Влюбить демона

Юнги слегка опускает подбородок, скрещивая руки на груди и пряча под ресницами внимательный, нечитаемый взгляд тёмных глаз. Ему нравится находиться в тени, слегка в стороне, чтобы иметь наилучшую возможность для наблюдения. Он медленно смеживает веки. Сейчас, когда их не снимают сотни камер, которыми обычно усеяна любая съемочная площадка, машина стаффа и бог знает что ещё, он может смотреть неотрывно, не особо скрываясь и не прячась. Юнги переплетает пальцы обеих рук и расслабленно кладёт на них подбородок. — Чон Чонгук! — Чимин хватает ртом воздух и надувает щеки очаровательным маленьким жестом — он всегда делает так, когда злится или возмущается. Взгляд Юнги загипнотизировано скользит по восхитительному изгибу капризно изогнувшихся пухлых губ. Плюшевые, розовые и гладкие, они растягиваются, обнажая жемчужные зубы. — Сколько можно повторять, перестань брать мой шампунь! А если берешь, то хотя бы не оставляй пустую бутылку! Ну кто так делает?! — Ты так делаешь, — Чонгук огрызается, скрестив крепкие руки на груди. В последнее время золотой макне повзрослел, поднабрав в массе и в росте, и от того уже откровенно возвышался над Чимином. — Каждый раз, когда допиваешь моё банановое молоко и оставляешь пустую бутылку в холодильнике. Считай, что это санкции! — Я вообще не пью банановое молоко! Если кто-то так и делает, то точно не я! — Чимин взрывается, сжимая пальцы в кулаки и гневно сверкая глазами. Его высокий голос раздраженно звенит, и на мгновение Юнги прикрывает глаза, вслушиваясь в перекатывающиеся сладкие нотки. Заслушавшись, он почти пропускает кульминацию бессмысленного спора: — Чонгук! А ну вернись! — Я совершенно не в настроении скандалить с тобой с утра, Чимин-хён, — Чонгук отмахивается от Чимина практически небрежно, махнув рукой, и скрывается где-то в глубине общежития. — Хочешь решить проблему со своим шампунем — разберись с моим молочком, кто бы там его ни пил. — Этот… этот… — Чимин абсолютно разгневанно хватает ртом воздух, глядя на захлопнувшуюся за спиной Чонгука дверь широко распахнутыми глазами. Юнги ничего не может поделать с тем, о чем думает, когда слышит эти судорожные вздохи. — Этот невыносимый засранец! Ты видел это, хён? Он резко поворачивается на сидящего за столом Юнги в очевидных поисках поддержки, и на мгновение Мин не может не залюбоваться. Лицо Чимина без макияжа, с его мягкими, гневно раскрасневшимися щеками и слегка припухшими после сна глазами, напоминающими полумесяцы, вызывает внутри него что-то дикое. Неправильное. Обычно Юнги хорошо контролирует свою природу, темную, демоническую часть, но светлый Пак Чимин слишком настойчиво испытывает его терпение. Потеряв несколько секунд, Юнги моргает и хрипло тянет, расплетая пальцы: — Никакого уважения к хёну, ха? — Никакого, — Чимин резко выдыхает, запуская ладонь в растрепанные светлые волосы, и садится за стол напротив Юнги. Он барабанит пальцами по столу, когда возмущено добавляет: — Ну скажи, хён, разве я не прав? — Хочешь, чтобы хён разобрался с этим? — Юнги склоняет голову к плечу коротким жестом. Конечно, он не будет вести себя с Чонгуком слишком грубо, но… Его дикая природа ворочается внутри, когда он смотрит на такого Чимина. — Д-да ладно, — Чимин кажется неожиданно смущенным. Он опускает взгляд, почти сразу же теряя весь запал, и уловимо смягчается. Юнги смотрит, как мягко приоткрываются его пухлые губы, роняя усталый вздох: — Я справлюсь с этим сам. Только… можно мне взять твой шампунь, хён? Не хочу идти на свидание с грязной головой. На мгновение Юнги кажется, что его уши закладывает от оглушительного белого шума. Пак Чимин. Пак Чимин, с его мягкими теплыми щеками, пухлыми губами и внимательным блестящим взглядом, с его маленькими горячими пальцами и роскошными бёдрами. Он глотает клокочущее в груди низкое рычание, когда спрашивает хриплым голосом: — Конечно. Хочешь развеяться? — Да, я уже давно не ходил на свидания, — Чимин прикрывает рот ладонью, когда роняет мягкий, кажущийся плюшевым смешок. Обычно ласкающий уши, сейчас он отпечатывается на Юнги раскаленным металлом. — Помнишь нашу новую корди-нуну? Я пригласил её сегодня сходить в ресторан, хотя не думаю, что у нас получится что-то серьёзное. — Кто знает, — Юнги заставляет себя ухмыльнуться и откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. Пак Чимин. Пак Чимин. Пак Чимин. Корди-нуна? Он может уволить её, ведь правда? Он может себе это позволить. Это лучше, чем если он просто убьет её. Юнги медленно моргает, цепляясь за слегка смущенную улыбку Чимина. Он не должен её трогать, верно. Он убьет её, если увидит. Юнги тепло щурит глаза: — Хорошо тебе отдохнуть, Чимини. — Спасибо, хён! — Чимин широко улыбается, скользнув пальцами по волосам и зачесав их назад. Юнги неожиданно думает о том, что Чимин воспользуется его шампунем. Значит ли это, что от Пака будет пахнуть им, когда он пойдет на свидание с этой… корди-нуной? Огонь клокочет у него под кожей. Уже направляясь к ванной, Чимин в последний момент оборачивается: — Хорошего тебе выходного! — Обязательно, Чимин-а, — Мин негромко бормочет, скользнув взглядом по его спине. Он кусает нижнюю губу и на мгновение опускает голову, чтобы хрипло недовольно выдохнуть и расслабить впившиеся в плечо пальцы. Пак Чимин. Сладкий, податливый Пак Чимин с его высоким голосом и мягким характером. С его пухлыми губами и сочной задницей, с его потребностью во внимании и гипнотизирующе соблазнительным взглядом из-под густых ресниц. Сводящий с ума Пак Чимин. Патологически, парадоксально гетеросексуальный Пак Чимин. Возможно, Юнги было бы легче, если бы за него в такие моменты не говорила демоническая природа, если бы он не обладал возможностью читать человеческие сердца насквозь. Если бы он не чувствовал пьянящее, сочащееся восхищение, которое Чимин испытывал к нему. Отравляюще дружеское восхищение. Если бы, если бы. Он уже давно зарекся использовать свою силу по отношению к близким, по отношению к тем, кто был ему дорог. Юнги не испытывал угрызений совести из-за того что его демоническая сущность брала верх на сцене, сводя с ума фанатов, но Пак Чимин… Он сжимает зубы. Нет, нет, нет. Юнги не станет этого делать, даже если хочет. Он и так получает достаточно, чтобы хотеть ещё большего. Мин убеждает себя в этом весь день, весь чёртов пошедший насмарку выходной. Он с головой погружается в работу, пытаясь выбить из головы мысли о Чимине, о том, чем он сейчас занимается, что чувствует. Пак Чимин свободный человек, в конце концов, в свое свободное время он может заниматься чем угодно. Юнги убеждает себя. Он уверен, что снова сидит на кухне так поздно вечером из-за того что голоден, а не из-за того что ждёт, когда Чимин наконец вернется в общежитие. А даже если он и ждёт, разве это не говорит в его пользу, как об ответственном хёне? Он уверен, уверен. Пак Чимин сладко смеётся, когда немного неловко вваливается в прихожую, задев плечом вешалку. Его волосы, аккуратно уложенные, когда он уходил, сейчас кажутся растрепанными и спутанными, пухлые сладкие губы припухшие, заалевшие из-за очевидного оттенка отпечатавшейся на них помады. На шее, чуть выше небрежно распахнутого ворота рубашки, ещё несколько смазанных отпечатков красных женских губ. Чимин замечает его и широко, счастливо улыбается, прежде чем снова скрыться: — Айщ, хён, приятного аппетита! Прости, мне нужно в душ… Юнги сжимает край столешницы в пальцах, слыша, как жалобно она трещит. Его клыки удлиняются с тихим шелестящим звуком, обнажая откровенно хищный оскал, а рычание отчаянно бьётся где-то под горлом. Кожа в верхней части его лба пульсирует, угрожая обнажить рога, ещё немного, и наружу выбьется даже длинный и тонкий хвост, увенчанный треугольным острием. Он медленно выдыхает, силой воли подавляя рвущегося наружу демона. Юнги медленно опускается обратно на стул, только сейчас осознавая, что приподнялся, и переплетает пальцы с побелевшими от напряжения костяшками. Ни одна часть у него внутри больше не говорит о неправильности принятого решения. Как зверь, затаившийся в засаде, он не беспокоится и уже почти не чувствует раздражения, пока выжидает наступления темноты. Юнги умеет двигаться абсолютно бесшумно, так, что его легко можно спутать с беззвучно скользнувшей по стене тенью. Сейчас, впрочем, это даже не особенно нужно. Несколько дней назад Хосок начал храпеть и из-за этого чутко спящий Чимин практически перестал спать. Юнги согласился поменяться с Хосоком кроватями на некоторое время, начиная с сегодняшнего дня — из них всех разбудить Джина было сложнее всего, а Юнги… Сейчас между их с Чимином кроватями было едва ли около полуметра, и Юнги определённо был согласен на переезд в меньшую комнату в обмен на это. Он отчетливо слышит ровное, тихое дыхание Чимина, его размеренное замедленное сердцебиение. От одного взгляда на нежную артерию, пульсирующую на его беззащитной шее, начинают приятно чесаться клыки. Юнги осторожно опускается на край кровати, разглядывая спокойное, расслабленное лицо Чимина с нежно приоткрытыми губами. Он всегда сворачивается в клубочек, когда спит, и обнимает руками одну из подушек. Сладкая, сладкая маленькая вещь. Грех ворочается у Юнги под кожей, когда невесомо оглаживает большим пальцем пухлую нижнюю губу. Словно почувствовав это, Чимин слегка вздрагивает густыми ресницами, тихо выдохнув, и сладко причмокивает во сне. Юнги сжимает зубы. — Я пошлю тебе приятный сон, крошка, — Юнги тихо бормочет, едва шевеля губами, когда кладёт большую ладонь на лоб Чимина. Короткий импульс практически незаметен — такая магия даётся Мину немногим сложнее, чем дыхание. Его уголки губ вздрагивают в короткой усмешке: — Надеюсь, тебе понравится. Невинный Пак Чимин только сладко расслабленно выдыхает, совершенно не подозревая о нависшей над ним угрозе.

***

Чимин слабо возится, издавая недовольный невнятный звук и утыкаясь лицом поглубже в подушку. Ему жарко, но тело обмякшее, приятно расслабленное, и ему совершенно не хочется шевелиться, чтобы как-то это исправить. Он жмурится, сонно замычав, слегка ёрзает, приподнимая бёдра, и… Чимин вздрагивает. Что-то тяжелое, горячее вжимается в него со спины, вдавливая в мягкий матрас и одеяла. Он слабо растерянно стонет: — Ж-жарко… — Тише, крошка, — глубокий, низкий голос заставляет его вздрогнуть, постепенно просыпаясь. Чимин слишком хорошо знает этот хриплый, слегка шипящий голос Юнги-хёна, но ему совершенно непривычно слышать его так близко, практически у уха. — Ты ведь не хочешь никого разбудить, верно? — Хён? — Чимин с трудом ворочает языком, слабо поворачивая голову. Всё его тело слишком вязкое, двигаться получается с невероятным трудом. Он жмурится, выдохнув: — Что ты… почему? — Такой податливый для меня, — Юнги никак не отвечает на его вопрос. Вместо этого он опускает голову, обжигая чувствительную кожу на обнаженном загривке Чимина горячим дыханием и мокро, длинно ведет по ней языком, слегка прикусывая чувствительное местечко сразу у основания шеи. — Сладкий Пак Чимин. — В-воу, — Чимин распахивает глаза, окончательно теряя приятное сонное состояние и пытаясь пошевелиться. От чужой ласки вдоль его позвоночника проходятся крупные мурашки, и, господи, это абсолютно неправильно. Его голос звучит сдавленно: — Боже, хён, ч-что ты делаешь? — А на что это похоже, Пак Чимин? — Юнги насмешливо выдыхает ему прямо в ухо, слегка прищелкнув зубами. Чимин вздрагивает, глядя перед собой широко распахнутыми глазами. Мин вжимает его в кровать всем своим весом, и он неожиданно тяжелый, а тело Чимина всё ещё слишком слабое, чтобы как-то сопротивляться. На этот раз хён прикусывает его за шею, и Чимин с ужасом ощущает, как что-то сладкое скручивается внизу его живота. Неправильно. Это неправильно, неправильно, неправильно. Юнги жарко шепчет: — Хочу услышать, как ты хнычешь. — Н-не надо, — Чимин слабо выдыхает, зарываясь лицом поглубже в подушку. Он чувствует, как большие, горячие ладони медленно скользят по его спине, пока не оказываются на талии. Юнги сжимает её, надавливает большими пальцами на изгиб, вынуждая прогнуться сильнее, и Чимин чувствует, как всё его тело предательски дрожит, слабея ещё сильнее. Он почти всхлипывает: — Мы же оба парни, хён… — Разве это важно, Чимини? Когда ты так сладко дрожишь подо мной, — Юнги сверху коротко хмыкает, и наконец приподнимается. Чимин почти выдыхает с облегчением, пока не чувствует, как горячие ладони хёна соскальзывают ниже, сминая его бёдра, приподнимая и разводя их. — Хён! Н-не трогай! — Чимин отчаянно сжимает простыни в пальцах, с трудом скользнув щекой по подушке, чтобы обернуться через плечо. Он полностью обнажен, как и Юнги, который над ним нависает, насмешливо глядя жаркими чёрными глазами. Щеки Чимина горят. — Хватит, не смешно! — Похоже, что я смеюсь? — Мин слегка приподнимает бровь, как всегда делает, когда иронизирует, и что-то в животе Чимина пульсирует. Ошеломленный, он приоткрывает было рот, чтобы попросить отпустить, но давится откровенным стоном, когда длинные, сильные пальцы Юнги сжимаются вокруг его члена тугим кольцом. Только сейчас Чимин осознает, что у него стоит. — Тем более, кажется, ты совсем не против, крошка. — Н-нет… — Чимин жалко всхлипывает, снова утыкаясь горячим лицом в подушку. Его бедра дрожат, потому что одна из ладоней Юнги всё ещё жарко надавливает пальцами на неожиданно чувствительную внутреннюю сторону, а вторая медленно, дразняще дрочит сочащийся смазкой, хлюпающий член. Возбуждение, переполняющее каждую его клетку, заставляет стыд туго сворачиваться в животе. — Хватит… Юнги тихо хрипло смеётся, и вдоль позвоночника Чимина проходится судорожная дрожь. Он не должен возбуждаться от этого. Он не должен так покорно позволять делать с собой всё это, он не… Рука Мина, до этого держащая его за бедро, ложится на полную ягодицу, оттягивая её в сторону. Горячее дыхание мажет по промежности, а за ним к сжавшейся дырке прижимается мокрый гибкий язык. Чимин выгибается всем телом, всхлипывая и широко распахивая невидящие глаза. Юнги сжимает пальцы туже, дразня его и массируя большим место сразу под уздечкой, а его змеиный язык надавливает на дырку, неторопливо проталкиваясь внутрь. Это неправильно. Чимин отчаянно жмурится и содрогается всем телом. Когда Юнги мягко перебирает пальцами, массируя пульсирующий ствол по всей длине, и входит языком глубже, до основания, его член буквально брызгает спермой, постыдно пачкая живот и постель. Блять. Чимин широко распахивает глаза, хватая ртом воздух. Его грудь часто, сбивчиво вздымается, а сердце стучит судорожно и громко, так, что пульсация отдается в ушах. Несколько мгновений он глупо пялится в потолок, а затем поворачивает голову, чтобы вздрогнуть. Юнги-хён спит. В своей кровати, удобно свернувшись и накрывшись одеялом — его лицо мягкое и расслабленное, губы слегка приоткрыты, а дыхание тихое и ровное. Ничего общего с тем Юнги, который только что… Чимин вздрагивает ещё раз, приподнимаясь на локтях, и давится судорожным вздохом. За ночь его одеяло сбилось куда-то в ноги, и это не так страшно, учитывая, что Чимин спит в нижнем белье, но сейчас оно мокрое насквозь. Внизу липко, мокро и горячо, и Чимин судорожно сводит колени, натягивая на себя одеяло и отчаянно благодаря бога за то, что проснулся раньше Юнги. В последний раз он кончал в трусы во сне дай бог лет в четырнадцать, если не раньше, и если бы это увидел хён… О, боже. Отчаянно закутавшись в одеяло, Чимин вдруг замирает от осознания. Его лицо полыхает, заливаясь краской. Ему… Ему только что приснился мокрый сон с… Юнги-хёном? Такой, что он кончил во сне? Именно тогда, когда они спали в одной комнате? Блять. Блять, блять, блять. Максимально стараясь не шуметь, спотыкаясь и кутаясь в одеяло, Чимин практически вылетает в коридор, чтобы торопливо закрыться в ванной комнате и прижаться к двери спиной. Он медленно сползает по ней вниз, стыдливо сводя колени, и закрывает горящее лицо ладонями. Какой кошмар.

***

Юнги проглатывает довольное урчание, незаметно наблюдая за Чимином. Это было бы проще, если бы сегодня тоже был выходной, но даже так… Он в целом сомневается, что что-то сможет испортить ему настроение сегодня. Чимин старается быть незаметным, но он совсем очевидный, если знать, куда смотреть. То, как он прячется, как избегает взгляда глаза в глаза. Как восхитительно сладко краснеют его щеки, стоит им только оказаться рядом друг с другом. Отчасти Юнги действительно жалеет, что не сделал этого раньше. Воспоминания о сегодняшней ночи заставляют его довольно прищуриться. Краснеющий, ерзающий Чимин, издающий во сне чудесные хныкающие звуки, дрожащий и слабо сводящий коленки. Сладкая, сладкая крошка. Такой чудесно смущенный и паникующий с утра. Юнги давит желание хищно облизнуться. — Ты выглядишь довольным, хён, — Намджун слегка склоняет к нему голову, заинтересованно блестя глазами. Его губы вздрагивают в улыбке: — Случилось что-то хорошее? Чимин, сидящий совсем неподалеку от них, никак не выдаёт, что слушает, но его спина едва заметно напрягается. Юнги не может справиться с желанием поддразнить его, когда улыбается: — Просто настроение хорошее. Мне сегодня так сладко спалось, ты не представляешь. — Видимо, с Чимином и правда спится лучше, — Намджун хмыкает, коротко хлопнув его по плечу, а Юнги с удовольствием наблюдает за тем, как выглядывающие из-под уложенных прядей уши Чимина краснеют. Корди-нуна поправляет его макияж, пытаясь привлечь внимание, но сейчас Чимину, кажется, абсолютно не до неё. Юнги мимолетно думает о том, что, возможно, смилостивится над ней. Она уйдет тихо, когда Чимин окончательно о ней забудет. Не пряча усмешку в уголках губ, Юнги слегка повышает голос: — Чимин-а, а тебе как спалось? Лучше, чем вчера? — Д-да, хён, — Чимин вздрагивает прежде чем обернуться. Его щеки выглядят порозовевшими, и Юнги отчаянно хочется укусить хотя бы за одну из них. Или, может быть, смять их, чтобы посмотреть, как чудесно сплющиваются эти искусанные пухлые губы. — Я отлично выспался. Гораздо… лучше, чем вчера. — Не так уж я и сильно храпел, вообще-то, — подслушивающий их Хосок возмущенно надувается, забавно уперевшись руками в бока. Он оглядывается на Джина в очевидном поиске поддержки: — Хён, скажи им! — Ты храпишь так ужасно, что даже меня проняло, — Джин сладко зевает, не прикрывая рот, и негромко ворчит: — Сегодня ночью я проберусь в комнату к Намджуну и буду спать в его кровати. Джун-а, предоставишь хёну политическое убежище? — С удовольствием, хён, — Намджун улыбается, но его щеки едва заметно теплеют. Он действительно хорошо справляется с тем, чтобы прятать свои чувства и выражение лица, но Юнги не был бы демоном, если бы был не способен уловить чужую влюбленность. — Моя кровать всегда в твоём распоряжении. — Вы все отвратительны, вы знаете об этом? — надувшийся Хосок ворчит, обиженно скрестив руки на груди, и они все смеются. Юнги привычно смотрит на Чимина, чтобы полюбоваться на то, как растягиваются в улыбке его красивые губы, но их взгляды неожиданно пересекаются. Чимин вздрагивает, тут же опуская глаза, но этого достаточно, чтобы что-то тёмное внутри Юнги снова проснулось. О, он определенно сделал бы это гораздо раньше, если бы знал, к чему это приведёт. Юнги прячет усмешку в уголках губ, нежно наблюдая за алеющими щеками Чимина. Бедная, бедная маленькая крошка. Растерянная, сладкая, смущенная крошка с маленькими грязными снами. Их взгляды пересекаются довольно часто за этот день — Чимин то и дело посматривает на него, пока фотографируется, пока переодевается между съемками и даже во время тренировки. Пак так сильно погружается в свое новое переживание, что, кажется, даже забывает про недавнюю ссору с Чонгуком, ища у него защиты от явно смущающей его перспективы остаться с хёном наедине. Юнги откровенно забавляется. После всего того времени, когда Чимин воспринимал его исключительно как старшего, как объект платонического восхищения, это похоже на глоток свежего воздуха. Увидев в нем мужчину один раз, Чимин больше не сможет забыть об этом, даже если сейчас не до конца это осознает. Ну и, надо сказать, Юнги слишком нравился чудесный алый оттенок, которым слишком легко заливались щечки Чимина от одного его взгляда. — Всё в порядке, Чимини? — он дожидается с этим вопросом вечера, когда они оба устраиваются в своих кроватях, а Чимин почти чувствует себя в безопасности. Юнги позволяет ноткам беспокойства проскользнуть в своем голосе: — Ты так странно ведешь себя сегодня. — Я… — Чимин запинается, заливаясь краской, и сейчас, когда у него на лице нет ни грамма косметики, это совсем очевидно. Пак прячет лицо, слегка отворачиваясь, и бормочет: — Все хорошо, правда. У меня просто был немного… немного странный сон сегодня. — Если хочешь, можешь рассказать мне о нём? — Юнги участливо склоняет голову к плечу, а сам загипнотизированно скользит взглядом по нежному обнаженному плечу Чимина. Ему хочется укусить этот восхитительный покатый изгиб, а потом целовать роскошную медовую шею до тех пор, пока Чимин не начнет плакать от возбуждения. — Может, я помогу тебе понять причину, по которой снится именно этот сон. Вдруг он вещий? — Н-надеюсь, нет, — и без того высокий, сейчас голос Чимина вздрагивает и звучит ещё выше. Он явно избегает смотреть Юнги в глаза и торопливо юркает под одеяло, поворачиваясь к стене лицом. Чимин невнятно бормочет: — Я… я расскажу тебе его позже, ладно, хён? Как-нибудь потом. — Конечно, как хочешь, — Юнги хмыкает, оглаживая красивую гладкую спину жадным взглядом. Сладкий Пак Чимин не отдает себе отчёта о том, в какой опасности оказывается, когда ложится спать рядом с ним вот так. Юнги толкается языком за щеку, пробормотав: — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, хён, — Чимин тихо отзывается, и Юнги слышит в его голосе нотки неловкости и смущения. Бедная, бедная крошка Пак Чимин. Он скользит взглядом по его беззащитному загривку и плечам снова и снова, оглаживая нежную кожу. Чимин постепенно расслабляется, когда засыпает — напряжение уходит из его мышц, и он слегка ёрзает во сне, чтобы устроиться поудобнее. Чимин сладко перебирает ногами, закидывая одну из них на подушку, и из-за этого одеяло с его спины слегка сползает, обнажая красивый изгиб беззащитной спинки и край коротеньких обтягивающих плавок. Юнги беззвучно сглатывает. Глупая, глупая крошка. Он снова бесшумно опускается на край кровати, совсем близко, чтобы отчетливо почувствовать исходящий от его тела сладкий запах — смесь уходовых кремов и чего-то естественного, принадлежащего только Чимину. Юнги невесомо ведет пальцами вдоль слегка выступающих из-за положения позвонков, лаская, и мягко зарывается ими в нежные короткие волосы на загривке. Чимин роняет сквозь сон тихий, сладкий придыхательный стон: — Ах… Пальцы Юнги вздрагивают. Он убирает их дальше, чтобы не спровоцировать самого себя и склоняет голову ниже, жадно вдыхая запах рядом с округлым аккуратным ушком. Справляясь с собой, он медленно втягивает заострившиеся клыки и на несколько мгновений замирает, мучительно размышляя. Есть один способ. Кое-что, что позволит телу Чимина получить больше удовольствия, привязаться к нему быстрее, но… Это действительно грязно. Грязнее, чем тот маленький сон, который он подарил Пак Чимину прошлой ночью. Юнги колеблется, не решаясь, когда Чимин вдруг слабо ворочается. Мин замирает, закаменев, но Чимин не просыпается, лишь переворачивается на другой бок. Словно почувствовав чужое присутствие, он доверчиво прижимается к нему ближе и сладко причмокивает во сне пухлыми нежными губами. Юнги глотает рычание. Беспомощная, доверчивая маленькая крошка. Он ведёт костяшками пальцев по нежной плюшевой щеке Чимина, лаская, и не решается. Может быть, он сделает это позже. Не тогда, когда Пак Чимин так доверчиво жмется к нему во сне. — Сладких снов, Чимин-а, — Мин склоняет голову, ласково мазнув губами по чужому лбу, и от оставшегося на них мимолетного запаха изнеженной кожи пьяно кружится голова. — Хён позаботится о тебе. Он проводит ещё не меньше часа, просто сидя рядом и наблюдая.

***

— Ах, ч-что это? — Чимин всхлипывает, дрожа от лижущей позвоночник истомы. Юнги снова прижимается к нему со спины, но на этот раз они оба лежат на боку, и одной рукой хён бесцеремонно сминает в пальцах чувствительное место под его коленкой, вынуждая поднять бедро и открыться, а второй тянется между беспомощно разведённых ног. — Х-хён… — Не закрывайся от меня, маленький, — горячий шепот обжигает шею и уши, и Чимин снова стыдливо всхлипывает, прикрывая глаза, когда чувствует, как сильные, слегка грубоватые мужские пальцы, покрытые чем то мокрым и склизким, неторопливо массируют его дырку. Господи. — Я хочу увидеть тебя. Хочу почувствовать, как туго ты растягиваешься на моих пальцах. — П-пожалуйста… — Чимин отворачивает голову, отчаянно жмурясь. Почему уже второй день подряд ему снится этот грязный, развратный сон? Почему не с какой-нибудь хорошенькой девочкой, почему из всех это должен быть именно хён, обращающийся с ним так грубо и уверенно? Почему его член стоит, прижимаясь к животу и истекая смазкой от постыдного возбуждения? Почему, в конце концов, именно он должен быть тем, кто принимает? — Хён! — Тише, — Юнги прикусывает его шею, негромко хрипло пробормотав, и у Чимина откровенно вздрагивают колени. Умелые, сильные пальцы мягко кружат, массируя пульсирующую дырку, и от этого ощущения Чимин заливается сладким чувством стыда, невнятно хныкнув: — Н-не надо там… пожалуйста… — Где не надо, Чимини? — глубокий, бархатный голос Юнги кажется откровенно дразнящим. Его крупный палец слегка надавливает на дырочку, заставляя её мокро хлюпнуть и приоткрыться. — Вот здесь? — Ах! — Чимин напрягается, захлебываясь стоном и распахивая невидящие глаза. Юнги вводит палец медленно, позволяя ему полностью прочувствовать, как вокруг него сжимаются пульсирующие края тугой дырки. — Хён, хён! — Вот так, Чимин-и, — Мин жарко, размашисто лижет его загривок, поднимая на нём короткие волоски дыбом. Кажется, будто его хриплый, одержимый голос впивается Чимину в сознание, гипнотизируя и обволакивая. — Так хорошо принимаешь хёна внизу. Моя послушная, тугая детка. Моя маленькая сладкая дырка. Лицо Чимина полыхает, а член пульсирует. Ни одна девушка никогда не заставляла всё его тело так изнывать, дрожать и течь от желания. Чёрт возьми, Пак Чимин. Как он вообще после этого снова сможет смотреть Юнги-хёну в глаза? Медленно проталкивающийся внутрь палец, кажется, выбивает воздух у него из груди. Чимин неожиданно думает о пальцах хёна. Длинные, грубые, с крупными костяшками, превышающие размер его собственных пальчиков, кажется, не меньше чем вполовину. Если Юнги вставит ему сразу несколько, останется ли в нём вообще пустое место? Чимин кусает нижнюю губу, всхлипывая. Это не те мысли, которые он хочет думать о своём хёне, о его пальцах, но Юнги медленно вводит один из них до основания, и это чувство наполненности сводит с ума. Странное, невероятно чувствительное — Чимин уязвимо сжимается, слишком плотно ощущая рельеф чужого пальца. Низ его живота и без того сводит и плавит от возбуждения, а затем… О, господь. Юнги слегка сдвигает палец и грубо проезжается по чему-то невероятно, невероятно чувствительному внутри. Чимин изгибается дугой, широко распахивая глаза. Скулеж, сорвавшийся с его губ, звучит полуразумно. — Приятно, правда? — шелестящий смешок Юнги словно резонирует с самой сущностью Чимина. Хён слегка кусает его за край покрасневшего уха, заставляя покрыться крупными мурашками, и шепчет: — Нравится, когда хён трахает тебя в попу пальцами? Пак дрожит. Ему всегда нравился голос Юнги — глубокий, слегка шипящий, бархатный, невероятно умелый. Своим голосом Мин Юнги гипнотизировал залы и стадионы, раскачивая их на волнах чередующегося рычания, мурлыканья и грубого флоу. Когда хён начинал читать рэп, когда он вступал на сцену, в это неотвратимое жаркое безумие впадали не только арми, но и каждый из тех, кто был на сцене. Чимин обожал голос хёна и восхищался им, он мог слушать его часами, переслушивать партии сотни и сотни раз, но это всегда было что-то… платоническое. Чувство, приближенное к эйфории. И сейчас, когда Юнги жарко вжимает его в постель, поглощая, обхватывая целиком, когда его глубокий и низкий голос от возбуждения кажется восхитительно хриплым… О, боже. Чимину кажется, что от каждого слова Юнги у него плавятся кости и внутренности. Что-то горячее сжимается в животе и в груди, заставляет дрожать и слабеть колени и пульсировать растянутую вокруг пальца хёна дырочку. Господи, у него правда кинк на голос Юнги. — Д-да, — он сдаётся, зажмуриваясь и стыдливо всхлипывая. Это его собственный сон, его жаркая постыдная фантазия, возбуждающая, как ничто прежде. Чимин может только принять это лицом к лицу и попросить Юнги говорить ещё, ещё и ещё, пока он может это услышать. По крайней мере, никто, кроме него самого, об этом не узнает. — Да, н-нравится. — Какая послушная крошка, — Юнги роняет короткий хрипловатый смешок. Он целует Чимина в чувствительное место сразу за ушком и мягко надавливает на дырку вторым пальцем, неторопливо протискиваясь внутрь. Чимин содрогается, непроизвольно хныча, и дрожит, когда Мин сжимает пальцы под его коленом чуть грубее. — Расслабься для меня, Чимин-и, такой тугой внизу. Я хочу увидеть, как сладко ты расплачешься, когда наконец возьмешь мой член. Хён не оставит в тебе пустого места, Чимин-а, обещаю. — Пожалуйста, — сбивчивый, слабый голос Чимина звучит невнятно. Каждый плавный толчок двух сильных, длинных пальцев внутри посылает вдоль позвоночника приятные пульсирующие волны удовольствия. Он не мог знать о том, насколько это приятно, чувствовать что-то внутри, там. Чимин сам не до конца понимает, о чем именно просит, когда снова шепчет: — П-пожалуйста, хён… — Глупая крошка, — Юнги хрипловато рычит, не больно, но возбуждающе прикусывая его за плечо. Его пальцы двигаются быстрее, грубее, разъезжаясь и целенаправленно массируя чувствительную точку внутри, и от этого ноги Чимина содрогаются и слабеют, а член течёт, откровенно пачкая в вязкой смазке живот и простыни. — Разве я смогу удержаться, когда ты так скулишь у меня на пальцах? Так сильно хочешь член хёна, Чимин-и? Он толкается внутрь третьим пальцем, и чувство наполненности становится совершенно подавляющим. Чимин чувствует, как пульсируют и приятно ноют края его дырочки, туго глотающей широкие грубые пальцы хёна, как растягиваются нежные стенки внутри. Каково… каково будет почувствовать вместо них член? Чимин никогда не задавался этим вопросом даже в самых постыдных своих фантазиях, но сейчас от одной только мысли живот сладко поджимается. Он ведь должен быть больше, чем пальцы, верно? Пульсирующий, гладкий, растягивающий изнутри. Юнги ведь почти наверняка жарко навалится на него со спины, вминая в постель, будет входить медленно и дразняще, жарко прикусывая чувствительную шею, плечи и загривок. Чимин всхлипывает, ловя себя на этой грязной, неправильной мысли. Ему хочется почувствовать член хёна внутри. Эта сладкая маленькая фантазия, глубокий голос Юнги, его хриплое дыхание, размеренные толчки его пальцев, всё это доводит Чимина до края. Он запрокидывает голову на широкое надежное плечо, отчаянно жмурится, всхлипнув, и кончает у хёна на пальцах, так и не прикоснувшись к своему пульсирующему от возбуждения члену. Чёрт. — Вот так, малыш, — Юнги звучит довольно и жадно. Он останавливает движения пальцев, но не вытаскивает их, позволяя Чимину судорожно сжиматься и дрожать. — Идеальный для меня. Моя послушная крошка, Чимин-и. Моя крошка, правда? Тяжело дыша, Чимин слабо поворачивает голову, неожиданно движимый желанием посмотреть в лицо Юнги, но как только он это делает, хён слегка приподнимается и… ох. Чимин распахивает губы в растерянном вдохе, когда хён прижимается к ним в жарком, жадном поцелуе. Это не похоже на те поцелуи, что ему доводилось испытывать — Мин властно толкается внутрь языком, неумолимо ведя и напирая, и Чимин может только зажмуриться, принимая. Это неожиданно возбуждает, то, каким податливым и ведомым он себя чувствует. Он стонет в поцелуй, сжимаясь на пальцах, и с трудом приоткрывает дрогнувшие веки, чтобы посмотреть Юнги в глаза, но… Чимин вздрагивает, тяжело дыша и бессмысленно глядя перед собой. Ему требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что он смотрит на лицо спящего Юнги, лежащего на своей кровати в полуметре от него. Он замирает. Чимин чувствует, как горит его лицо, как судорожно сбито дыхание — его белье снова мокрое насквозь, ватные ноги дрожат, как после полностью отработанного сложного концерта, а дырочка сжимается и пульсирует. Он стыдливо опускает покрасневшее лицо. Сейчас, когда нега и возбуждение спадают, его снова накрывает смесью стыда и вины. Как ему могут сниться такие грязные сны, когда ни в чем не повинный хён так беззащитно спит на соседней кровати? Что будет, если однажды он проснётся первым? Чимин на мгновение прикрывает глаза, закутываясь в одеяло поглубже. Его ноги дрожат слишком сильно, чтобы он мог встать со своей кровати прямо сейчас. Господи, какой позор. Он кусает нижнюю губу, выжидая, пока из мышц уйдет слабость, и тихонечко выскальзывает из комнаты, опасливо оглядываясь. Забившись в ванную, он снова на мгновение прижимается спиной к двери, чтобы собраться с силами. Серьёзно, это должно перестать повторяться. Пак скользит ладонью по спутанным после сна волосам, зачесывая их пальцами назад, и подходит к раковине. Сладкий стыд на мгновение приятно сжимает его живот. Его губы искусаны, припухшие и истерзанные его собственными зубами, глаза пьяно блестят, а щеки красные от заливающего их румянца. Ни у кого, кто сейчас посмотрит на него, не останется ни малейших сомнений в том, чем Пак Чимин занимался. Ни малейших. — Господи, — Чимин на мгновение прикрывает лицо двумя ладонями, судорожно выдыхая. Ещё ни разу за всю свою не слишком долгую жизнь он не… не ловил краш на другого мужчину. Конечно, Юнги-хёном невозможно было не восхищаться, но… Но. Чимин игнорирует возбуждение, лизнувшее позвоночник. Он справится с этим. Несколько мокрых снов ни на что не повлияют. У него давно не было секса, в конце концов, и это просто наложилось на его восхищение, на то, что хён оказался рядом в моменте. Он определённо с этим справится. *** Он облажался. Чимин ненавидит плохо справляться, но это определенно именно то, чем он сейчас занимается. Находиться рядом с Юнги сложно физически, и он ничего не может с этим поделать. С предательским возбуждением и сладким стыдом, сжимающим внутренности от воспоминаний о жарком, мутном зареве сладкого сна. С собственными взглядами. С собственной дрожью. Чимин не может спокойно слушать, когда Юнги говорит своим глубоким мягким голосом, не может спокойно смотреть на длинные, сильные пальцы с крупными грубоватыми костяшками. Предательски реалистичные сны подарили ему слишком отчетливое ощущение этих пальцев внутри. Горячих рук Юнги на его талии и бёдрах, его гибкого языка. Его хриплого низкого рычания. Его жара. Чимин проводит в зале по семь часов в день, танцует до потери сознания и добивает себя в тренажерном зале, чтобы к вечеру доползать до кровати совсем без сил, но это не работает. Глубокий, черный сон, лишенный сновидений, ставший его частым спутником после дебюта и бесконечных выматывающих дней, каждую ночь заменяется мокрыми снами с участием хёна. Пошлыми. Грязными. Желанными. Каждое утро Чимин просыпается в мокрых трусах и с чувством пустоты внутри. И если бы, блять, в метафорическом смысле. Он пробовал пытаться заместить эту невыносимую жажду едой, сигаретами и даже алкоголем, пробовал мастурбировать до тех пор, пока внутри, кажется, не оставалось ни капли, но это всё равно не работало. Днём Мин Юнги вёл себя как заботливый хён, внимательно следя за его состоянием — так же, как делал годами до этого. Ночью трахал его пальцами и языком до тех пор, пока Чимин не забывал даже собственное имя. И ни разу, ни единого чертового раза не вошел в него сам. Перед хёном было стыдно. Чимин не мог даже нормально смотреть ему в глаза, не мог находиться слишком близко, потому что даже ладонь Юнги, расслабленно легшая ему на плечи, заставляла заливаться краской и сжиматься. Но он ничего не мог сделать с той тягой, которая проснулась внутри. Чимину было стыдно находиться близко к Юнги. И невыносимо от него отстраняться. — Ты в порядке, Чимин-а? — горячая ладонь Юнги ложится ему на загривок, разминая мышцы, а негромкий хрипловатый голос мажет по шее. Они только что закончили очередную танцевальную тренировку, и от разгоряченного тела Юнги буквально исходят волны жара. Жар. Хриплый шепот. Властно сжавшиеся на его загривке пальцы. Чимин глотает грозящий сорваться всхлип и пытается что-то сделать с темнотой в глазах и дрожью в коленях. — Ты слишком усердно стараешься, малыш. Ты ведь и без этого хорош. Блять. «Так хорошо справляешься для меня, детка» «Такой тугой для хёна, Чимин-а. Мой послушный малыш» «Идеальный для меня, правда? Моя любимая детка. Моя сладкая дырка» Господь свидетель. Чимин смутно помнит что-то о том, что он не дает человеку испытаний, которые тот не в состоянии выдержать. Он определенно готов поспорить с этим утверждением. Он облажался, и это было очевидно, когда он проснулся в мокрых трусах в первый раз. — С-спасибо, хён, — собственный голос звучит тихо и мягко — и без того высокий и нежный, сейчас он кажется совсем податливым. Чимин не в состоянии контролировать даже это. Он поворачивает голову, чтобы взглянуть в гипнотизирующие чёрные глаза, и добровольно запихивает себя в западню. Гладкая белая кожа Юнги слегка блестит от выступившего на ней пота, челка прилипла ко лбу. Господи. — Я постараюсь. — Вот и умница, — пальцы Юнги у него на загривке слегка сжимаются, а затем плавно скользят ниже, вдоль позвоночника, пока не оказываются на талии. Мин похлопывает его по пояснице прежде чем отстраниться. — Я сегодня вечером буду поздно, есть дела. Не жди меня, ложись сразу спать. — Х-хорошо, — Чимин заикается. Чимин снова учится дышать и пытается заставить себя не зацикливаться на ощущении большой ладони у себя на талии. Чимин уже знает, что именно будет сниться ему сегодня ночью. Чёрт. Ему требуется время, чтобы осознать, о чем именно Юнги сказал в конце, и… По какой причине хён может задержаться вечером и сказать, чтобы Чимин ложился спать сам? Если бы он шел в студию, он бы сказал об этом прямо, разве нет? Чимин сжимает пальцы. Неожиданная мысль о том, что Юнги может пойти с кем-то на… свидание, словно переворачивает что-то у него внутри. Конечно, между ними ничего не было. Конечно, хён абсолютно свободный человек и имеет право провести вечер так, как посчитает нужным. Конечно. Он кусает нижнюю губу, пытаясь подавить поднимающуюся внутри ревность. При всей мягкости его характера, Чимин всегда был ревнивым, иногда даже слишком ревнивым. Доходило до того, что он мог ревновать даже друзей. Юнги… Юнги сказал бы ему, если бы пошёл на свидание, верно? Верно. Чимин мучается из-за этих мыслей остаток дня. Это один из тех редких моментов, когда вечер у них практически полностью свободен, но Пак едва ли не впервые абсолютно этому не радуется. Он отмахивается от Чонгука и Тэхёна, зовущих его в караоке, мечется по комнате, пытается почитать книгу, а затем сдаётся и решает лечь спать пораньше. Если хён всё равно придёт поздно, можно будет сегодня выспаться лучше, правда ведь? Чимин замирает. Если Юнги придёт поздно, когда он уже будет спать, то… что, если он что-то услышит? Не дай бог, увидит, как Чимин кончает во сне или услышит, как стонет его имя, или… Он резко садится в кровати, чувствуя, как горит лицо. Мысль, которая раньше вызвала бы у него только смесь стыда и ужаса, сейчас обдает щеки жаром и приятно тянет низ живота. Чимин кусает нижнюю губу. Со всеми этими снами он практически забыл о потребности в самоудовлетворении. Тем более что возможности, в общем-то, особо и не было. И если сейчас Юнги в комнате нет, и ему нельзя засыпать, то… Чимин кусает губу. Он медленно поднимается с кровати, чтобы подойти к двери и осторожно повернуть замок, закрывая её. На мгновение он замирает, держа ладонь на ручке. Это ведь нормально, верно? Он молодой парень, почему бы не использовать свободное время с пользой для себя? Особенно учитывая, что Юнги-хён… Юнги-хён. Что если Юнги прямо сейчас с кем-то занимается сексом? Чимин поджимает губы. Тэхён был абсолютно прав, когда говорил, что его ревность никогда не приводит ни к чему хорошему. Он цепляется взглядом за кровать Юнги. Обычно хён заправляет её, хотя и немного небрежно, но сегодня край одеяла откинут, обнажая простыни и подушку, и… И. Юнги ведь сказал, что вернется поздно, верно? Ничего плохого не будет, если Чимин… Немного. Совсем чуть-чуть. Они ведь живут в одной комнате, это практически не считается за проникновение на личную собственность, и… Чимин сглатывает. Возможно (вероятнее всего) он не решился бы на это, если бы эти сны не снились ему так долго. Так ярко. Если бы проснувшаяся ревность не душила его сейчас так откровенно. Если бы… Что, если Юнги придёт поздно ночью. Или вовсе утром. Что, если у него на шее будут следы от чужих губ? Чимин разжимает дрогнувшие пальцы вокруг дверной ручки и делает шаг в сторону кровати хёна. Ещё один. Ещё один. Он замирает прямо перед ней, словно перед прыжком с высоты, решаясь и не решаясь одновременно. «Моя сладкая детка. Хочешь показать себя хёну, правда?» Низкий шепот Юнги лижет его позвоночник. Чимин покрывается мурашками, чувствуя, как щеки приятно загораются. Юнги снился ему столько раз, что сейчас такие фразы звучат в голове совсем отчётливо. Он сглатывает. И медленно опускается на чужую кровать. Чимин практически полностью обнажен, не считая белья, и прикосновение прохладных гладких простыней к его коже первое мгновение кажется невероятно чувствительным. Задрожав, он зарывается лицом в подушку Юнги и медленно делает глубокий, судорожный вдох. Чёрт. Постель пахнет Юнги, даже когда его самого в ней нет — тяжелый, дурманящий запах, смесь его тела, парфюма и геля для душа. Чимин всхлипывает. Его член пульсирует, прижимаясь к животу, когда он коротким жестом притирается бёдрами к сбившемуся одеялу. Он всегда так легко начинает течь, когда думает о Юнги, и сейчас, кажется, он может постыдно испачкать постель хёна. От одной этой мысли вдоль позвоночника Чимина проходит приятная дрожь. Чёрт, чёрт, чёрт. Пытаясь не позволить этой сладкой фантазии действительно претвориться в жизнь, Чимин приподнимает бёдра, упираясь в матрас коленями и прогибаясь в спине. Во сне Юнги часто ставил его в эту позу, когда вылизывал или ласкал пальцами. Пальцами… Дырочка Чимина сжимается. Он на мгновение неуверенно замирает, чувствуя, как его собственные пальчики вздрагивают. У Чимина не было опыта… со своим полом, до того момента, как его поглотили эти странные, жаркие сны. А ни у кого из его нечастых партнерш как-то не было желания пробовать что-то настолько нестандартное. «Не надо стесняться, крошка. Приласкай себя для хёна, давай» Горячий голос Юнги снова приятно обжигает ушко. Чимин всхлипывает. Он стягивает трусы до коленок подрагивающими пальцами и уже собирается было поднести их к своим ягодицам, когда неожиданно вспоминает о необходимости смазки. Чёрт. Чимин ведёт головой, оглядываясь в поисках чего-то похожего, и натыкается на крем для рук, стоящий у Юнги на прикроватной полке. О, нет. Юнги часто смазывает им руки — эта привычка появилась у него ещё с тех лет, когда он грыз ногти. И это значит, что Чимин слишком хорошо знает этот запах. Он тянется к нему дрожащими пальцами, выдавливая на подушечки небольшое количество, и на мгновение прикрывает глаза. Запах такой сильный, что ему кажется, будто руки Юнги обхватили его за горло. Чёрт. Он жмурится, зарываясь лицом поглубже в подушки Юнги, и медленно, мягко ведет пальцами по дырочке, втирая в неё крем массирующими движениями. Ох. Вдоль его спины проходит короткая приятная дрожь, а колени машинально разъезжаются чуть шире. Это невероятно чувствительно. Чимин надавливает средним пальцем, медленно толкаясь им внутрь, и прикусывает край подушки, чтобы проглотить короткий сладкий стон. Его пальцы маленькие и довольно изящные, особенно на фоне больших, грубых пальцев Юнги, но это все равно приятно. Боже, боже. Почему он не попробовал это раньше? Чимин отчаянно кусает нижнюю губу и утыкается лицом в подушку поглубже, чтобы заглушить всхлипы. Он всегда был чувствительным, легко срывающимся на стоны, но сдерживаться сейчас было словно невозможно. Не в силах даже замедлиться, Чимин практически сразу толкается внутрь вторым пальчиком, пытаясь проникнуть как можно глубже. Его дырка принимает их податливо, так, словно была создана для этого. Чимин дрожит всем телом, неудобно извернувшись, сводит дрожащие и разъезжающиеся колени, и жалобно скулит. Мало, мало, мало. Ему так мало своих пальчиков после сладких грязных снов о пальцах хёна. Он всхлипывает. Желание большего накрывает всё его тело, словно тяжелая приливная волна, заставляющая поджиматься пальчики на ногах и пульсировать нуждающийся член. Чимин едва слышно стонет, прогибаясь в спине сильнее: — Хён… ах, Юнги-хён… п-пожалуйста, хён… Он разводит ноги сильнее, ускоряя движения пальцев, и жалобно всхлипывает, как никогда нуждаясь в жарком, давящем присутствии Юнги. Что, если хён правда сейчас вбивается пальцами в кого-то другого? А может, даже чем-то большим? Что, если… Возбуждение, неудовлетворенность, ревность и жалость к себе сливаются внутри во что-то давящее и нуждающееся. Чимин снова жалобно всхлипывает, пытаясь не шуметь слишком громко: — Юнги… Юнги… Щелчок захлопывающейся двери звучит слишком отчётливо даже сквозь жаркое марево вяжущего возбуждения. Чимин замирает прямо так, с тремя пальцами в своей нуждающейся хлюпающей дырке, в постели хёна, с бесстыдно выставленной задницей. Разве он не должен был услышать, как дверь открылась? Разве он не закрыл замок? О, господи. Чимин зажмуривается и зарывается лицом в подушку, отказываясь оглядываться. Его дырочка сжимается, а член постыдно пульсирует. Его должна ужасать мысль о том, что его застали в таком положении. Что этот кто-то наверняка слышал, как он молебно выстанывает имя хёна. Он должен прикрыться, чтобы… Ноги Чимина дрожат от возбуждения, а низ живота тянет. Сладкая смесь ужаса и стыда проскальзывает вдоль позвоночника восхитительно приятными мурашками. — Ты звал меня, Чимин-и? — низкий, рокочущий от бархатной хрипотцы голос Юнги заставляет его всхлипнуть. Таким голосом Юнги говорит, когда раскачивает стадионы, таким голосом он читает рэп, как Агуст Ди, а не как Шуга. Тяжелый, давящий, он мгновенно заставляет Чимина прогнуться сильнее, словно подставляясь. — Такая грязная маленькая вещь. Господи. Господи, господи, господи. Чимин вынимает из себя дрожащие пальцы и не оборачивается просто потому что знает, что кончит, как только посмотрит Юнги в глаза. Он слышит слегка шелестящие, неторопливые шаги хёна, чувствует его приближающееся присутствие. Чувствует, как большая горячая ладонь медленно ложится на изгиб его талии, абсолютно по-хозяйски скользнув по позвоночнику. Это правда происходит, чёрт возьми. — Разве тебя не учили смотреть в глаза, когда хён к тебе обращается? — сильные пальцы зарываются в нежные прядки на загривке, поднимая ворох мурашек и заставляя откровенно запрокинуть голову. Чимин всхлипывает, наконец обнажая горящее алым лицо и с трудом фокусируясь на тяжелом взгляде всегда угольно черных, а сейчас словно отливающих топлёным золотом глаз. Боже. Юнги насмешливо и хищно сощуривает глаза, медленно ведя ими по всему Чимину, буквально сожрав его взглядом за мгновение. У Чимина трясутся колени. Сильные пальцы хёна в его волосах разжимают хватку, массируя чувствительную кожу головы. Юнги медленно приоткрывает рот, обнажая неожиданно крупные клыки — Чимин никогда не замечал, что они настолько сильно выступают — и каким-то звериным жестом скользит по ним языком. Так, словно собирается съесть его. Господи.

***

Юнги упивается этим. После стольких лет, которые он наблюдал со стороны, после всей этой невыносимой жажды, которую он пытался контролировать и в которую проваливался с головой с каждым взглядом Пак Чимина, с каждым движением его пухлых губ, он действительно чувствует себя опьяненным. Потребовалось совсем немного. Ничтожная, ничтожная капля, всего лишь порыв — жалкая тень от его настоящего могущества, от возможностей, которые несла в себе принятая демоническая кровь. Не было нужно влияния на сознание или на тело, не было нужно ничего. Всего лишь несколько горячих сладких снов, чтобы недосягаемый Пак Чимин стал его полностью и безраздельно. Упал прямо в руки, словно сорвавшийся с яблони сочнейший плод. Юнги чувствует его смущение, его возбуждение, маленькие постыдные желания, всё сильнее и сильнее роящиеся в этой чудесной умненькой головке. Сладкая крошка. Жадная крошка. Глупая крошка. Если бы его хвост был материализован, он метался бы каждое мгновение, безжалостно выдавая его с головой. На каждый взгляд. На каждый сладкий румянец, заливающий жаром сливочные щеки. На каждую манящую дрожь в пальцах и в коленях. Юнги действительно приходится контролировать себя сильнее, чем когда-либо, в эти дни. Он ждёт, пока Пак Чимин наивно шагнет в заботливо расставленную для него ловушку сам, таится, словно собирающийся прыгнуть на добычу хищник. Пак Чимин. Пак Чимин. Пак Чимин. Он готов рухнуть в моменте, когда Юнги говорит о своих делах на вечер. Конечно, у него нет никаких дел, все это совершенно не важно, когда он может оставить Чимина наедине с таким откровенным искушением. Бедная, бедная крошка. Юнги заходит за ним с самого начала, легко размазывая своё присутствие в пространстве, как неуловимый фантом, мелькнувшую и скрывшуюся тень. Его крошка такая ревнивая. Юнги с нежностью наблюдает за сладким, надувшимся выражением его лица, за сжимающимися маленькими пальцами. Он убьет любого, кто коснется Чимина. Он убьет любого, кто коснется его самого, если это будет не Пак Чимин. Конечно, его глупой крошке совершенно не нужно знать об этом сейчас. Юнги практически не дышит, когда Чимин неуверенно запирает дверь в комнату и замирает, глядя на его кровать. Чёрт. Неужели он правда решится на что-то подобное? Грязный, дикий восторг затапливает его, когда Чимин подходит к его кровати и мягко опускается на неё, зарывшись лицом в подушку. Блять. Блять, блять, блять, блять. Нежные медовые бёдра изгибаются и восхитительно сладко дрожат, пока Чимин медленно стягивает с себя белье, полностью обнажая себя ниже пояса. Юнги впивается взглядом в роскошные мягкие ягодицы и гладкую розовую дырку, бесстыдно мелькающую между них. Блять. Его десны зудят от желания выпустить клыки, впиться в гладкую бархатную кожу, оставляя свои следы, метки о принадлежности. Юнги хочется сжать восхитительный изгиб тонкой талии, жадно прощупывая пальцами мягкий подтянутый живот, надавливая на его низ и грубо толкаясь внутрь. Он глотает рычание, когда видит, как Чимин осторожно толкается внутрь подрагивающим пальчиком. Как изгибается, слабо разнеженно всхлипнув и задрожав. Пак Чимин словно был создан, чтобы его ласкали, трахали, разрушая снова, снова и снова, до тех пор, пока он совсем не потеряет способность осознавать себя. Клыки выдвигаются с тихим шелестящим звуком, заставляя Юнги медленно скользнуть по ним языком. Смотреть, не имея возможности прикоснуться, невероятно мучительно. Он практически не моргает, впитывая всё, что происходит. Каждое движение Чимина — то, как слабо разъезжаются его колени, как поджимается живот, как покрасневшее лицо зарывается в подушку. Мягкая дрожь его бёдер и маленьких пальцев, тихие сладкие звуки, сбивчивые и судорожные. Его сладкий запах, густеющий и дурманящий из-за возбуждения. Хныканье, хныканье, хныканье. Костяшки Юнги белеют от того, как сильно он сжимает пальцы, когда Чимин выстанывает его имя. На мгновение ему кажется, будто у него перед глазами потемнело от возбуждения. Блять. Остатков самоконтроля хватает на то, чтобы сжать пальцы на ручке двери, имитируя её закрытие, и выскользнуть из смазанного состояния тени в реальность. Юнги тяжело дышит, глотая рычание, когда Пак Чимин коротко униженно всхлипывает и замирает, но даже не пытается спрятаться. Он кажется себе пьяным. — Ты звал меня, Чимин-и? — Юнги практически не контролирует, что говорит. Он жадно смотрит на то, как вдоль позвоночника Чимина проходит короткая сладкая дрожь, как его дырочка сжимается, когда он медленно вынимает из её пальчики, чтобы сжать в них сбившиеся простыни. Медлительность, с которой он подходит, кажется мучительной. Юнги дергает головой, сжимая челюсти, чтобы не позволить себе сорваться, напоминая себе, что красивое тело Чимина хрупкое и слабое. Человеческое. Он не позволяет себе выпустить когти, когда медленно кладет ладонь на изгиб чужой талии. Мягкий. Упругий. Тёплый. Юнги дуреет, всё так же медленно ведя ладонью по послушно изгибающейся, нежной спине, пока не зарывается ими в мягкие прядки у основания головы. Мин сглатывает, пророкотав: — Разве тебя не учили смотреть в глаза, когда хён к тебе обращается? Чимин всхлипывает. Что-то внутри Юнги ворочается, грязное и дикое, когда Пак Чимин послушно поднимает красное лицо и смотрит на него широко распахнутыми, словно пьяными глазами с расширившимися зрачками. Его искусанные, заалевшие губы приоткрыты в судорожном вдохе, и Юнги не может сдержаться. Он скользит языком по выступившим клыкам, пытаясь удержать себя от желания укусить, и Чимин всхлипывает ещё раз, задрожав. Блять. Глупая крошка подписалась на это сама, когда добровольно легла к нему в постель. Юнги рычит. Ему требуется всего несколько движений, чтобы ловко перевернуть Чимина на спину и нависнуть сверху, жарко вжимая в постель. Из груди Чимина выбивается тихий судорожный всхлип, мягкие пухлые губки распахиваются в испуганном вдохе. Мягкий. Сладкий. Возбуждённый. Мин упирается одной ладонью рядом с его головой, сжимая в пальцах второй подрагивающее бедро. Чимин под ним замирает, дрожа, как самая сладкая добыча, беспомощная маленькая крошка. Самоконтроль сочится между пальцами, выскальзывает, словно песок, пока Юнги наклоняется к его лицу и хрипло рычит: — Я сожру тебя целиком, глупая ты крошка. Поэтому если ты хочешь меня оттолкнуть, лучше сделай это сейчас. Пока ещё можешь. Руки Чимина дрожат, когда он обвивает ими напряженные плечи Юнги — его мягкие щеки горячие и красные от судорожного румянца, а дыхание поверхностное и частое. Длинные, повлажневшие ресницы трепетно вздрагивают, а пухлые губы приоткрываются: — Пожалуйста, хён… — Чимин тянет его на себя руками, вынуждая наклониться ниже, и его сбивчивое дыхание касается уха Юнги. Пак Чимин, его сладкая крошка, его недоступное горячее желание, его одержимость. Он всхлипывает: — Твои пальцы. М-мне нужны твои пальцы внутри. Кажется, у Юнги в голове что-то щёлкает. — Пальцы? — Мин говорит медленно и хрипло, зарываясь лицом в податливый изгиб восхитительно обнаженной шеи. Запах Чимина забивается глубоко в глотку, выбивая последние разумные мысли, а судорожная пульсация его крови, его артерий прижимается к губам Юнги. Искушение. Искушение. Искушение. Он медленно приоткрывает рот, обнажая выступившие клыки, чтобы мягко сомкнуть губы на чужой шее, лаская. Кожа Чимина такая нежная, что ему нужно надавить лишь чуть-чуть сильнее, чтобы прокусить её. Юнги хрипло тянет: — Чимин-и совсем мало своих маленьких пухлых пальцев? Чимин снова всхлипывает, и Юнги не заставляет его ждать слишком долго. Он неохотно убирает ладонь с мягкого бедра и скользит ей между податливо разведённых ног, прижимаясь к пульсирующей дырке сразу двумя пальцами. Блять. Он входит ими медленно, и тугость, пульсирующая и сжимающаяся вокруг его пальцев, головокружительна. Чимин изгибается дугой, прижимаясь к его груди, стонет громко и сладко, широко распахивая глаза, и сжимает его напряженное предплечье. Блять. Юнги кусает его за краешек красного ушка и плавно разводит пальцы, растягивая горячую тугую дырку. Мокрый внутри из-за смазки, тугой, обжигающий, Чимин ощущается внутри восхитительно. Именно так, как Юнги всегда и думал, и даже лучше. — Хён… ах, хён, хён! — Чимин под ним извивается, словно одновременно пытаясь насадиться глубже и избежать невозможной стимуляции. Его маленькие, сбивчивые звуки, его высокий умоляющий голос делают с Юнги что-то неправильное. — Ах! Пак дрожит, глядя на него слезящимися глазами, когда Юнги отстраняется, чтобы соскользнуть ниже. Он мажет губами по выступающей изящной ключице, ведёт носом по часто вздымающейся груди, по мягкому подтянутому животу, чтобы слегка прикусить нежное местечко чуть ниже пупка, смыкает клыки на чувствительной внутренней стороне бедра. — Хён… — с этого ракурса Чимин кажется ещё более восхитительно разрушенным, нуждающимся в ласке, особенно когда он слабо сжимает в пальцах подушки рядом со своей головой. — Хён… — Хён о тебе позаботится, Чимин-а, — собственный голос звучит приглушенно, словно сквозь слой ваты. Юнги кладет голову на дрожащее бедро Чимина, прижимаясь щекой к его нежной коже, и неотрывно смотрит ему в лицо, пока медленно проталкивает внутрь третий палец. Чимин заламывает брови судорожным изгибом, распахивает рот в стоне и сжимает пальцы. Он так восхитительно разрушается, стоит лишь дать ему совсем немного, что с ним хочется делать абсолютно грязные вещи. Член Чимина не слишком большой, красный от прилившей к нему крови, он сочится и истекает смазкой, подпрыгивая и шлепая по мягкому животу. Юнги облизывается, наблюдая за тем, как яички Чимина поджимаются из-за очередной грубой ласки внутри. Он такой невыносимо чувствительный. Растягивая Чимина, не отрывая жадного немигающего взгляда от его восхитительно порочного выражения лица, Юнги неохотно отнимает щеку от нежной кожи чужого бедра. Он втягивает крупные клыки с тихим шелестящим звуком и плавно распахивает рот, чтобы взять в него нуждающийся чудесный член целиком. Звук, который Чимин издаёт, похож на сдавленное рыдание. Его крепкие упругие бёдра напрягаются, сжимая между собой голову Юнги, восхитительно сдавливая, дырка судорожно сокращается, а одна из ладоней вплетается в растрепанные волосы Мина, сжимая их. — Юнги, н-нет, пожалуйста, я… Ах, н-нет, н-нет! — он сбивчиво судорожно лепечет, содрогаясь, вжимается бёдрами в кровать, словно пытаясь отстраниться, а потом толкается ими вперёд, вбиваясь в горячий умелый рот. — Б-блять, хён, хён! Юнги собирает дрожь его бёдер ладонями, массируя их сжимающими движениями. Он глотает смазку и сперму легко, туго сжимая горло, оглаживает гибким языком пульсирующий обмякающий ствол и медленно снимается, сыто облизнувшись. Чимин выглядит так, будто в рот только что кончили именно ему. Его лицо красное, мокрое от выступивших слёз, нижняя губа прокушена, а ноги откровенно дрожат, когда Юнги сжимает роскошные бёдра обеими ладонями и снова подается наверх, жарко слизывая кровь с пухлой нежной губы. — Такая хорошенькая крошка, Пак Чимин, — он почти мурлычет, сразу же толкаясь языком в податливо распахнутый рот. Губы у Чимина невероятно нежные, мягкие и медовые, Юнги не чувствует в себе сил, чтобы оторваться от них даже на мгновение. Пак Чимина хочется целовать до тех пор, пока он сладко не заплачет, пока его губки не станут чудесно опухшими, красными от ласк. Юнги пользуется моментом, чтобы скользнуть горячими ладонями по упругим бёдрам выше и наконец сжать в них сочную задницу. Упругая, восхитительно плотная в его руках, мягкая. Он впивается в неё пальцами, разминая, сжимает, разводя сочные ягодицы, лаская их, и Чимин чувствительно стонет ему в рот, задрожав. То, что эту роскошную задницу до него никто так не мял, ощущается одновременно преступным и абсолютно благословенным. Мин Юнги, везучий ты сукин сын. Он практически ревнует к самому себе. Юнги увлеченно сцеловывает стоны с роскошных губ и отрывается только чтобы нежно укусить мягкую горячую щечку, когда Чимин судорожно выдыхает: — Хён… Юнги… — М-м? — Мин снова зарывается ему в шею, оставляя россыпь жадных собственнических следов и сжимая пальцы грубее. Ножки Чимина откровенно дрожат на каждую его ласку. С его губ срывается короткое недовольное рокотание, когда Чимин слабо надавливает ладонями ему на грудь, заставляя отстраниться. — Чимин-а? Юнги чувствует себя озадаченным ровно три секунды, пока Пак Чимин… Дьявол. Пак Чимин дрожит, переворачиваясь на живот, вжимается щекой и грудью в подушки, сжимая их в пальцах, и плавно приподнимает роскошные бёдра, выпячивая попку. Он почти застенчиво оглядывается на Юнги через плечо и заводит одну ладонь назад и оттягивает восхитительно сочную ягодицу, обнажая хорошо разработанную, пульсирующую дырку. Это приглашение настолько откровенное, что на мгновение Юнги лишается дара речи. — Хён… — голос Чимина приобретает те соблазнительные нотки, которые он всегда использует, когда флиртует особенно откровенно. Он слегка проезжается румяной щекой по подушке, блеснув глазами, и округляет губы в маленьком надутом жесте. Мягкий голос лишь слегка вздрагивает от смущения в конце: — Хён трахнет Чимин-и в попу? Кажется, у Юнги на глаза падает красная пелена. Он приходит в себя в моменте, когда его ремень уже вырван из шлёвок джинс, сами джинсы небрежно выкинуты, как и футболка, а руки грубо сминают сочные ягодицы, разводя их в стороны. Дрожащий Чимин утыкается лицом в подушки, изгибаясь в талии, и сводит красиво очерченные лопатки, напрягая плечи. Звук, срывающийся с губ Юнги, напоминает человеческий лишь очень отдаленно. Красная от возбуждения, толстая головка плотно прижимается к горячей мокрой дырке, и Юнги жарко нависает над Чимином со спины, размашисто лизнув выступающий седьмой позвонок. Он хрипло шепчет: — Тебе лучше вдохнуть поглубже, крошка. Он медленно толкается внутрь, сомкнув на беззащитном надплечье клыки, и вдавливает Чимина в постель. Пак прерывисто всхлипывает, судорожно глотая ртом воздух, и упирается лбом в собственное предплечье. Тугой. Он невероятно, невероятно тугой, обхватывает член горячо, мокро и плотно, и от этого Юнги непроизвольно сжимает челюсти чуть грубее. Он протискивается внутрь неторопливо, но жадно, заполняя Чимина изнутри, не оставляя в нём пустого места, до тех пор, пока его напряженные бёдра не прижимаются вплотную к пухлой сочной попке. Только после этого Юнги неохотно размыкает клыки, со скрытым удовлетворением глядя на отпечаток своих зубов на нежной коже. Чимин дрожит, с трудом хватая воздух, и Юнги нежно скользит по укусу длинным, слегка заострившимся языком, лаская и извиняясь. Большими пальцами он массируют нежный изгиб чужой напряженной поясницы, разминая мышцы, и трется кончиком носа о подставленный загривок. От одной мысли о том, что это именно Чимин сейчас под ним, что он дрожит и туго пульсирует у него на члене, Юнги становится диким. Он дергает головой коротким хищным жестом и зарывается в красивую напряженную шею, бормоча: — Говори со мной, крошка. — М-много, — голос Чимина, искаженный удовольствием, звучит задушенно. Его грудь судорожно коротко вздымается, а бедра вздрагивают, слегка разъезжаясь. — Ты такой б-большой, хён… Юнги утыкается лбом ему куда-то между лопаток, напрягая руки. Пак Чимин совершенно не делает его желание быть с глупой крошкой попроще легче. Он рычит, медленно отводя бедра, и грубовато толкается внутрь. Чимин вскрикивает: — Ах! Судорожная дрожь стекает вдоль его позвоночника, заставляя на мгновение обмякнуть, и Юнги уже почти собирается извиниться, поцеловав его за ушком, но Чимин сбивчиво стонет: — Ещё… Чёрт. Юнги накрывает одну из его дрожащих ладоней своей, переплетая их пальцы, и снова толкается внутрь. Чимин для него такой идеальный. Податливый, жадный до ласки, до секса, гибкий и нежный, невыносимо горячий внутри. Его переполняет горячим, давящим чувством абсолютного обожания. Его крошка. Его маленькая, сладкая развратная сладость, его детка. Его Пак Чимин. Чимин стонет на каждый толчок, не скрываясь и даже не пытаясь этого делать. Кажется, он совершенно не думает о том, что их кто-то может услышать, что их наверняка слышат прямо сейчас, и эта мысль словно лижет внутренности Юнги огнём. Он вбивается в тугую попку быстро, грубо и жарко, вынуждая Чимина слегка проезжаться по простыни на каждый толчок. Тесно. Жадно. Именно так, как он хотел все эти годы, что наблюдал за Чимином со стороны. — Так хорошо принимаешь меня, блять, Чимин-а, — Юнги хрипло стонет рядом с красным ушком Чимина, вдавливая его ещё глубже в постель. Смесь стонов, вскриков и сдавленных рыданий Чимина кажется полуосознанной, абсолютно погруженной в удовольствие. — Наполню тебя так хорошо, что ты больше никогда не будешь чувствовать себя пустым. Блять, сводишь меня с ума, крошка. Чимин хнычет и содрогается, кончая. Он сжимается так туго, что Юнги хрипло ругается сквозь зубы, утыкаясь лицом в стык его плеча и шеи. Сводящая с ума тугость Чимина буквально выдаивает его, массируя член нежными стенками, и он срывается практически сразу же. Всё-таки проявившийся демонический хвост мечется, хлеща по кровати и по его собственным бёдрам, рога на лбу натягивают гладкую белую кожу, выскальзывая из-под неё. Он кусает Чимина ещё раз, в этот раз за второе надплечье, заставляя высоко застонать — в нежном голосе Чимина проскальзывают одновременно жалостливые и абсолютно удовлетворённые нотки. Юнги дышит сбивчиво и тяжело, пытаясь разогнать стоящее перед глазами удушливое возбуждённое марево, и медленно, неохотно выскальзывает из хорошо накаченной спермой дырки. Чимин выглядит восхитительно. Его нежные плечи и загривок покрыты жаркими, грубыми отпечатками демонических клыков, ноги крупно содрогаются, разъезжаясь, а дырка вязко сочится спермой, пульсируя и сжимаясь. — Идеальный, — Юнги звучит хрипло. Он лениво укладывается на бок, положив большую ладонь на уплотнившийся низ живота Чимина, и притягивает крошку вплотную к себе, вынуждая вжаться спиной к себе в грудь. Чимин все еще подрагивает всем телом, но доверчиво жмется к нему, словно пытаясь восстановить дыхание. Мин слегка приподнимает голову, чтобы поцеловать его в висок, и на мгновение напрягается, чтобы спрятать демонические черты. Он расскажет о них Чимину, просто позже. Немного позже. — Идеальный для меня, Чимин-а. — Это было. в-вау, — Чимин устало откидывает голову ему на плечо, щекоча челюсть нежными растрепавшимися прядями, и кладёт свою маленькую ладонь поверх большой руки у себя на животике. — У меня до сих пор дрожат ноги, хён. И… Сладкий, разморенный в сильных руках, Чимин вдруг на мгновение напрягается. Юнги с нежностью наблюдает за тем, как сладко краснеют кончики его ушей. Чимин невнятно бормочет, прижимаясь к нему крепче и отворачиваясь: — П-прости, что я… что я в твоей кровати… — Ты можешь делать в моей кровати всё, что пожелаешь, Пак Чимин, — Юнги негромко хрипло смеётся, зарывшись лицом ему в шею. Он на мгновение прикрывает глаза, глубоко и жадно втягивая запах. — Я буду не против, поверь мне. — Ладно, — Чимин негромко смущенно сопит, и обожание, и без того топящее Юнги в своих удушливых волнах, мгновенно усиливается ещё сильнее. Он непроизвольно сжимает пальцы крепче, и Чимин тихо сладко выдыхает. Он явно сжимается, потому что его дырка пошло хлюпает, и Чимин заливается краской. Он невнятно бормочет: — Б-блять. — Кажется, ты хочешь ещё? — Юнги игриво мурлычет, скользнув носом по изгибу чужой шеи, и многообещающе сжимает чужое дрожащее бедро. — Не беспокойся, крошка, у нас вся ночь впереди. А может быть, даже и не одна. — Не сон, так оригинал, ха? — Чимин невнятно бормочет себе под нос, заставляя Юнги коротко хрипло хихикнуть, и сладко возится в его объятиях, чтобы повернуться лицом. Он жмется ближе, слегка надув румяные щеки, и застенчиво тянет: — Поцелуй меня, хён. Юнги глотает нежное урчание, склоняя к нему голову. Может быть, он даже не станет убивать ту корди-нуну.