организацией музыкальных мероприятий, — скрещивая руки на груди, говорит Дима. — В барах и клубах. Независимые музыканты, пиво, все дела. Следующее мероприятие будет двадцать первого, суббота. — И? — Зову на свидание, — улыбается. — Ну как. Мы идем с Эдгаром, поэтому почему бы не позвать тебя и Лизку. Предлагаю взять Славика, потому что два брата лучше, чем один. Так сказать, узнаем друг друга получше, может, даже сердечко заслужу. Хуже всего только то, что его действительно хочется узнать получше. Узнать, откуда шрам, как их родители смогли воспитать таких разных сыновей, почему все-таки расстались с Лизой и что там в саунд-дизайне, если не до-ре-ми-фа-со-ля-си. Чтобы он говорил хоть немного больше, чем нихрена. Вот где бездна, голодная пасть ямы. Там, где хочется слушать. — Мне твоего плейлиста хватило в машине, — беззлобно морщится Женя. — КиШ, Летов и Кино. Никакого Кровостока. Женя хмуро петляет взглядом по его лицу, и видно, что он согласен. Или хотя бы не против. Или подумает, чтобы в итоге согласиться. И, наверное, чувство от этого примерно такое же, как когда старшеклассница соглашается пойти с тобой-пиздюком на школьную дискотеку, хоть Дима и не знает, каково это. — Сердечко не заслужишь, но я подумаю, — говорит Женя, на этот раз действительно скрываясь за дверью. Уже заслужил, думает Дима, оставаясь в ванной один. Позвоночник снова впивается в горячие изгибы полотенцесушителя, и он откидывает голову, хрустит шеей. Улыбается — и даже не надо смотреть в зеркало, чтобы понять, как горят собственные щеки и уши. И внутренности. Из них двоих всегда много думал Мотя. И об открытии своей студии, и о технике рисовки, и о причинах популярности того или иного стиля. О жизни, смысле учебы в университете, брате, семье и, наверное, самом Диме, раз всегда замечал любые изменения. Моти нет — сравнивать себя не с кем, и Дима с чистой совестью выбирает не думать и не разбирать ситуацию на кирпичики. Если конструкцию не сдувает ветром — значит, пусть будет. Пусть ждет особенно сильного порыва. Решать проблемы куда удобнее по мере их поступления, а сейчас самая главная проблема в том, что у него все еще нет сердечка от Жени. Хоть в ВК, хоть из грудины.