Тысяча писем к тебе

Они всегда были вместе. Минхо, Чонин, Сынмин и Чан. Вместе поступили на первый курс, сдружились, вместе прогуливали пары и первый раз попробовали курить. Вместе они сбегали из дома, попадали в передряги, гуляли до рассвета, смотрели мир и с жадностью проживали каждый день своей цветущей юности. Вместе они влюбились — отчаянно, волнительно и нежно. Вместе же они попали и на войну.   Связующим звеном у них, пожалуй, всегда был Чан. Негласный лидер с добрыми всепонимающими и всепрощающими глазами. Он не очень усердствовал в универе, зато души не чаял в авиации, обучаясь параллельно в школе летчиков и каждый день мечтая о небе, находясь, правда, на земле. Именно он завел с Минхо однажды разговор на скучной лекции, увидев, что тот рисовал на полях самолетики, помог собрать Сынмину стопку разлетевшихся по всему коридору конспектов, которые тот писал полночи, он же забил решающий гол в команде Чонина, став на целый сезон её капитаном. Чан со своей сияющей улыбкой и ямочками завоевал уважение парней стремительно и легко, а затем ненавязчиво всех друг с другом перезнакомил, и у каждого из их разношерстной компании вскоре сложилось впечатление, что друг друга они знают по меньшей мере целую жизнь.   Минхо держался особняком дольше всех и присоединился к этому спонтанному кружку последним. Привыкший всегда быть сам по себе, он с неохотой вливался в новый коллектив, пойдя на уступки только ради Чана. Ни Сынмин с его гиперответственностью и пятью учеными степенями, которые ему пророчили светлые умы университета, ни Чонин с его абсолютно раздолбайским образом жизни не вызывали в нем восторга. Чонин вообще выделялся своим положением, и было странно видеть его в окружении трех бедных студентов. Минхо недоверчиво разглядывал его каждую встречу, пытаясь выведать, что же ему от них нужно. И хоть в их присутствии Ян никогда не кичился достатком, Ли мучительно долго боролся с чувством стыда и подозрительности за то, что не мог похвастаться тем же.    Отец у Чонина был состоятельный. Какой-то процветающий магнат, сколотивший, по слухам, свое состояние на подпольных продажах во времена Сухого закона. Чонин никогда особо об этом не распространялся, но привык жить в достатке и воспринимал деньги совсем иначе, чем его друзья. Странно было думать, что ради цветных бумажек принято горбатиться без еды и сна, в то время как он не особо вел купюрам счет. Отец всегда хлопотал так, что Яну почти ничего не нужно было делать. Он конечно никогда не пахал, закатав рукава, и уж тем более не держал в руках ничего тяжелее ключей от папиного бьюика с откидным верхом, да и учился он только потому, что это было одним из условий для получения наследства (вторым была женитьба по расчету), но ребята любили его просто за то, каким искренним и жизнерадостным он был с ними, добавляя их компании подростковой непосредственности. Но особенно поменялось их отношение к богатому отпрыску нескольким позже, когда перед сессией всех четверых собирались с треском вышвырнуть за прогулы. Прогуливали естественно с подачи Чонина, которому никогда ничего за это не было, ведь отец исправно платил. Яну-младшему настолько хорошо давались уговоры, что сломать удалось волю даже такого неподъемного моралиста как Сынмина. В конце концов Чонин выпросил, чтобы отец впрягся за товарищей тоже. И хотя Минхо по-прежнему считал его до ужаса избалованным и несерьезным, это не помешало им сдружиться еще больше. Незрелый и несамостоятельный, охотник до танцев и свиданий, но с прикрытой спиной Ли был готов принять его любым.    — Когда-нибудь все твои отшитые ухажеры соберутся вместе и надерут твой маленький зад, — сказал как-то невзначай Чан, выходя из кино. Даже там в полной темноте Чонин успел найти себе приключений и кого-то закадрить, разведя бедолагу на билеты и попкорн. Не то что бы у их компании не было денег, просто гораздо приятнее было принять это в дар. Там же, не дождавшись титров, Чонин заскучал и склеил сидящего позади парня. Драки чудом удалось избежать.   Флирт со стороны Яна был не более, чем манера разговора, поэтому что Минхо, что Чан никогда не воспринимали его всерьез. Все было дозволено этим хитрым лисьим глазкам, и всегда выходил он сухим из воды. Чонин кокетничал с каждым столбом на улице, потому что это было его хобби, и подобное поведение никогда не оставляло его без внимания. Благодаря ему их компанию каждый раз кто-то угощал в барах, с внушительной скидкой они частенько обедали в ресторане неподалеку и за полцены могли отовариться в книжном. Последнее, в частности, было сделано конкретно для Сынмина, потому что никто из них больше особой страсти к книгам не испытывал. Но Сынмин да. Сынмин, если и встречался, то только в своих снах с героями классической литературы, и не удивительно, что следом за книгами Сынмин полюбил Чонина, такого же яркого персонажа, о котором было заманчиво помечтать перед сном. — Он ведет себя так со всеми, — говорит ему Минхо, решительно начиная за друга волноваться. Сынмин как-то обмолвился, что, оставшись с Чонином наедине, сравнил его красоту с Антиноем, и Яну, хер, разумеется, положившему на греческий период в мировой культуре, пришлось провести ускоренную лекцию.   — Нет, ты не понимаешь! Он слушал меня, как проповедника, — окрыленный Сынмин не мог усидеть на одном месте и носился в чувствах по комнате. Чан расположился в кресле, выкуривая сигару, подаренную, кстати, Чонином, а Минхо устало облокотился о пыльный книжный шкаф. Сынмин собрал их в старом корпусе общежития подальше от лишних ушей и распинался уже час, настолько он был ошарашен и влюблен. — Ты бы видел эти глаза, Минхо! Как они сверкали интересом! Он сказал, что никто не делал ему подобного комплимента. Что ничего прекраснее этого он не слышал!   Минхо закатил глаза. Было не сложно представить выражение истинного восхищения на лице, с которым Чонин разглядывал их еще не целованного товарища. Пары заинтересованных кивков и взмаха ресницами хватило бы, чтобы Мин поплыл, а уж тем более если дать ему возможность блеснуть интеллектом. Минхо никогда бы не поверил, что Чонин заинтересовался историей, но охотно согласился бы с мыслью, что Чонину снова стало скучно. И поэтому над Сынмином не было сил подшучивать, его хотелось искренне пожалеть. Ведь даже если это любовь, если каким-то образом это по-настоящему взаимно, Чонин слишком инфантильный и слишком избалованный, а у его отца огромный гараж на несколько дорогих машин, на одни колеса которых Ким будет горбатиться всю свою жизнь.  — Он собрался сделать ему предложение, — с усмешкой сообщает Чан, стряхивая пепел. — Ты с ума сошел! — воскликнул Минхо, пошатнувшись вместе со шкафом. — Вы хоть целовались?   — Нет, но.. — расплывчато начал Сынмин. — Духовное превосходит материальное, и вообще..   Минхо взмолился.    — Разве ты не понимаешь, что он над тобой пошутил? Чан! — Что? — встрепенулся в кресле Кристофер. — Скажи что-нибудь! — Сердцу не прикажешь. Чан смеется и затягивается сигарой. Минхо чертыхнулся: спасибо за поддержку! — Если ты так против нашего брака, смею полагать, ты сам испытываешь к Чонину чувства, — обидчиво заметил Ким, складывая руки на груди. В этот момент Минхо наткнулся на любопытный взгляд Чана и за секунду почему-то покраснел. — Он никогда не станет твоим мужем, — моментально сменил тему Ли, подходя к Сынмину вплотную. Может, так до него дойдет быстрее. — Хотя бы потому, что ты не потомок английского лендлорда. — Или кое-кто слишком хорошо скрывается, — хмыкнул Чан, потушив сигару в пепельнице и подойдя к парням. Втиснувшись между ними, чтобы скинуть с обоих возникшее напряжение, он положил одну руку Сынмину на плечо, вторую — Минхо. — Я был бы не против узнать, что у тебя в наследстве именной остров, дружище. А то и несколько.    Он лучезарно Сынмину улыбнулся, но тот остался мрачнее тучи. — Я бы тоже, — буркнул Мин, скидывая его руку. — Если вы не верите, что у нас все серьезно, я могу не приглашать вас на венчание. — Венчание! — повторил Минхо. Ему чуть плохо не стало, когда он услышал. — Боюсь, — подавился от смеха Чан, — Чонина с его послужным списком на порог церкви не пустят.   На этих словах Ким задумчиво притих и отвернулся. Задело, потому что к Чану приходилось то и дело прислушиваться. Чан всегда был сердцем и разумом их компании, но в этот раз он говорил совсем не то, что Сынмин отчаянно хотел бы слышать. Минхо сочувственно взглянул на расстроенного друга. — Сынмин, мы верим в тебя, может, даже слишком сильно. Просто Чонин, он.. другой. Он ребенок. Порой мне кажется, что между нами пропасть не год, а минимум два десятка лет.  — Противоположности притягиваются, — бормочет Сынмин, думая о том, до чего же все это не честно. Двое на одного, где такое видано? — Даже если так, — утомленно вздохнул Хо. — Он выйдет за того, кто устроит его отца.  — А для этого тебе сейчас надо планировать ограбление минимум двух банков и нескольких казино, — вмешался Чан, продолжая мысль. Минхо с благодарностью на него посмотрел. — Чонин слишком привык к хорошей жизни, чтобы променять её на метро. — К вашему сведению, метро очень удобное, — не унимался Сынмин. У Минхо кончались силы. — Ты же понимаешь, что дело не в нем? — Понимаю, — огрызнулся в ответ Ким. — Надеюсь, что и ты поймешь, что в мире есть что-то поважнее денег.   С этими словами Сынмин вылетел из комнаты. Любовная лихорадка делала его невыносимым, и Минхо казалось, что из него этим спором высосали все соки. Он устало уперся руками в стол посреди комнаты и закачал головой. — Я сделал все возможное. А теперь я враг этого несуществующего брака номер один!   Подошедший Чан тихонько присел бедром на краешек стола и ободряюще похлопал его по плечу. — Не преувеличивай. Дай набить ему шишки самому.  — Не хочу его потом успокаивать.    Бан усмехнулся. Он слишком хорошо знал каждого из них. — Чонин дите. Но он не монстр. Минхо почувствовал, что рука Чана задержалась на его плече дольше положенного, но посмотреть на Чана не осмелился. Он знал, что Бан ждет реакции и ответа, продолжая разглядывать его настойчивым выжидающим взглядом. По телу пошли мурашки. Чан неспешно убрал ладонь, и Минхо считал секунды до того, когда он уйдет. — Ты на меня за что-то зол? — прямо спрашивает его Чан. — Нет, — также прямо отвечает Минхо. — Тогда почему ты меня избегаешь? — Я тебя не избегаю. — Врешь, — проницательно подмечает Бан. — Зачем? Минхо надеялся как можно дольше оттягивать этот разговор и все же понимал, что он неизбежно будет. Не странно, а скорее ожидаемо, что Чан ему понравился. Чан был слишком хорош собой, чтобы остаться просто другом, так что спустя пару месяцев это стало очевидно. В голове только не укладывалось: Минхо верил в любовь с первого взгляда, но Чана почему-то разглядел с двадцать третьего. Может, до последнего отрицал и не хотел портить такую редкую и искреннюю дружбу, в то время как Чонину за старания ее похерить надо было выдать премию: когда он понял, что Чан на его кокетство не ведется, а с Минхо пошалить из мести тоже не выходит, он просто стал их сводить и подначивать каждую встречу, что они вообще-то красиво смотрятся, странно, мол, что не встречаются. Вскоре подоспел и Ким, Чонин развел его астрологический анализ. Хотя Сынмин весь вечер причитал, что это лженаука, после долгих вычислений все же предоставил целый список космических причин, почему Минхо и Чан идеальная пара.   — Стыд и позор, господин Ким! — насмешливо отчитывал его Чан, пока Минхо пылал как помидор. — Вы же человек науки, а надеетесь на какие-то звезды.   Минхо тоже приличия ради отшутился — цыгане на вокзале и то правдоподобнее плетут — а сам же ночью по памяти восстанавливал в тетрадке с конспектами совместимость. Минхо влюбился, и Минхо этого очень боялся. Ведь он не Чонин, которому невозможно отказать.    — Не думаю, что готов продолжать наше общение, — стискивая в руках краешек стола, сказал он. Правда была невыносимой, и он отвел глаза. Уходи, Чан. Уходи обиженным, уходи, злясь и презирая, уходи, так и не узнав истины, но уходи, ради бога, сейчас же. Каждое мгновение наедине с Баном по ощущениям длилось нескончаемое количество лет, и Минхо чувствовал, как косились ноги. Упасть сейчас в обморок было слишком соблазнительно, но фантастически не вовремя. Чан выдержал молчаливую паузу. Грудную клетку Минхо сдавило, ему категорически не хватало от волнения воздуха.   — Надо же.. — тянет задумчиво Бан. — А я чуть было не поверил звездам.   На этих словах Ли резко оглянулся. Какой кошмар, зачем он только это сделал? Теперь вдумчиво слушать Чана было еще сложнее, зная, какая нежность застыла в его глазах, пока он рассматривал Минхо с головы до пят.   — У меня не получается с тобой дружить, — шепотом признался Хо. Слова вырвались вперед мыслей и повисли в воздухе. — Больше.   Чан осторожно протянул руку и коснулся побелевших от напряжения костяшек, которыми Минхо вцепился в стол. Тот вздрогнул и дернулся. Чан погладил руку и накрыл сверху своей. Молчание. — А если я не хочу, чтобы мы дружили? — шепотом спросил Чан, чувствуя, как слабеет напряженная хватка под его рукой. — Тогда забудь обо мне, — едва дыша, Минхо боится поднять на него взгляд снова.    А в ответ ему тихо: — Разве я могу?   У них был только месяц. Чтобы окончательно потерять голову от счастья, чтобы друг другом надышаться, стереть в кровь ноги на вечерних свиданиях и набить оскомину на языке от тихого бесконечного «люблю». У них был только месяц, но никто этого не знал, поэтому, конечно, не успел. Страна вступила во Вторую Мировую, не оставляя им выбора. Бомба упала в учебный корпус в первый же день.   Чан сразу заявил, что пойдет добровольцем. Минхо знал это, как и то, что последует за ним хоть в ад, но в армию его так и не взяли, отказывая раз за разом то ли в силу здоровья, то ли по еще каким нелепым причинам. Минхо не думал о том, что панически боялся автоматов. Что, может, какая-то неведомая сила помогала и удерживала его от шага в пропасть, ведь пристрелили бы его еще на этапе обучения. Минхо думал о Чане и о том, что должен, обязан быть рядом. Что не быть с ним все равно, что подписать Бану приговор. Что он хотел бы быть рядом, если тот погибнет.   — Меня ждут на полигоне, — уговаривает его Чан, утирая Минхо слезы шершавыми пальцами. — Я должен ехать, слышишь?    Ли упрямо отказывался отдавать ему собранные сумки, пряча и отбирая, как маленький ребенок. Достучаться до Чана было нереально, его безнадежно тянуло в небо.   — Я поеду с тобой, — всхлипывает Ли, наспех начиная паковать себе котомку. Неровная стопка справок о собственной непригодности рассыпается в воздухе, выпав со дна.   — На боевой вылет? Минхо, тебя даже к ангару не подпустят.   Но Ли рыдает только сильнее. Так, когда уже понимаешь, что бессилен. Руки не слушаются и дрожат, роняя вещи.   — Умоляю, позволь мне пойти с тобой.    Чонин сказал, что не поможет. Не в силах. Фронт — не колледж, здесь все гораздо сложнее, к тому же, с отцом он и без того слишком сильно поругался после отказа эвакуироваться с семьей в Америку. Чонин отказался не потому, что не хотел. Как и любой, он боялся умереть во время артобстрела в свои смешные восемнадцать, но еще больше он боялся выжить, зная, что за тысячу километров в братских могилах без опознавательных знаков будут лежать его друзья, присыпанные вспаханной гранатами землей. Пожалуй, последней каплей, чтобы принять решение остаться, стал именно Сынмин. Их совершенно комичные отношения, в которые никто не верил, обрели неожиданно серьезный оттенок перед самым прощанием, когда Мин в форме новобранца, что жала ему в плечах, прилюдно попросил у Чонина руку и сердце. Он сел на одно колено посреди оживленного вокзала, и на эти пару минут на них уставилось бессчетное количество глаз. Чонин улыбнулся через силу, пытаясь скрыть растерянность и испуг. Не то что бы Чан его не предупреждал, и все же Ян не верил, что Киму хватит наглости. Чонин сказал, что подумает и окончательно решит, когда Сынмин вернется домой. Но Чонин не хотел жениться, и Минхо, который был в этот день на перроне, это прекрасно знал. Слишком привыкший к свободе и вседозволенности, Сынмина он просто-напросто пожалел, чтобы тот не бросился от горя под пули в первую же атаку. И все же Сынмин уезжал счастливым человеком, запрыгнув в уходящий поезд последним, потому что долго не мог на Чонина наглядеться.   — Не хочу забывать твои глаза, — говорил он перед тем, как уехать. Ким легонько поцеловал Чонина в лоб и сжал в объятиях. — Почему я по ним уже скучаю?   Ян весело улыбался, мысленно поощряя себя за то, что отыгрывал до конца. Чем дольше они прощались, тем тревожнее он становился, но Сынмину знать об этом было не нужно. Сынмин не переживет эту войну, Бан сказал Чонину сразу. Так что, быть может, предсмертную агонию облегчат как раз воспоминания о любимых глазах.    — Скучай, — хитро ухмыльнулся Ян. — Быстрее вернешься.   В тот же вечер Чонин пересиливает себя и набирает номер отца. Просит не денег и не укрытия, а устроить их с Минхо куда-нибудь, где острая нехватка рук. Ли молчит, вслушиваясь в бесцветный голос мальчишки, который палец о палец не ударил за весь их неоконченный первый курс. Но едва ли они когда-то вернутся его закончить прежним составом.    — Нас возьмут в госпиталь, — заявляет Чонин, беспокойно теребя рукава рубашки. — Закончим курсы по сестренскому делу и вперед. Я договорился.   Минхо смотрит на него во все глаза с прежним недоверием, будто кто-то отмотал время к началу.   — Зачем тебе это?   — Не знаю, — честно отвечает Чонин, мыслями все время возвращаясь на вокзал. — Может, хоть так я смогу ему помочь.   Обучение прошло быстро, в условиях военных действий на теорию не оставалось положенного времени, и Минхо с Чонином по протекции Яна-старшего забросили в хорошо снабженный госпиталь, скрытый от авиации глубоко в лесу. Они выносили утки и судна, драили полы, делали посредственные перевязки и кипятили инструменты. Иногда кого-то забирали ассистировать в операционной, но в первые месяцы раненых было не так уж много, и Минхо ускользал на перерывы.    Ни дня он не провел, не думая о Чане. Всякий раз, когда выпадала минута-другая, он стремился на улицу, хоть руководство и не поощряло — мало ли, немцы заметят с неба. Немцы не замечали, а вот он их — да. Считал пролетающие самолеты и мечтал однажды увидеть истребитель Чана или хотя бы представить, что внутри темно-зеленого спитфайра, пролетающего над их госпиталем, сидит именно Крис. Он переписывал Чану первое письмо несколько раз, потому что постоянно заливал чернила слезами. Рассказал ему, что стараниями Чонина их все-таки устроили в спокойное местечко, что прошел курсы, что почти перестал бояться накладывать жгут. Во втором письме позволил себе пожаловаться на хирурга, который отчитал его за разбитые склянки, немного описал пациентов и всеобщее настроение душевного подъема после недавней маленькой победы. В третьем письме Ли заволновался и отправил Чану всего пару строк: где ты, как ты, жив ли? Он точно знал, в каком месте находится его авиационный полк, но все равно переживал, что отправил не туда или что письмо могли перехватить.   Ответ от Чана пришел в тот день, когда в госпиталь залетел снаряд. Осколками выбило стекла, ранило несколько лежачих больных. Трое вместе с хирургом погибли, остальных с персоналом срочно стали эвакуироваться по приказу. Минхо отныне читал письма Чана только в спешке. Их с Чонином кидали из одного медсанбата в другой. Это были месяцы скитаний, дольше нескольких недель нигде не получалось задержаться. Они переезжали, разворачивая операционные и принимая раненых до тех пор, пока очередная бомба не разорвется под окном и спасать уже будет некого и некому.   — Слышал, у Чана первый сбитый мессер, — говорит как-то ночью Чонин, дочиста оттирая очередной сарай, который им приказали подготовить к приему раненых. — Сынмин рассказал, они ж их с неба прикрывают.   Ян стоит на коленях, взмокший и грязный, трет эти несчастные доски, загоняя занозы под кожу. Он не жалуется: было по первости, только все пустое. Война не кончилась ни через месяц его стенаний, ни через два. Война вообще не кончалась, и он потихоньку свыкся, что теперь так будет каждый день.   — Говорит, на Восточном направлении затишье, — выжимает тряпку Ян и снова принимается натирать, будто полирует. Он на секунду останавливается, хрустит затекшей спиной и задумчиво произносит: — Затишье — это плохо.   Минхо, обклеивая плотной бумагой стены и потолки, молчит.   — После затишья всегда много умирает, — говорит Чонин, чувствуя, как заноза входит под самый ноготь. И трет дальше.   Той ночью на них сбрасывают пять бомб. В надраенном сарае не успевают принять ни одного солдата, комбат приказывает срочно уходить. Минхо помнит лишь дорогу и свист разорвавшейся совсем рядом бомбы. Взрывной волной сносит соседнюю машину с такими же молодыми медбратьями, но остановиться нельзя — секунда промедления, и тебя нет.   С тех пор днями и ночами шли жестокие бои. Минхо с Чонином работали по трое-четверо суток без отдыха двумя сменами одновременно. Бывало, что от усталости можно было упасть в обморок прямо во время операции. Тогда давали несколько часов поспать, поесть и заново. Минхо засыпал и просыпался под вопли, что не смолкали. Раненые задыхались, корчились, падали с кушеток, выли. Когда везли на ампутацию, Чонин говорил, что люди так не кричат. Звери — может быть, но люди не могут так кричать. Минхо больше не боялся ни криков, ни смерти: люди умирали на его глазах ежедневно в дикой агонии с окопной грязью под ногтями и в припадках фронтовой истерии. Но теперь Минхо боялся другого — встретить среди умирающих знакомое лицо. Потому что как только он увидит мертвого Чана, он умрет следом. Тут же.   «Сегодня сбил два транспортника, заставили попотеть. Вывели войска из окружения. Недавно погиб командир»    Письма Чана каждый раз становились все мрачнее между строк, и Минхо улавливал фронтовое настроение лучше, чем мог себе представить. Какая-то безнадега читалась в каждой торопливо выведенной букве, и, если раньше Крис всегда упоминал, что их эскадрилья лучшая в полку, теперь он писал исключительно о потерях.   «Похоронили еще троих, одному раздробило ступни. Отдал мне свою куртку перед смертью, рука не поднимается примерить»   Чана отпускали домой как минимум дважды, но ни разу Минхо не смог вырваться, работы было невпроворот, а приезжать в госпиталь, который снова не прекращая бомбили, было просто опасно.   — Они будто только и ждут, пока мы разложимся и раскроем рану, чтобы засыпать тут все снарядами, — бесился Чонин, заново принимаясь за стерилизацию. От ударов сыпалась штукатурка и трещали стены. Иногда Минхо думал, что завтра просто не проснется, ведь если ночью случится очередной налет, его за минуту придавит плитой верхнего этажа.   Однажды Чан пишет:   «Я думаю, нам стоит тоже обвенчаться, когда все закончится. Наверное, Ким не такой уж и дурак. Ты бы хотел?»   Минхо долго смотрит на письмо, неосторожно сминая краешек между пальцами. Через пару минут кончится его обед и надо снова идти бинтовать тяжелораненых, но мысли не с ними, а далеко-далеко с Чаном. С его будущим мужем. С его нынешним, кажется, женихом.    «Да. Тысячу раз»   Он не успевает рассказать об этом Чонину, как не успевает и толком обрадоваться. Их снова перевозят, только Минхо с ним не едет и даже не успевает попрощаться в эвакуационной суматохе: новый комбат посылает его и пару девчонок на фронт. В одной переформированной после многочисленных потерь дивизии перебили почти всех санитаров, некому было забирать раненых с поля боя, а в полевых госпиталях после недавней контратаки творилось чер-те что. Минхо знал, что не может отказаться. Спокойных мест, как в начале войны, не осталось, и теперь он, вполне возможно, наконец погибнет. Он написал Чану трогательное письмо, не исключая того факта, что оно может стать последним, вложил вовнутрь свой черно-белый портретик и отправил с первым почтальоном. Даже если его убьют, какое-то время письма будут еще приходить — не так уж и плохо, если в сердце Чана Минхо проживет чуть дольше.   Здесь он впервые понял, что значит соскребать человека со стенок ложкой. Линия фронта была исключительно близко, можно было подать рукой. Кругом расположились артиллерийские позиции, в бараках отдыхали солдаты. Укрытые плащ-палаткой, необстрелянные новобранцы дремали друг на дружке, отсыпаясь перед смертью. Пропитавшись орудийной гарью, воздух становился вязким, тягучим. Стоял туман, и на языке оседал горький привкус порохового дыма. Минхо поежился. Осень в этом году выдалась на редкость грязной и промозглой, и если не задела пуля, то вполне могла добить пневмония.   Сначала он все ходил, осматривался, привыкал к постоянному грохоту со стороны передовой. Зашел в лазарет и сразу вышел: оставаться там дольше пары секунд было невозможно. Даже в самых махровых гадюшниках они с Чонином всегда поддерживали порядок, но здесь развели настоящую антисанитарию, и место, где должны были доставать людей с того света, больше походило на могильник, куда сбрасывали разлагаться изъеденные трупы.    — Это тебя прислали из четыреста пятнадцатого? — справляется на входе доктор в замасленном халате. В одной руке у него ведро, в другой коробка запечатанных бинтов. Не медля, вручает их Минхо. — Ноги в руки и к главному, у нас полвзвода со сквозными.    Минхо покосился на открывающиеся двери. Стойкий запах пота и гнили вперемешку со спиртом ударил в нос, хотя он даже не успел переступить порог.   — Почему так запустили? — спросил Хо, по-прежнему не решаясь войти внутрь. — У вас люди заживо гниют.   Доктор даже не обернулся.   — А ты попробуй, когда их одним за другим привозят. Пока первого спасешь, второй отходит. Конца им нет.   Конца им действительно не было. Пушечное мясо подвозили с особой периодичностью, заполняя поредевшие после боев дивизии новобранцами. Их лица почти всегда были смущенными, а глаза затравленно озирались по укрытиям. Их не успевали учить, не успевали снабжать и не успевали хоронить. Новобранцы не умели ничего, кроме как гибнуть тысячами, и сердце Минхо разрывало от боли: все они едва закончили школу.   Лазарет был больше, чем те, где ему приходилось работать раньше. Раненых распределяли по травмам, и Минхо вдруг осознал, что навидаться он успел всякого, но такому свидетелем был впервые. Он обходил койки, зная, что никому из этих людей не выбраться. Осоловело перед самым концом или дико в приходе очередной горячки на Минхо взирали со своих коек солдаты — с раздробленными челюстями, с ампутацией обеих рук и ног, без ребер (сердце просто торчало наружу). В бреду раненые могли себя так сильно расцарапать, что заливали все вокруг кровью. Подойдя так к очередному, чтобы сменить промокшие бинты, Минхо застыл на добрые пару секунд. Высокий светловолосый юноша не переставая кашлял в платок. О его былой красоте напоминали лишь голубые глаза, впавшие на преждевременно постаревшем желтом лице. Когда-то он, наверно, был тем еще Казановой.   — Вы ангел? — слабо улыбнулся вдруг он, когда Минхо наклонился поправить ему подушку. Добрый взгляд в тот момент так сильно напомнил Чана, что Минхо замешкался.   — Нет.   — А мне кажется, что да. У вас халат слишком чистый для этого места.   Минхо пытается усмехнуться и приободрить солдата, но не выходит. Чонин бы нашел нужные слова, он всегда отвлекал раненых разговорами от сильных болей. Кто-то засматривался в его лисьи глаза, кто-то просто слушал. Минхо вдруг ощутил, как остро ему сейчас не хватало жизнерадостного Яна рядом.   — Если бы перед смертью все видели то же, что и я сейчас, уходить было бы не страшно.   — Простите, — сглатывая подкативший к горлу болезненный ком, говорит Хо. В операционной его уже потеряли. — Я не могу с вами остаться.   Раненый сворачивает платочек чистой стороной наружу и снова вкладывает силы в улыбку.   — Пообещайте спасти хоть одного.   После этого он жутко закашлялся и что-то окровавленное сплюнул в стоящий на полу таз. Минхо поспешил убраться, не разглядывая больше никого. После операции он подозвал незнакомую медсестру:   — Что с ним?   Кивнул на недавнего знакомого, но подходить ближе не решился. Юноша дремал, беспокойно вздымалась его грудь.   — Газ, — хмыкнула медсестра, начищая операционный стол. Отравленные газом умирают долго и мучительно, отхаркивая по кусочкам обгоревшие легкие.   — Я думал, его уже не применяют.   — Защита лопнула, — пожала плечами девушка. — Бракованная поставка. Сослуживцы его давно уж отошли, он последний остался.   Минхо бросил на солдата исполненный жалостью взгляд.   — Ему можно помочь?   — Можно. Отпеть.   На следующее утро Минхо выгадал у руководства полчаса на мелкие нужды, чтобы побыть рядом с солдатом с голубыми глазами. Он не знал ни имени его, ни звания, но решил познакомиться поближе и сделать последние мгновения его жизни чуть более выносимыми. Минхо спешил в госпиталь. Перетряхнул все сумки, хотел что-то подарить на память, да ничего, кроме писем Чана и сменной одежды, не нашел. Потом выскочил на улицу, побродил вокруг и сорвал яркий листочек клена с облетевшего дерева. Раненые не выходили на улицу, не видели, что творилось вокруг. Некоторые, наверно, и вовсе не знали, что сейчас за месяц, потому что неделями лежали в забытьи, а все же была осень. Раньше Минхо очень ее любил, пока каждый сентябрь не стал ассоциироваться с войной.   Он заскочил в лазарет и долго не мог найти нужную койку. Вызвал в памяти коридор, но постель оказалась пуста. Заканчивающие ночную смену санитары сматывали окровавленные простыни.   — А где?.. — растерянно спросил он, уже зная, что ему ответят.   Парень с голубыми глазами не дожил до рассвета всего несколько минут. Мукам его подошел конец и совсем недавно его унесли. Минхо незаметно спрятал кленовый лист в карман халата.   Не успел.   — Он что-то сказал? — поинтересовался Хо, по-прежнему продолжая глазами выискивать отравленного газом бойца. Может, перенесли в другое место, перепутали. Пожалуйста. — Перед тем, как..   — Ангела все звал какого-то, — коллеги небрежно скинули в картонную коробку оставшиеся на тумбе личные вещи, карточку и номерок. — Они все бредят в конце.   Весь оставшийся день Минхо пробыл в странном состоянии отчуждения. На войне нет времени проживать горе. Горе запечатывается внутри, оседает и остается с тобой на долгие годы. Он не знал, почему так сильно взволновала его кончина незнакомца. Тот был просто один из многих, кому не повезло. Наверное, он все же напомнил ему Чана. Минхо безнадежно скучал. Он не стал говорить ему, что его отправили на передовую, и потому все письма от Чана должен был забирать Чонин. Минхо жил мыслью, что его не будут долго держать и разрешат вернуться, как только наладят обеспечение полевого лазарета. Верить в то, что в округе хоть на один день прекратятся бои, было слишком сказочно.   Утром следующего дня должны были соединиться две дивизии и произвести атаку. Минхо в составе санитарной группы отправили забирать раненых с поля боя. Никогда прежде ему не доводилось перебегать из одного окопа к другому под пулями. Пламя над батареями не стихало. Однажды, перевязывая так какому-то сержанту распоротое бедро, он попал под обстрел. Свистели осколки, фонтаном взлетала грязь, разрывались бомбы. Крики, крики, крики. Крики никогда не стихали. На помощь к нему устремился с носилками санитар, но внезапно подорвался на мине. Минхо припал к земле, тяжело дыша и закрывая собой сержанта. Их обдало ошметками долетевшей плоти.   — Прошу, скажите моей семье.. — умолял из последних сил сержант, пытаясь нащупать в нагрудном кармане фотографию жены.   Минхо сощурился, бегло прикинул расстояние до своих и время, за которое успеет разорваться ближайший снаряд. Он стал поднимать сержанта.   — Скажешь им сам.   За время работы в госпиталях Минхо никогда по-настоящему не носил на себе взрослого человека, все на каталках или креслах. Взвалив на спину мужчину, он прогнулся под тяжестью. Нельзя. А если бы это был Чан? Он бы тащил его зубами, если бы пришлось, так почему не может вынести сержанта? Ведь его писем тоже кто-то ждал, и чье-то сердце точно так же не спало по ночам от волнений за любимого человека.   Закинув на плечо чужую винтовку, Минхо побежал так быстро, как только смог. Горели горло и ноги, болела спина, кровь стучала в висках, кругом грохотала канонада. Он тащил сержанта на себе несколько километров, падал, где-то полз, но не останавливался, время от времени его проверяя. Снаряды рвались с протяжным воем, и люди вокруг — те, до которых санитары так и не добрались — выли вместе с ними. Минхо не мог им помочь. Он чувствовал, как силы его покидали, как в отказ уходили суставы, но сам себе приказал донести этого человека до укрытия, как если бы это был Чан. Когда замаячили красные кресты санитаров, Минхо сделал пару последних шагов и рухнул без чувств, позволяя сержанту придавить его всем весом. Через несколько минут их обоих оттащили, Ли привели в сознание и напоили водой. Рядом лежал его подопечный.    — Помогите, — указал на него он, и только потом заметил, что с затылка у сержанта от осколочного ранения тонкой струйкой стекала кровь. Минхо беспомощно взглянул на оттащившего его санитара. Одна секунда, которой им не хватило. Тот качал головой:   — Всем не помочь.   Минхо не связался с семьей. Не нашел в себе силы, не попытался, не смог. Таких сержантов были тысячи, каждый его о чем-то просил прежде, чем уйти. Он снова молчаливо осмысливал случившееся с ним. Он бежал, словно в последний раз, только этого все равно оказалось недостаточно. С поля их вывезли обратно в госпиталь, доверху забитый поступившими. Смерть стала слишком частой и слишком личной. Минхо чувствовал ответственность за каждого, кого не вынес, каждого, кого не спас.    «Не знаю, что со мной происходит», — признавался он Чонину в коротенькой записке. — «Их слишком много, и мы не справляемся. Даже если я спасу его сегодня, он обязательно умрет завтра. Они все умирают, Чонин»   Армия несла пугающие потери. Перебои со снабжением участились, и Минхо понял, что дом в ближайшее время он точно не увидит. Иногда его рвало от увиденных картин и после жутко накрывало. Он забивался куда-нибудь в угол и долго-долго дрожал. Ему не снились кошмары, потому что реальность была краше самой отвратительной фантазии. От воплей и хрипов лазарета хотелось бежать как можно дальше, но дорога была только в одном направлении — на передовую, и Минхо то и дело оказывался снова под обстрелом.    — Нужно уходить! Скорее, Ли! — кричали ему санитары, заканчивая грузить тех, кого успели подобрать.   Минхо сидел в глубокой трещине и пристально следил за небом. Командование приказало немедленно отступать после того, как потеряло прикрывавшие пехоту самолеты, и санитары физически не могли забрать всех. Минхо напряженно думал, рыская взглядом по изрытому бомбами полю. Спасти. Спасти еще одного. Хотя бы одного! Но эти слишком далеко, санитары просто не дождутся, тем не помочь — оторвана голова, а эти.. Тут Хо напоролся взглядом на еще живого солдата на небольшом пригорке и, ни секунды не думая, рванул к нему наперерез падающему английскому штурмовику.   Десять секунд, пятнадцать, еще. Упал на колени, открыл сумку, размотал бинт. Механическая рутина была единственной вещью, которая сохраняла рассудок в их адовых условиях. Раненый стонал и ворочался, но, как только Ли подбежал, крикнув, что сейчас поможет, моментально умолк.   — Минхо? — вкрадчиво произнес солдат, и только тогда Хо на него посмотрел. Сынмин. Весь в копоти и земле, но он узнал его сразу.   Бомба упала в нескольких метрах. Сбитый с толку, Ли заметил ее в последний момент и со всей силы потянул Сынмина за собой со склона, чудом оставшись жив. Взрывной волной его шарахнуло в сторону, приложив головой о стенку глубокой ямы. Мир перед глазами закачался, померк и озарился белыми вспышками. Несколько секунд он почти ничего не слышал, в глазах стоял шум, и двигатели немецких мессеров гудели как будто внутри него самого. Они скатились в воронку, плюхнувшись на самое дно в грязную лужу. Минхо поднялся на ноги и сразу же упал. Сынмин. Помочь.   — Ким, ты меня слышишь? — Минхо подполз ближе и позвал его, хлопая по щекам. Координация потихоньку к нему возвращалась, но на одно ухо он по-прежнему не слышал.   — Вот мы и встретились, дружище, — прохрипел Ким, приподнимаясь на локтях.    Минхо вытянул его из воды, обмыл лицо, нащупал под волосами глубокое рассечение. Осколки какого-то новейшего снаряда разорвались совсем рядом и ослепили Сынмина на оба глаза. Минхо потянулся по привычке за плечо, но сумка осталась наверху.   — Твою мать..   Думать нужно было стремительно, и он оторвал у Сынмина по швам кусок штанины. Повезло. Если бы командование вовремя выдало им шерстяную форму, перевязывать было бы нечем. Складным ножом подрезал ткань, замотал рассечение.   — Рука, — пыхтит сквозь зубы Сынмин, и тут Минхо замечает наконец перелом.   Он достает из шлевок Кима ремень, продевает его за шеей и фиксирует сустав.   — Надо срочно вылезать, — говорит Хо, взбираясь по скользким от влаги стенкам воронки наверх. — Иначе нас оставят зде..   Он не успел договорить, как между волос на макушке просвистела пуля. Начинался новый обстрел, и он был настолько плотным, что не позволял высунуть голову из окопа. Ким умолк, прислушиваясь.   — Шквальный огонь, — осознает Сынмин. — Мы не выберемся, Минхо.   Они все ждали, ждали и ждали. Минхо не надеялся, что их будут искать, но Сынмину все равно нельзя было оставаться здесь до следующего утра. Он потерял слишком много крови и стремительно продолжал ее терять дальше, зажимая открытые раны руками, потому что больше было нечем. Минхо снял с него галстук — Сынмин был джентельменом даже на передовой — скрутил в плотный комок и сказал прижимать к животу. Обстрел то затихал, то нарастал. Слушая одним ухом, Минхо со временем разгадал эту зависимость. И вот, когда случилась долгожданная заминка на какие-то доли секунд, Хо рывком вытолкнул наверх Сынмина, выскочил следом, взвалил друга себе на плечи и поволок, что были силы.   Ему удалось добежать до широкого дуба, немного отдышаться за его толстым стволом и пойти дальше. Через пару минут Сынмин вызвался ковылять сам, поддерживаемый Хо за плечи.   — Если ты не будешь бежать, они подстрелят нас обоих, — честно сказал Минхо, в глубине души признавая, что Сынмина он физически больше не мог нести сам. Голова пульсировала болью, в глазах темнело. Минхо смертельно устал.   — Не подстрелят, — с особой уверенностью заявил ему Сынмин. — Я же все-таки женюсь.   Черты лица Минхо на мгновение разгладились. Он кивнул, хоть Ким этого и не увидел. Сынмин, полуживой доходяга, находил силы их подбадривать, стоя в эпицентре зоны боевых действий, будучи одной ногой в могиле. Минхо почувствовал, как глаза наполнились слезами. Умереть рука об руку с другом звучало не так уж плохо. Он размазал по щеке успевшую скатиться слезу.   — Готов? — спросил Минхо, поудобнее придерживая Сынмина под плечи.   — Веди.   В шуме трескающихся снарядов было не разобрать, что Минхо кричал, и частенько Сынмин спотыкался, уволакивая его следом. Ли знал это место вдоль и поперек, спрыгивал в оставленные отступившей армией окопы, петлял в их бесконечных лабиринтах. По касательной задело ногу и предплечье. Минхо заорал, решив, что попало в артерию, но сосуды оказались целыми. От беготни рана на животе Сынмина открылась с новой силой. Он стал бледнеть на глазах. Ноги заплетались.   — Осталось чуть-чуть, — сознательно врал ему Минхо, ведь бежать было по меньшей мере еще столько же. Ким пошатнулся и осел. — Сынмин, надо идти!   — Я.. — белел Сынмин, мыслями отдаляясь от Минхо все дальше и дальше. — Я больше не могу.   Минхо тряс его за ноги и раздавал пощечины. Минхо тащил его с остервенением, вспахивая землю, но Сынмин вдруг стал неподъемно тяжелым. Рана кровоточила, Минхо зажимал ее голыми руками.   — Ты же женишься! — напоминал он, рассчитывая, что хоть это поднимет друга на ноги. Но Сынмин больше не мог идти даже ради Чонина.   Слезы брызнули из глаз Минхо с новой силой.   — И я тоже! — закричал он ему в лицо. — Черт побери! Ты нужен мне свидетелем на свадьбе, Ким Сынмин! Если тебя не будет, я не женюсь!   Губы Сынмина начали синеть. Нет, нет, нет, только не это, подумал Минхо. Точно на втором дыхании, он вскочил, взваливая университетского товарища на спину и прошел так несколько метров. Как только он разогнался, чтобы бежать, в голень почти до кости вошел осколок. Минхо пронзила такая неистовая боль, что он свалился вместе со своей ношей. Он посмотрел в небо мокрыми глазами — к ним приближался вражеский бомбардировщик.   — Всё, — шепотом произнес он, когда его присыпало землей от очередного взрыва. Сынмин еще дышал, но это было не надолго. — Всё..   Внезапно в привычные звуки разрывов вмешался еще один, посторонний. Звук колес и рабочего двигателя — к ним ехала машина. Минхо думал, что их едут добивать, но из крытого кузова к нему внезапно свесился санитар их госпиталя.   — Быстро, руку!   Их подобрала не успевшая вовремя уехать бригада. Те, кто до последнего оставались на своих местах и исполняли свой собственный внутренний долг в противовес указаниям. Под угрозой смерти, никем не прикрываемые, они вытаскивали простых рядовых с того света, давая им шанс на еще один день. Минхо в полуобморочном состоянии поднялся и помог затащить Сынмина в кузов. В госпитале друга забрали, а ему наскоро вытащили осколок. Он оказался маленьким и, как заверили, ничего жизненно важного не задел, поэтому Минхо щедро дали два выходных и отправили отсыпаться. Он вышел на воздух. Ступенек нет, скамеек рядом тоже. Минхо садится прямо на землю и чувствует холодные капли на перепачканном порохом и землей лице. Впервые за все время в этом месте он застал дождь. Дождь усиливается, разгоняя солдат по баракам, и вскоре превращается в настоящий ливень. Минхо смотрит, как дрожат грязные пальцы. Все в крови, земле и ссадинах. Ими он зажимал Сынмину рану, умоляя его идти. Кто об этом узнает? Только дождь, но дождю все равно. Дождь смывает кровь с рук Минхо, и тогда он подставляет ему свое лицо.   Сынмин оклемался на следующий день. Ему сделали переливание, наложили швы и стерильные повязки. Минхо приковылял его проведать еще через сутки, убедился, что другу лучше, и сказал, что первым же поездом его эвакуируют в госпиталь к Чонину. Там как раз освободилось место — Минхо только не стал уточнять, что это он в тайне выкупил его у главврача.   — Что-то я переживаю, — разволновался Сынмин, когда настало время уезжать. Минхо укладывал его в вагоне и давал наставления медсестре. Ее он тоже подкупил, сунув несколько купюр в карман, лишь бы Сынмин доехал целым.   — Я приеду, как только дадут вырваться. Там, глядишь, и Чану снова отпуск перепадет. Наконец-то соберемся вчетвером.   Сынмин сжал чужую руку в своих. Его глаза не фокусировались ни на чем, но Минхо представил, будто они смотрят прямо на него.   — Я у тебя в неоплатном долгу.   Минхо не нужен был никакой долг. Если бы был выбор, спасать Сынмина или нет, он сделал бы это дважды, как сделал бы это для Чонина. Как сделал бы это каждый из них. Со временем к нему полностью вернулся слух, но периодически болела голова. Контузия и парочка ранений — не такая уж высокая цена за спасенные жизни, думал Хо, и все же он вытребовал себе перевод в родной медсанбат по состоянию здоровья, надеясь больше никогда не оказаться в окопах.   Чем дальше он отъезжал от линии фронта, тем спокойнее становилось на душе. Минхо знал, что скоро воссоединится с друзьями, и еще в дороге начал писать Чану огромное письмо о своих приключениях, ничего теперь не скрывая. Он исписал несколько листков и понял, что ему все равно мало. Никакие слова не могли передать, как велика была его тоска по Крису. Минхо вдруг вспомнил, что у них совсем не было планов, как жить дальше. Он принялся писать с удвоенной силой, во всех подробностях представляя их в мире без войны. Он хотел свой дом с их фотографиями на стенах, чтобы можно было подходить несколько раз за день, разглядывать и вспоминать, например, веселые деньки университета. Чтобы в большой гостиной всегда горел свет, в углу стоял маленький книжный шкаф для Сынмина и за столом хватало места им четверым — ни больше и ни меньше. Чтобы было, куда возвращаться и чтобы каждое измученное сердце наконец обрело покой. Минхо хотел этого для них больше всего.   Чонин встретил его на пороге госпиталя самым первым. Минхо издали ему помахал, тот замялся немного и побежал навстречу. Чонин совсем не изменился, только устал сильнее, чем когда он видел его в последний раз.   — Даже не скучал по мне, а, лис? — подначивал его Минхо в чановской манере, не скрывая довольной улыбкой. Давно он не был в таком приподнятом настроении. Даже сама война как будто бы расступалась перед его безоблачным счастьем, и в окрестностях госпиталя на несколько километров стояла мирная тишина.   Чонин хотел бы ответить в привычной шутливой манере, но было видно, что его беспокоили совсем другие вещи. Какой-то озабоченный больше обычного, он не стал с этим бороться и просто спросил:   — Это правда, что ты вытащил его оттуда?   Минхо больше не улыбался так широко, но теперь лицо его выражало покой. Сынмин должен был прибыть сутки назад, и, очевидно, успешно был принят. Минхо кивает.   — Да.   И тогда Чонин налетает на него с их первыми после долгой разлуки объятиями. Напряжение его покидает, он плачет во все горло. Минхо ни разу не видел, чтобы Чонин рыдал. Младший всегда улыбался, веселил раненых, даже самых безнадежных, которым было отмерено всего пару часов. Чонин работал — действительно пахал, как маленькая ломовая лошадь — но даже это научился вскоре делать с позитивом. А сейчас его всего трясло от похороненной внутри печали. Ли погладил его по голове.   — Спасибо, Минхо. За все.   Тогда он об этом забывает, но следующий день начинает с просьбы принести пришедшие от Чана письма. Чонин тянет время и заламывает руки. Вскоре он уходит, долго не возвращается и наконец замирает в дверях с одним-единственным конвертом.   — Оно пришло в тот день, когда тебя забрали. Я не читал, но больше почты не было.   Минхо недоверчиво покрутил в руках письмо. Не стал долго ждать, тут же осторожно распечатал и пробежался глазами.   — Это его почерк, — подтверждает он, только едва ли от этого открытия становится легче. — Это Чан.   Крис пишет, что весь полк готовится к атаке. Ждет приказа со дня на день. Неспокойно в небе, каждый день патруль возвращается с потерей.   «Поговаривают, скоро получу лейтенанта. Считаю дни, когда смогу тебя увидеть. Молюсь, чтобы этот Новый год мы встретили вместе, иначе придется прострелить себе колено, чтобы попасть в твой госпиталь и хоть так побыть рядом»   Минхо с горечью усмехнулся. Чан оставался собой.   «С каждым днем люблю тебя сильнее. И скучаю тоже. Мне говорят, так нельзя скучать, а я говорю, что они просто тебя не встречали»   Чонин с тяжелым сердцем наблюдал за тем, как скакали по неровным строчкам печальные глаза.   «Мне не хватает того, кем мы были. И все же знаю, что мы ими больше никогда не станем. Университетская жизнь кажется такой далекой. Все, что у меня есть — ты. Мое прошлое, настоящее и будущее»   Раньше он всегда подписывал письма просто «Чан», но именно это подписал как «Твой». Минхо провел по слову кончиками пальцев.   — Может, остальные затерялись, — предполагает Чонин, пытаясь его поддержать. — Придут еще, почта перегружена. Их знаешь, сколько сейчас пишут? Я каждое утро три коробки собираю.   Чонин напомнил написать Минхо самому — там перенаправят, наверно, куда надо. Минхо написал три штуки, выждал время, загрузил себя работой. Ничего.   — Так не бывает, — ругался он с почтальоном, за месяц так ничего ему и не принесшего. — Мне проще пешком дойти и сказать все, что я написал, чем дождаться ответа.   — Идите, — жмет плечами почтальон, забирая новую партию посланий, собранных среди раненых. Какие-то писали сами, какие-то диктовали медсестрам. — Войну только выиграть не забудьте.   Минхо уходит кипятить инструменты рассерженный и тревожный. От нервов начинает раскалываться контуженная голова. Чонин старается не путаться под ногами, но тоже понимает: что-то происходит. И предчувствие его не обманывает: в ночь перед новостями он почти не спит.   Чан пропал без вести. Пришла официальная бумага. Минхо подавал в розыск, и на его имя спустя два месяца молчания отправили официальный ответ.    — Как можно было потерять самолет? — спрашивал, не унимаясь, Минхо, и Чонину ничего не оставалось, как просто с ним соглашаться. Чан не был рядовым пехотинцем, чтобы его потери никто не заметил. Чан управлял истребителем, мать его, и считался лучшим пилотом в отделении.   — Наверняка ошиблись, ты ведь знаешь, как это бывает.   Чонин и сам первое время не верил. Многие пропадали, не многие, правда, возвращались, но на фронте царил беспорядок, а в канцелярии тем более. Простым санитарам, например, стабильно задерживали зарплату, и, если бы не деньги отца, которые тот продолжал посылать, Чонину пришлось бы туго.   — Потерян! — восклицал время от времени Минхо вслух, ведь мысли о Чане — все, что его занимало. — Да едва ли кто его искал!   Минхо все направлял запросы в розыскную комиссию на случай, если появились новости, и стал особенно невнимательным на работе. Как-то раз он перевернул тележку с инструментами, которые только что сам простерилизовал. Из рук вообще много что валилось. На операциях ассистировать стало трудно, когда голова пухла от обрывистых бесконечных мыслей. За две недели он получил нагоняев больше, чем за все два года работы в госпиталях.   — Слушай, тебе бы стоило взять себя в руки, — ненавязчиво советовал ему Чонин, видя, что в пылу отрицания друг совсем терял себя. — Не хочу, чтобы кто-то умер..   «По твоей вине», — договорил фразу Минхо в своей голове.    Хо это, надо быть честным, отрезвило. Когда беспечный Чонин прямым текстом говорил ему включить мозги, стоило прислушаться. Хотя таким уж беспечным, как в начале, он, теперь, конечно, не был. Чонин менялся поминутно и о чем-то тоже усиленно думал. Чонин молчал больше, чем обычно, и Минхо догадался: дело в Киме.   Сынмин не шел на поправку так, как хотелось. Медленно затягивались раны, еще медленней срастались кости, но глаза его по-прежнему не видели даже после нескольких операций, и было очевидно: с каждым днем у него все меньше шансов вернуть зрение пусть даже на один глаз. Сначала он убеждал Чонина и себя, что это временно, ведь именно так ему сказали. Чонин отчаянно хотел в это верить: расстаться с видящим Сынмином он планировал всяко чаще, чем со слепым. Но с того дня, как Кима привезли в их госпиталь, что-то поменялось. Он не знал, полюбил ли его только за то, что Сынмин оказался на грани жизни и смерти. Он вообще не знал, любил ли. Но сердце каждый раз сжималось и рвалось при виде его, беспомощного, абсолютно потерянного в пространстве еще совсем молодого человека.   — Когда ты дашь ему ответ? — спросил Минхо, переворачивая с Чонином вдвоем тяжелораненого матроса.   — Ответ? — запнулся Ян. — Он даже с постели не встает, о чем ты говоришь?   — Ну, женят даже тех, кто при смерти. Разводят, наверное, тоже.   Минхо понял, что Чонин совсем не хотел об этом говорить. Сынмин, к слову, упомянул о данном обещании только один раз, шутливо, как мог, чтобы не звучало, будто принуждение, и Ян элегантно соскочил, придумав, что ему именно сейчас нужно в перевязочную. Больше к этому разговору они не возвращались, но Минхо как-то ночью услышал, как в общей спальне для персонала кто-то тихо плачет в подушку, чтобы не разбудить остальных. В темноте он не разобрал, откуда звук, а на следующее утро увидел Чонина с опухшими глазами. Не выспался, говорит. «Не высыпался» так он часто. Со временем это становилось все тише и тише и в конце концов Чонин стал молчать, а слезы просто текли по его щекам, пока он пытался заснуть. Минхо не хотел говорить, что знает. Минхо не мог его утешить: Сынмин как ни крути оставался слеп.   Особенно сильно Ким жалел о двух вещах: что больше не может читать и что лишился возможности часами напролет засматриваться в маленькие лисьи глазки. Как будто если бы он знал, что ослепнет, то насмотрелся бы на них на годы вперед. Госпиталь был загружен, но Чонин все равно приходил к нему посидеть каждый день в единственное свободное время, пропуская обеды. Выпросил у главврача какой-то очумелый заграничный томик и читал главу-другую, пока Сынмин зачарованно его слушал. Он задавал вопросы, порой они могли даже больше болтать, чем читать. Это Минхо видел тоже и добровольно брал на себя обязанности Чонина, чтобы те посидели на пару драгоценных минут дольше.   — Я каждый раз теряю с ним счет времени, — извинялся Чонин, предлагая взамен Минхо хотя бы заплатить. Ли отказывался, уверял, что все в порядке, и с любопытством уточнял, что такого рассказывал ему Сынмин. Как оказалось, ничего из того, что с ним происходило на передовой. Сынмин отказывается говорить, что там было. Сынмин с интересом мог обсуждать книжных героев, которые приходили вместе с Чонином, но панически боялся, что призраки пережитого ада настигнут его во снах, стоит лишь о них один раз вспомнить.   Сынмин был такой не один. Многие солдаты кричали по ночам от того, что им являлось. Иногда рана уже так не болела, а они все равно страдали — им казалось, что под кожей у них ползают червяки, выедая органы. Когда к ним поступил молодой танковый командир, Минхо, сидя на дежурном пункте, с удивлением оторвался от письма и прислушался к стоявшей в его палате тишине. Минхо исправно продолжал писать письма в авиаполк: может, к тому моменту Крис уже нашелся и хотя бы одно из них до него долетело. Он поставил запятую, спрятал листок в выдвижной ящик и пошел проверить командира. В его палате лежали еще пятеро из высшего офицерского состава, но кого-то забрали на операцию, кого-то в перевязочную, а кто-то наворачивал круги по госпиталю, разрабатывая суставы. Танкисту до этого было как до Китая пешком. Многочисленные переломы и ожоги по всему телу не оставляли ему особенно много шансов.   — Вас никто не осудит, если вы немного пошумите, — сказал ему Минхо, поправляя одеяло и проверяя стоявшую капельницу. — С вашими травмами в пору бы кричать с утра до ночи.   — С моими травмами не живут, — отозвался из-под бинтов хриплый голос. Лицо у мужчины было туго перевязано, щедро оставили прорези ему под глаза. Минхо склонился ослабить бинты, и тот задышал легче.   — С чего это вы вдруг решили? — глянул на него с вызовом Хо, встречаясь взглядом. Он видел этот взгляд сотни раз. Взгляд человека, уставшего жить в бесконечной боли.   — Знаю.   Минхо сказал пару дежурных ободряющих фраз и удалился. Не новость, что его подопечные бойцы, сильнейшие духом ребята, теряли хватку, возвращаясь искалеченными инвалидами. Об особо депрессивных и склонных к самоповреждениям медперсонал был обязан докладывать, чтобы за такими пациентами усилился надзор, но командир роты тяжелых танков при всем желании в своем состоянии не мог с собой что-то сделать. Минхо периодически совершал обходы в крыле, где он лежал. Командир терпеливо считал дни, каждый из них казался пыткой. Столько лет прожить в здоровом теле, чтобы за один день лишиться возможности справлять нужду без посторонней помощи.   — Послушайте, — позвал он Минхо, пока тот менял ему повязку. — Вы же можете это прекратить? Что-нибудь вколоть, чтобы оно закончилось.   Минхо неуверенно остановился.   — В каком смысле?   — В том самом. Окажите мне услугу, Минхо.   Ли задумался, встряхнул головой, точно проснувшись от наваждения, и закрепил свежую повязку.    — Я спасаю жизни, а не отнимаю их, — холодным тоном заявил он, чтобы пресечь все последующие разговоры.   — Вы спасете меня, если сделаете, как я прошу, — не унимался командир. Минхо заметил, что глаза под бинтами наполнились неподдельными слезами. — Это не жизнь.   Минхо уходил от танкиста с таким грузом на плечах, что ему стало физически плохо. Еще ни один человек, даже самый безнадежный, не просил его о подобном. Может, командир Со Чанбин был слишком слаб, а может, наоборот, слишком силен, чтобы, в отличие от остальных, найти в себе смелость признаться, что больше смерти он боялся только жизни в каждодневных муках.   Минхо во что бы то ни стало решил его выходить. Пожалуй, за такой выбор Чанбин заслуженно затаил на него глубокую обиду, только Ли было все равно. На передовой он видел тех, кого не спасти, и даже им иногда пытались помочь. У танкиста оказался цел позвоночник и все конечности — хорошие новости, ведь когда-нибудь он снова будет ходить и держать в руках ложку. Минхо вовремя заметил зарождающийся некроз, и врачи госпиталя спасли Чанбину ногу. Особенно изматывающей оказалась обработка ожогов, те гноились и плохо заживали. Минхо без конца их обрабатывал, кожа у Чанбина регенерировала исключительно плохо. И только спустя долгое время, когда уже оклемались все остальные и люди в палате Чанбина сменились несколько раз, Минхо после десятка безуспешных попыток вместе с докторами подобрать ему лечение (он был особенно заинтересован в этом лично), увидел намек на положительную динамику.   Чанбин стал оттаивать, видя это тоже. Скептически настроенный, он не мог не заметить, как упахивался возле него Минхо, выполняя свою работу чересчур ответственно, и решил сделать для него что-то в ответ.   — Слышал, вы ищите одного лейтенанта, — сказал он, когда Ли в очередной раз пришел к нему взять кровь на анализы. — Покажите мне его фото.   От предложения Минхо растерялся и чуть не выронил колбу с набранной кровью. С тех самых пор, как пришел официальный ответ, он каждый день обходил новоприбывших и спрашивал, не видели ли они Чана, но скоро их стало поступать слишком много, и он вспоминал о том, что надо спросить тех, кто еще в сознании, когда их уже выписывали, бегом освобождая койки для следующих раненых. Иногда между сменами он выезжал в город и проверял стихийно возникающие стены с объявлениями о пропаже людей, не ищет ли кто его так же. Не искали. И неизвестно, к лучшему это или нет.   Он осторожно вынул потрепанный портретик с изломанными краями из кармана и протянул Чанбину, как редчайшую ценность. Чан всегда находился поблизости. Командир уважительно не стал брать его в руку и с огорчением покачал головой.   — Нет.. простите.   Минхо кивнул и убрал фото обратно. Что ж, вполне ожидаемо. Промелькнувшая в его глазах надежда потухла за секунду. Он привык, что никто не знал о Чане, но продолжал время от времени показывать его фото, которое от постоянных вытаскиваний туда-сюда начало трескаться. Чанбин ничем не смог ему помочь, как и все остальные. Однажды ему, правда, довелось ухаживать за раненым летчиком из соседнего полка. Летчик сказал, что знает, как найти одного командира, который может пролить свет на местонахождение Чана, но его забрали на операцию, где он вскоре умер.   Они немного разговорились, Чанбин поделился, что в начале войны тоже так искал пропавшего товарища. На вопрос, нашел ли, Со не успел ответить: в палату заглянуло хорошенькое личико Чонина.   — Минхо, можно тебя? Пожалуйста, — обратился к товарищу в неформальной манере Чонин. Из-за нестабильной ситуации на фронте муштра проникла и в тыл, где им с целью поддержания дисциплины строго-настрого запретили неформально общаться при раненых. Еще одна иллюзия порядка, несусветная глупость, с которой приходилось считаться. Минхо многозначительно на него посмотрел и попросил у Чанбина прощения.   — Пойдем выйдем, — коротко сказал Чонин и повел его из госпиталя. Минхо сделал парочку шагов, но, видя, что они стремительно отдалялись от палаты Чанбина, остановился и окликнул друга.   — Я не закончил. У тебя что-то срочное?   Чонин неохотно вытащил из своего халата маленькое письмо. Минхо оживился.   — Нашли? — с какой-то недоброй усмешкой просто так спросил он, совсем не рассчитывая, что Чонин кивнет. От этого сердце у него провалилось. Минхо рванул вперед, шепотом приговаривая: — Не может быть.   Он буквально вырвал у Чонина конверт и долго решался достать оттуда бумагу. Минхо разрешил Чонину распечатывать официальные письма, если те попадали к нему в руки первому, ведь Чан был все-таки его другом тоже, поэтому Хо поддел пальцем аккуратно разрезанный ножиком край и вытащил послание.   — Погиб, — слетело с его губ, как только глаза наткнулись на это слово. Казалось, среди всех остальных именно оно пылало.   Чонин глубоко вдохнул, но ничего не сказал. Он понял это еще раньше, когда читал Сынмину очередную книгу. Просто в моменте перещелкнуло, что они все ждут того, кто уже никогда не вернется. Он даже потерял нужный абзац и не дочитал, потому что буквы стали расплываться. Сынмин спросил, в чем дело, а он не знал, как сказать, что только что, сидя на этой самой койке, похоронил близкого человека. Осознание того, где они сейчас были, треснуло Чонина по затылку с ужасающей силой. На войне умирают. И если думать, что тебя это не коснется, что это там, всегда с кем-то, но не с тобой и не с твоими любимыми — ты ошибаешься. На войне умирают, и это неизбежно. И умирают даже такие доблестные, как Чан.   Минхо побелел как мел и стал терять равновесие. Чонин затащил его в служебное помещение со сломанным автоклавом и побежал в соседнее за нашатырем. Ли скатился по кафельной стене на пол, руки и ноги не слушались. Письмо выпало из бесчувственных пальцев и лежало со сгибом по центру, никому больше не нужное.    — Погиб, — повторял Минхо, еле шевеля губами. Он не ощущал ни холод кафеля, ни боль, ничего. Ему было безразлично, как бывает безразлично только трупам, которые они выносили по утрам из лазарета. Труп не скажет, что не хочет лежать в яме с остальными. Что его засыпает снегом, что давит чья-то нога сверху. В трупах нет жизни, как не оказалось ее в тот момент в Ли Минхо. И на смерть Чана трупам тоже было безразлично.   Это подтвердил какой-то летчик из его звена. Своими глазами видел, как самолет Чана совершил аварийную посадку и взорвался. Доложил командованию, те провели какое-то номинальное расследование и убрали Кристофера из списков. Тела не было. Могилы, соответственно, тоже. Со временем Минхо отправили его личные вещи, и он понял, что Чан ничего не хранил, кроме писем, так что большая их часть в итоге вернулась отправителю.   У Минхо не было возможности скорбеть, в нем по-прежнему нуждались люди. Только ночью после изнурительных дежурств, когда он пытался поскорее заснуть, чтобы на утро снова спасать жизни, непрожитое горе рвалось наружу. Ему снилось, что Чан мучается. Кричит и горит заживо, запертый внутри падающего самолета. Минхо кажется, что временами он может почувствовать запах горящей плоти. Он закрывает уши, потому что истошный вопль Криса разрывает барабанные перепонки, но от него нигде не укрыться и никуда не сбежать. Ему снилось, что останки Чана все еще лежат в руинах и до сих пор тлеют. Ему снилось, что он мог его спасти.   Они долго не решались сказать Сынмину. Ким был осведомлен, что лучший друг числится пропавшим, но никаких подробностей от ребят так и не добился. Когда же Чонин это сделал, Сынмин замкнулся. Последние недели он и без того был молчалив и расстроен: недавно завершилась очередная операция на глаза, не принесшая успеха, и ему, не церемонясь, заявили, что зрение — цена, которую он заплатил, чтоб остаться в живых. Однако тянуть больше было невозможно, он заслужил услышать правду, и Минхо, наблюдая за ними из коридора, увидел в Сынмине себя.   Война не кончилась на смерти Чана, и при всей очевидности это все равно было неожиданно. Казалось бы, уже отняли самое дорогое, не все ли равно, кто теперь победитель, а кто побежденный? Минхо почти не разговаривал, в этом с Сынмином они оказались поразительно схожи. Чонин тяжело переживал эти настроения, впитывая их в себя, как губка. В конце концов он тоже затих, зная, что тут не поможет даже время — только привычка жить с мыслью, что мир без Чана никогда не станет снова полноценным. Но в один день Минхо все же заговорил.    — Если они не хотят его искать, я найду сам.   И Чонин, вопреки всему, не стал его отговаривать.    Минхо так и не смирился. Минхо не поверил, и понять его в этом было очень легко. Может, если бы он увидел хоть могилу, если бы ему прислали хоть чей-нибудь прах с пометкой, что это Чан, все бы изменилось, но Минхо не мог найти покой — никогда бы его не нашел — и Чонин не смел его осуждать. Минхо и сам знал, что это билет в один конец, но фронт — единственное место, где последний раз видели Чана, и он попросил закинуть его в самое пекло.   — Я не собираюсь терять еще одного друга, — сказал ему с обидой Сынмин в день, когда Минхо пришел попрощаться. — Я тебе этого никогда не прощу, понял?   Ли сидел на его постели, уже полностью готовый. За спиной отрешенно стоял Чонин, мысленно друга отпуская. Скоро прибудет поезд, который отвезет его в ад, только на этот раз это его сознательный выбор, и принять подобное решение было в два раз сложнее, чем просто смириться, что это необходимость.   — Я буду искать его среди живых и мертвых, — говорит Минхо, надеясь, что Сынмин его поймет.    — А если не найдешь? Что тогда? — спорил Ким, злясь и досадуя. — Если тебя пристрелят, как только спустишься из вагона? Что тогда, Минхо? Скажи мне.   Минхо не сказал, нечего было.    — Чан бы ни за что не одобрил такие жертвы, — разочарованно понизил голос Сынмин, очень сильно желая заглянуть Минхо в бесстыжие глаза. — Не верю, что ты забыл, что это такое.    Минхо не забыл. Он не забыл бы ужас передовой даже под дулом пистолета и ни за что бы туда не вернулся, если бы не Чан. Фронт мог дать ответы на вопросы, которые они все себе задавали, а Сынмин этого принимать не хотел.   Его отправили в место, где артиллерия не смолкала. Когда-то здесь вел тяжелые воздушные бои полк Чана, значит, и сам он мог оказаться неподалеку. Он или его кости — Минхо не знал, что ищет и что в итоге найдет, но фотография Чана по-прежнему всегда была с ним. Он больше не воспринимал себя ровесником новобранцев. Жалости для них тоже не осталось. В сравнении с ними Минхо к своим таким же годам сполна хлебнул, а эти — не их, конечно, вина — продолжали гибнуть пачками. Ко всему на свете привыкаешь, и к этому Хо привык тоже. Окопы стали роднее теплой постели, безвкусный бульон полевой кухни — дороже любых изысков мировой кухни. Кровавое месиво с осколками костей встречало его чаще прежнего, но Минхо даже это стал воспринимать как должное. Кроме того, что не мог найти Чана. Чана не было ни в небе, ни на земле, и Минхо переходил с батальона в батальон, лишь бы его найти.   Чонин получал его письма крайне редко, все были короткие и одинаковые: жив, в таком-то месте, продолжаю искать. Он никогда не хотел, чтобы Минхо нарочно подставлялся под пули, но ответственность за свою жизнь Ли нес исключительно сам. Как нес за свою Чонин, но в один день он принял особенно непростое решение взять ее еще и за того, кому это было необходимо. Чонин помнил данное Сынмину обещание так же хорошо, как Минхо помнил звук, с которым идет танк. Но если раньше Сынмин просто об этом не вспоминал, то теперь, когда Чонин заводил разговоры о дальнейшей жизни, каждый сводил на нет. У Сынмина не могло быть дальнейшей жизни, которую он себе построил. У Сынмина не было глаз, и жизнь его теперь — трехместная палата.   — Помнишь, уезжая, ты сделал мне предложение? — в очередной раз поднял Чонин эту тему. Было страшно, волнительно, его по-настоящему трясло, но к Сынмину он уже подсел, полностью в себе уверенный. Взял его руку, осторожно сплел пальцы. — А я сказал, что подумаю.   Сынмин рассеянно смотрел куда-то в стену перед собой.    — Я согласен, — постарался улыбнуться Чонин. Ким ничего не ответил, будто не услышал. Ян стушевался. — Но если хочешь, я могу спросить сам.   Он заговорил чуть громче, придавая словам торжественное звучание.   — Сынмин, ты женишься на мне? — и снова улыбнулся, сжимая руку Мина в своей.   — Нет, — ответил спустя некоторое время Сынмин. Он не думал — знал, что скажет это, заранее, но выдержал такую паузу, словно там был выбор. Чонин ошеломленно на него уставился. Глаза намокли за секунду.   — Почему?   Сынмин не ответил и вытащил руку из-под чониновой. Тогда Ян снова ее перехватил и с нежностью прижал к своей щеке, чтобы Сынмин вспомнил его черты. Ким с болью вздохнул. На его пальцы капнула чужая слеза и побежала по запястью.   — Ты больше не любишь меня? — спросил Чонин, чувствуя, как от одной этой мысли слезы начинали литься сильнее. Глаза пекло, и сердце разрывало от их измученных несправедливостью войны душ.   — Я люблю тебя больше всего на свете, — ответил ему Сынмин, трепетно поглаживая по щеке.   Он не хотел для любимого человека такой участи. Для кого угодно, но только не для Чонина. Прожить всю жизнь собакой-поводырем возле инвалида по зрению — худшее наказание, которое он мог ему придумать. Сынмин больше не мог читать, следовательно, продолжать обучение тоже. Вечная жизнь на пособия, только не научные, ведь отныне Ким неудобный во всех отношениях. Он не получит Нобеля за свое открытие, потому что не сможет его сделать. Не дойдет до книжного, потому что не увидит дорогу. Ян-старший ни за что бы не одобрил их союз, даже если бы Сынмин был зрячий, поэтому он никак не мог не любить Чонина. Он любил Чонина слишком сильно и именно поэтому отказался.   Минхо уезжал на фронт, зная, что ему нельзя умирать до того, как он найдет Чана. Чана не было, и пули Минхо удивительно всякий раз миновали. Он совсем отвык от тишины, ведь на фронте её не бывает. Теперь он мог засыпать только под звук орудий, и порой, когда в госпитале выдавалась минута-другая перед рассветом, когда еле слышно постанывали умирающие и Минхо мыл полы, тишина все же наступала. Минхо застывал посреди коридора, вслушивался в нее и долго не мог понять: неужели раньше так было всегда?   С другими санитарами он объездил полстраны, но Чана так и не нашел. Снова были воронки, бомбы и осколки, но Чана не было ни в одном живом и ни в одном мертвом лице. Кажется, во время штурма старинной крепости, сам того не зная, Минхо вынес какого-то полковника. У него же выпросил путевку обратно к своей части, попросил замолвить словечко перед командиром. На случай, если Чан вернулся, что было, конечно, не так. Но Чана не было нигде. Его как будто никогда не существовало.   Сынмин с Чонином обвенчались, как только он вернулся. Непоколебимость Чонина все-таки со временем растопила сердце Кима, и тихую церемонию провели в солнечные апрельские деньки прямо во внутреннем дворике госпиталя. Фронтовая линия еще гудела боями, но все понимали: близится конец режима. Священника отыскали через знакомых, благодарные раненые, за которыми присматривал Чонин, даже смастерили им кольца и всем корпусом с любопытством наблюдали из окон. Отец Чонина не приехал, хотя тот дважды звонил и отправлял ему приглашение. С тех пор, как он узнал, с кем именно венчается Чонин, он окончательно лишил его наследства и перестал давать деньги. В конце концов, чуть позже Минхо узнал, что Чонину пришел чек на сумму меньше, чем он сам зарабатывал в госпитале — так, издевка и отписка, свадебный подарок от господина Яна-старшего. Чонин хотел разорвать его вклочья в тот же вечер, как получил, но Минхо отговорил:   — Оставь. Сынмину потребуются лекарства.   Минхо был свидетелем со стороны Чонина, слушал клятвы и молитвы. Позади Сынмина же никто не стоял. Это место было для Чана, и Ким хотел, чтобы оно оставалось за ним и сейчас. К нему полным составом прикатили родственники, кроме тех, кого не отпустили из полков. Со стороны Чонина из семи человек в эвакуации желание приехать изъявила только младшая сестра. Стояла с красивым букетом и за брата радовалась сильнее, чем любой другой. Чонину этого было достаточно с головой. Скрепив узы поцелуем под радостные выкрики из окон, Чонин проводил гостей, а Сынмина на перевязку: венчание не отменяло того, что у них поступила дюжина тяжелых моряков, которым требовалась помощь. Нельзя было сказать им подождать, пока супруги насладятся первыми минутами своей новой жизни, и Чонин, всю неделю бегая, как белка в колесе, приземлился на скамейку рядом с Минхо. Минута передышки и дальше.   — Я горжусь тобой, — сказал Минхо, щурясь на солнце. Весна была временем, когда все оживало. Временем новых надежд на лучшее будущее для каждого из них. — Он тоже.   — Ты не нашел его, — проницательно подмечает Чонин.   — Нет.   — Но ты все еще ждешь, что он вернется.   Минхо молчит. И да, и не совсем. Прошел очередной год, отделивший его от Криса, и это стало еще тяжелее — находить в себе силы верить, что когда-нибудь он найдет дорогу домой.   — Ты не можешь ждать его вечно, Минхо, — вздохнул Чонин, обводя ладонью дворик. — Посмотри. Ничего не стоит на месте. Мы все двигаемся дальше. Все, кроме тебя.   Минхо слушал его, время от времени отвлекаясь на поющую на дереве птичку. Затерявшись в ветках цветущей вишни, она чирикала с такой живостью, будто подтверждала все сказанное Чонином.   — Ему больше не больно. Это должно тебя успокаивать.   Чонин положил руку с маленьким спаянным одним из раненых колечком ему на ногу и сжал. Так непривычно, подумал Минхо, вроде Чонин, а не бриллиант и даже не золото, но ценнее того для него не было.   — Чан бы не хотел, чтобы ты страдал, — спокойно сказал Чонин прежде, чем убежать на смену.   И в этом Минхо с ним был абсолютно согласен.   Он остался на скамейке один, раздумывая над тем, как скоротать оставшееся до работы время. Еще на фронте его повысили до санинструктора, теперь он занимал более ответственную должность, но некоторые часы в сутках все же освободились. Минхо собирался проведать раненых, фронтовой лазарет приучил его делать это чаще. Он шел по коридору и подмечал, что палаты постепенно пустели. Возле одной он вдруг заметил мальчика пяти лет. Из коридорного окна на него падало солнце и подсвечивало светлые волосы, делая их платиновыми. Малыш в одиночестве играл с самолетиком, то поднимая его вверх, то опуская вниз. Должно быть, пришел с кем-то из взрослых в часы для посещений. Семьи частенько навещали бойцов.   — Ты один? — спросил у него Минхо, присаживаясь рядом на корточки. Мальчик внимательно на него посмотрел и качнул головой, продолжая играть. — Я не могу оставить тебя тут. Пошли найдем кого-нибудь из взрослых.   Мальчик снова качнул головой и сделал шаг в сторону. Самолетик взмывал вверх, пролетая у Минхо под самым носом. Он усмехнулся упрямому маленькому гостю и засмотрелся на игрушку.   — У меня был друг, который тоже любил самолеты.   Минхо сказал это вслух, сам от себя не ожидая. Мальчик оглянулся, недоверчиво рассматривая Ли.    — Настоящие? — спросил он, и большие детские глаза вызвали у Минхо теплую улыбку.   — Да. Большие и тяжелые. Он был первоклассным летчиком.   Минхо умолк, думая о том, что впервые заговорил о Чане в прошедшем времени. Неправильно. Непривычно. Хотя Чану, наверное, в сущности, было бы все равно.   — А где он сейчас? — спросил ребенок, атакуя самолетиком воображаемый корабль. Хо задумался. Может, где-то там, за линией горизонта, истребитель Чана по-прежнему летит, не сворачивая с намеченного курса. Его крылья и нос сверкают в лучах заходящего солнца, искрится опознавательный знак. Может, однажды он пролетит и над Минхо.    — Я не знаю.   Мальчик еще немного поигрался и приземлил свой самолетик Минхо прямо в ладони. Ли не успел его рассмотреть, как в коридоре раздались шаги.   — Феликс, зайди в палату и не мешай докторам, — спокойный, показавшийся Минхо очень знакомым, голос по-доброму прогонял мальчишку. Ребенок тут же ускакал в палату, оставив Минхо с самолетиком в руках. — Я скоро буду.   Минхо поднялся во весь рост и отряхнул брюки. Навстречу ему шел молодой человек со шрамами от зарубцевавшихся ожогов вдоль правой скулы. Он только что с улицы, на ногах тапки — раненый, очевидно, но достаточно бодро себя чувствующий, чтобы передвигаться. В руках у него был большой благоухающий букет сирени.   — Здравствуйте, Минхо. Вы, должно быть, меня не узнаете?   Оторвав взгляд от цветов, Минхо с усердием всмотрелся в черты чужого лица. Ни одна не отозвалась в памяти, но только глаза — глаза блеснули так, словно он уже их когда-то видел.   — Простите, не припоминаю.   — Да, конечно, — немного смущенно усмехнулся мужчина. — Вы ведь меня совсем не видели без бинтов. Командир Со Чанбин. Вы спасли меня.   Минхо сначала оторопело, а потом с восхищением его оглядел. Долго же Ли не было, если Чанбин уже встал на ноги.   — Знаете, я ведь совсем не хотел тогда жить. В какой-то момент я вас даже возненавидел за то, что вы отказались мне «помочь».   Минхо улыбнулся, мысленно возвращаясь в совсем безрадостные дни его знакомства с танкистом. Если время и не лечило, оно как минимум не стояло на месте. Все действительно двигалось дальше. Даже Чанбин, который когда-то этого совсем не хотел.   — Спасибо за то, что не дали мне умереть, — он протянул букет Минхо, и цветочный аромат стал еще ярче. Минхо подумал, что так, наверное, пахла сама жизнь. — Это для вас. Я узнал, что вы наконец-то вернулись с передовой. Как там, Минхо?   — Как и всегда, — пожал плечами Ли, зная, что им обоим, пережившим фронтовой ужас, одной этой фразы было через глаза.    Чанбин понимающе кивнул, оба замолчали.   — Вы хорошо себя чувствуете? — поинтересовался Хо, благодарно прижимая цветы к груди.   — Скоро на выписку, — с гордостью заявил танкист, добродушно Минхо улыбаясь. Он никогда не видел, чтобы Чанбин так сиял. Немыслимо, он действительно был счастлив! — Господин Ян славно за мной приглядывал в ваше отсутствие.    Минхо оставил Чонину инструкцию с подробным уходом за командиром, надеясь, что хотя бы половину из этого Ян будет соблюдать. Но, судя по тому, как оживленно держался Со, Чонин постарался для него, как для себя.    — Ваш боец? — кивнул Минхо на палату, в которую залетел мальчуган.   — Да, — сразу смягчился Чанбин. — Племянник. Родителей расстреляли, кроме меня у него никого нет.   Минхо сжал в руке игрушечный самолетик. Может, Чанбин хотел теперь жить дальше ради ребенка?   — Вы простите, если он доставил проблем. Знаю, что часы для посещения уже закончились.   — Он чудесный, — успокоил Хо. — Где он сейчас живет?   — В интернате.   — Вы его заберете? Когда поправитесь.   Чанбин вздохнул.   — Я бы хотел, — с какой-то грустью улыбнулся он, думая, наверно, как много ему предстоит еще сделать. — Надеюсь, уволят в запас. В дом попал снаряд. Приберу там все и заедем с Ликсом. А вы?   — Я? — рассеянно переспросил Минхо.   — Да. Чем планируете заниматься? Говорят, победа не за горами.   Минхо выдержал паузу. С тех пор, как пропал Чан, он думал только о том, чтобы его найти. Вся жизнь его была поиском, сегодня, завтра и всегда. О доме с фотографиями он уже не мечтал — казалось, в том не было смысла: без Чана это просто крыша и стены.   — Я об этом как-то не думал, — ответил он Чанбину. — Совсем разучился строить долгосрочные планы.   — Пожалуй, — согласился командир. — Мы еще долго будем привыкать к нормальной жизни.   Минхо смотрел на Чанбина, совсем не замечая его ожогов. Мягкая улыбка, которой танковый предводитель его одарил, пробуждала в нем какие-то внутренние силы.   — Может, составите мне как-нибудь компанию в кино? — предложил вдруг Со. — Давненько там не был.   Минхо взглянул на самолетик в руке. Жизнь продолжалась вопреки всему, его об этом не спрашивая. Он покрутил игрушку, коснулся крыла со сходящей с него дешевой краской. Жизнь продолжалась, и он верил, что следующая будет лучше. Может, хоть в ней они с Чаном будут вместе.   Новость о победе застала его на дежурстве, когда он сортировал карточки погибших. Работа не кончилась, бои еще продолжались, и отпустили Хо из госпиталя не скоро. Демобилизовавшись, он попытался вернуться в универ, но так и не смог доучиться один. Чонин не восстановился на учебе, чтобы ухаживать за Сынмином. Устроился медбратом в больницу рядом с домом, купленным на то, что когда-то отсылал отец. Говорят, Сынмина иногда приглашали вести лекции по литературе старшим классам. Если это так, думал Хо, то, наверное, хорошо. Он не знал, потому что они почти не общались. Связующим звеном был Чан, потому не вызвало особых удивлений закономерное последствие: когда его не стало, дружба между оставшимися тремя звеньями треснула по швам. Минхо при всем желании не мог поддерживать угасшую нить их с Чонином общения. Несомненно, друг друга они уважали и помнили, но у Яна было слишком много работы и дел по дому, едва ли он успевал отвлекаться на разговоры, как раньше. Сынмин так и не оттаял после гибели лучшего друга. Чонин был единственным, с кем иногда он мог поговорить по душам, и все же большую часть времени он продолжал молчать, уставившись в одну точку слепыми глазами.   С Чанбином они продолжали видеться, и после долгих ухаживаний командира Минхо решился дать ему шанс. Они стали жить вместе, Минхо помог ему взять опеку над Феликсом, и втроем в восстановленном доме им никогда не было тесно. Феликс рос очаровательным мальчуганом. Почти не проказничал, к Минхо быстро привык, видя, как к нему тепло относится Бин. Школьная суета с уроками, портфелями и смешной формой напоминала Минхо его первый курс, и он непроизвольно улыбался.   — Буду к восьми, — целовал его утром на прощание Бин, уходя на работу. Феликс остался на ночевку у одноклассника, и Минхо в одиночестве провел весь день дома. Расставил игрушки в детской, перестелил кровати, немного почитал. Взялся было приготовить что-то к чаю, но слишком долго выбирал рецепт, и, когда он замешивал тесто на шарлотку, в дверь постучали.   Было без пятнадцати восемь, Бин всегда приходил около того, поэтому в глазок Минхо не стал даже смотреть. Наскоро вытер руки полотенцем, смахнул со штанов муку и по привычке распахнул дверь. На пороге стоял мужчина в кителе, брюках, черных кожаных туфлях. На плече армейский вещмешок, в руках еще по паре сумок. Мужчина не улыбался, волнение от встречи и ожидания застыло на его уставшем лице. Мужчиной был Чан.   — Здравствуй, — тихо на выдохе говорит он, опускаются напряженные плечи.    Минхо белеет, как в тот день, когда получил похоронку. Из последних сил заставляет себя не терять контроль, повисает на двери и еле дышит. Это не Чан — разве Чан пришел бы к нему с того света? Минхо становится невыносимо страшно. У него его лицо, его руки и волосы, его глаза. У него его имя, нагрудный шеврон военно-воздушных сил и шрам на виске — отпечаток последней битвы за небо. Но кто это, если не Кристофер? Кто это и почему он пришел?   Он впускает незнакомца в дом, садится за стол напротив него и просто смотрит. Крис вешает пальто, оставаясь в форме, капитанские нашивки на рукавах двоятся в глазах Минхо так, что он не может их посчитать. Они долго молчат.   — Как узнал адрес? — спрашивает Хо впервые за все время.   — Это все, что тебя волнует?   Чан клонит голову, пытаясь понять, что в Минхо так поменялось. Прошли годы, и он совершенно не рад его видеть.   — Я похоронил тебя, — говорит Ли, и глаза жжет от ненависти. К войне, к Чану, ко всем.   — Я знаю.   — Я искал тебя. Черт возьми, я так долго тебя искал.   Минхо вдруг подрывается со своего места, хватает куртку и давай бежать к выходу, но Чан встает следом и успевает зацепить за запястье, притягивая к себе у самой двери.   — Почему ты не возвращался? — кричит Минхо сквозь слезы, бьет со всей силы его в грудь, отчаянно желая выместить всю ту боль, что скопилась внутри. Она настигла его даже спустя годы, и Минхо готов лезть на стену от накрывшего его отчаяния. В памяти снова окопы, взрывы и бесконечное море крови. Чан стискивает его в объятиях, голос Минхо тонет в его форме. — Почему?   — Я вернулся, — говорит ему куда-то в макушку, с нежностью поглаживая между лопаток.    Самолет Чана был действительно подбит. В одной из битв его окружили сразу несколько асов, выбравших Чана своей мишенью. Он успел протянуть спитфайр через линию фронта до своих, но при экстренной посадке зацепился крылом и вылетел из кабины. Самолет вспыхнул, Чан отлетел в лес на несколько метров. Запутавшись в ветвях и приземлившись в болото, он чуть не утонул, но чудом смягчил себе падение. Его вытащили местные жители, кое-как подлечили, но до конца не успели: при отступлении армия оставила деревушку на окраине, где выхаживали Криса, и еще больного его взяли в немецкий плен.   — Тебя пытали? — спрашивает Минхо, зная, что не выдержит подробностей. Но Чан его щадит.   — Позволь не проживать это снова.   Он дважды бежал, множество раз его перевозили по лагерям. Чан оказался в Германии — именно там его освободили союзники. Потом госпиталь, бесконечная череда проверок и тяжелейшее восстановление на службе.   — Ты переехал, — как будто в укор говорит Чан. — Знаешь, не так уж просто было тебя найти.   Минхо не отвечает. Война закончилась больше года назад, хоть и отголоски ее будут преследовать Ли всю жизнь. Может, бегство — это все, что у него осталось.   Чан хмыкает, разочарованно подмечая, что так и не добивается, чтобы у них был настоящий диалог. Он оставляет Минхо в своих мыслях и идет в гостиную. В доме висят фотографии, много, из совершенно разных мест — попытка запечатлеть счастливые моменты на случай, если скоро их тоже не станет. Он разглядывает каждую.   — Как его зовут? — интересуется Чан, замерев напротив той, где Минхо не один.   — Чанбин.   — Он хороший. Он тебя любит?   — Да.   — А ты его?   — Чан, зачем ты пришел?   Минхо смотрит на него прямо усталым и полным горечи взглядом.   — Зачем? — недоуменно переспрашивает Чан. — Я пришел за тобой.   Снова молчание. Хочется уже просто что-нибудь уронить, чтобы не было так тихо.   — Минхо, я выжил только потому, что думал о тебе, — признается Кристофер. И взгляд такой же нежный, как когда они признавались друг другу в любви.   — Ты опоздал, — Минхо качает головой, каждое слово — агония. — У меня своя давно устроенная жизнь.   Чан отшатнулся. От услышанного сердце его разболелось с неистовой силой. Он снова и снова воспроизводил фразу в голове, но было это бессмысленно: Минхо от них, от него отказался.    — Я не доставлял проблем, пока был мертвым, да? — язвительно осведомился он, скривив ухмылку. Минхо трясло.   — Замолчи.   — Ты понятия не имеешь, через что я прошел, чтобы к тебе вернуться.   Ли выдержал его огорченный взгляд и ударил тем же.   — Ты не единственный, кто там был.   Чан заткнулся. Трогательное воссоединение на деле превратилось в обоюдный обстрел из всех орудий. Не зная, что такого ему еще сказать, он по привычке полез во внутренний карман и достал из-под кителя сложенный несколько раз кусок изодранной бумаги. Это было письмо от Минхо — то, что он взял с собой в последний вылет.    — В труху, — подтверждает Чан мысли о том, что оно прошло огонь и воду. — Перечитывал каждый вечер и прятал от надзирателей. Я выучил его наизусть.   Минхо смотрит: то самое письмо, в котором он согласился с Чаном пожениться. Горло сжимают подступающие вновь слезы. Он берег его все это время.   — Ты хромаешь, — подмечает Минхо, пытаясь скорее на что-нибудь отвлечься. — Это навсегда?   — А что? — раздраженно возвращает Чан вопрос.    — Ничего.    — Может, и навсегда.    Но Минхо спрашивает не за тем, чтобы поддеть. Его волнует, сможет ли Чан летать дальше, ведь небо — единственная вещь, которую он любил почти так же сильно, как Хо.   Чанбин возвращается с работы с опозданием ровно в тот момент, когда Чан убирает письмо обратно. С подозрением на капитана косится весь вечер, но приличия не позволяют поступить иначе: узнав, что знакомый Минхо совсем недавно в городе, он предложил ему остаться.   — Мне есть, где ночевать, — поблагодарил его Чан, пожимая на выходе руку. Минхо он просто кивнул и скрылся в ночи со своими сумками так же бесследно, как и однажды пропал. Он ничего ему не сказал, только оставил на салфетке номер, как с ним связаться. Чанбин прошел на кухню, поставил разогреваться чайник и заметил брошенную посреди готовки чашу с тестом на пирог.   — Это тот человек из твоего прошлого? — спросил он Минхо, видя, что Ли абсолютно никакой. Минхо кивнул. — С тех пор ты никогда о нем не рассказывал. Почему?   — Я думал, его больше нет.   Узнав, что в доме за время его отсутствия успел побывать настоящий летчик, Феликс все уши прожужжал о том, как хотел бы с ним познакомиться. Чанбин покачал головой и загадочно намекнул, что все вопросы к Минхо. Тот долго думал и не решался ему позвонить. Он не знал, кем они теперь друг другу приходились, и осадок после недавнего разговора остался в душе у обоих. Он выждал неделю, пока утихла обида. Чан моментально ответил.   Он провел им троим экскурсию по аэродрому. Познакомил с механиками, разрешил забраться в самолет и покрутить штурвал. Феликс сиял от радости, Чанбин за это был по-настоящему Крису благодарен. Минхо ходил за ними, как привидение, чувствуя себя неловко и неуютно. Он знал, что Чан на него смотрит — Чан всегда на него смотрел, даже когда они были только друзьями. Наверное, чувствовал себя виноватым за то, что наговорил, и силился понять, что такого Минхо довелось увидеть на войне. Он попытался извиниться, оставшись с Минхо наедине, нескладно и сбивчиво — впрочем, он мог бы этого и не делать: Ли просто на него посмотрел, развернулся и пошел искать Чанбина.   Минхо с ума сходил от своих мыслей, не зная, как к Чану теперь относиться. Сколь много времени ему потребовалось, чтобы свыкнуться с тем, что Чан погиб — худшее время его жизни, но ради чего? Чтобы за один день убедиться, что он всегда был прав. Никто ему не верил и не поддерживал, но Минхо знал, что нужно продолжать искать. Может, если бы только он был чуть настойчивее, они бы не потеряли столько лет. Если бы выпросил отправить его в Германию, если бы поставил под сомнение расследование, если бы.. Ему хотелось рыдать и рвать на себе волосы только от одной мысли, что Чан сохранил это чертово письмо, где он говорит ему «да», и пронес его через всю войну.    Чанбин иногда приглашал Чана к ним на обед. Со говорил, что делает это для Феликса и Минхо — «вам наверняка хочется многое обсудить» — хотя не мог не подметить, как менялось у возлюбленного настроение. Чан старался придать себе спокойный уверенный вид, но каждый раз взгляд непроизвольно натыкался на сидящего напротив Минхо, и сделать с этим что-то было невозможно. Он искренне любил беседовать с Феликсом, его, пожалуй, истинным фанатом, который ловил каждое капитанское слово. Не было минуты более радостной, чем та, когда Чан усаживал Ликса себе на спину, раскрывал руки, точно крылья аэроплана, и «летал» по комнате. Стоя в дверном проеме, Чанбин смотрел на Феликса, а Минхо — на Чанбина. И Минхо, несмотря на то, что он никогда не давал ему повода, было бесконечно стыдно. За то, что у него не получалось не вспоминать. За то, что Чан остался жив.   В очередной такой обед Чан сказал, что собирается уехать. Минхо знал, что их встречи не могли длиться вечно, рано или поздно это было должно прекратиться. Чан снова и снова продолжать искать с ним разговора, но Минхо снова и снова от него уходил, потому что их уже давно ничего не связывало. Тем не менее, заявление Кристофера выбило из Минхо весь дух. Он хотел, чтобы Чан принял его новую жизнь и оставил в покое, но никак не ожидал, что это действительно случится.   — Перебазируемся на новый аэродром, — объясняет Чан, похоже, больше для Чанбина, потому что Минхо понимает сразу: врет. Уезжает не по приказу, а чтобы его не видеть. Куда угодно, только бы не бередить измученную душу.   Тогда же он его впервые просит: Чан хочет увидеться напоследок с Сынмином и Чонином, и Минхо единственный, кто мог бы это устроить. Минхо соглашается не без раздумий, ведь ребят он не видел тоже долго, но все же набирается смелости и организует встречу. Они приходят с Чаном вместе, прямо-таки пара, только пропасть между ними размером с ущелье, и огромных усилий стоит не коснуться чужих пальцев, когда они так рядом. Сынмин мнется и сжимает в руках платочек с самого утра. Он просит Чонина налить ему уже второй стакан воды за короткое время, залпом выпивает, покрывается холодным потом. Сынмин вслушивается сначала в шаги, неловко подается навстречу, замирает. Чан осторожно берет его за руку. Сынмин щупает чужие пальцы, прислушивается к ровному дыханию, считает мозоли на чужой ладони и вскидывает глаза на Чана так, будто действительно его видит. Минхо смотрит за ними с замиранием сердца, волнуется совсем рядом Чонин, прижимая к груди трость Кима. Секунды тянутся целую вечность, и в густой тишине особенно громко скрипят половицы под ногами.    — Чан.. это ты? — спрашивает Сынмин будто самого себя. И руки дрожат, роняя платочек.   — Я, брат.    Сынмин повисает у него на шее и долго-долго плачет. Минхо понимает, что плачет тоже, и растирает слезы по щекам. Но вот понять, что происходит с Чонином, практически невозможно. Чонин очень сильно за войну повзрослел. Не осталось и следа от его детских черт, как будто поменялся с годами даже голос. И глаза.. Эти два озорных огонька, ради взгляда которых к его ногам молодые парни были готовы нести весь мир! Они все такие же лисьи, этого не отнять, только совсем бесхитростные, потухшие. Чонину не нужен был мир — весь он теперь сосредоточился в слепом Сынмине, который его глаз не увидит.   Вечер они провели вчетвером, точно вернувшись обратно в универ. Делились, что у них нового, подмечали первые морщины друг у дружки и время от времени травили шутки. Сынмин оживал, приятно было это видеть. Он выглядел ухоженно и с иголочки одетым, Чонин на его комфорт явно не скупился. Чан расспрашивал, как они повенчались, и старательно не смотрел в этот момент на Минхо. Ли, когда речь заходила про него, говорил неохотно, чувствуя, будто все время был вынужден оправдываться за свою семейную идиллию. Чанбин не заставлял его работать, не просил батрачить по дому. Им вполне хватало одной зарплаты, а Феликс никогда не доставлял хлопот, и в сравнении с Чонином и Сынмином, ему, разумеется, сильно повезло.   — Я рад, что ты устроился в жизни, — искренне сказал ему Чан. Впервые за встречу он обратился к Минхо лично, и все за столом ненадолго притихли. До этого момента никто не вспоминал, что Минхо с Чаном теперь были слишком далекие друг другу люди.    Они засиделись до поздней ночи, разговоров для обсуждений была масса. Условились, что соберутся так на Новый год, если Чан приедет, но Минхо показалось, что сказано то было лишь для красного словца. Той дружбы, что у них когда-то была, уже не наблюдалось. Может, конечно, и соберутся. Втроем с Чаном, а Минхо не позовут. Может, нужно было тоже числиться погибшим, чтобы встречали его с распростертыми объятиями. Минхо с Чонином всегда были очень разными, но его все равно задело, что, пройдя бок о бок всю войну, Ян предал их историю забвению.   Минхо прошел на кухню, облокотился о стену и посмотрел на Чонина. Ян мыл посуду, с усердием натирая тарелки. Было давно за полночь, Чан с Сынмином пошли покурить.   — Ты сказал мне, что он умер, — произнес Ли, проследив за бегущей из крана водой.   — Пытаешься теперь найти крайнего, Минхо? — не отрываясь от посуды, спросил у него Чонин. Больше не нужно было делать вид, что все они дружат дружбу, как прежде. Он с Минхо поменялся местами, и лишь последние события в виде вернувшегося Чана могли с натяжкой поставить между ними знак равенства по количеству испытанной боли.   — Вы все убедили меня, что я не должен ждать. И я поверил.   Чонин ополоснул намыленную тарелку и положил ее на полотенце.   — Мы оба знаем, что оттуда не возвращаются.   — Сейчас бы все могло быть иначе.   — А могло и не быть, — парировал Ян. — Чану крупно повезло.   Минхо подошел к окну, которое вело на улицу. Прямо под ним, выдыхая дым, о чем-то тихонько беседовали два лучших друга. Чонин на мгновение остановился мыть посуду, уперся в раковину, и Минхо впервые за вечер заметил, насколько тот был вымотан.   — Ты не дождался его не потому, что предал. Ты принял решение двигаться дальше, — сказал Чонин. — Ради себя и ради Чана.    Минхо колко подметил:   — Легко говорить, когда Сынмин вернулся.   И тогда Чонин встретился с ним взглядом. Из крана бежала вода, намокала брошенная губка.   — Сынмин не вернулся, Минхо, — без тени усмешки ответил он. — Ты спас его, и за это я буду всю жизнь благодарен. Но погляди сам.   Минхо вгляделся в Сынмина под окном. Если не знать, что он не видит, можно подумать, это все тот же первокурсник-заучка, его старый добрый университетский друг. И все же Минхо нехотя признавал — это был совсем другой человек. От полного жизни и любви Кима не осталось и следа: это коснулось каждого, кто побывал на фронте и в его госпиталях. Где теперь страсть к науке, где жажда познать этот огромный, полных стольких секретов мир? Сынмину больше ничего не нужно. Ничего не интересно. Сейчас он вдохнул полной грудью от новости, что Чан жив, но завтра Чан уедет, и его реальность снова станет обычной даже рядом с таким, как Ян. Чонин выключил воду.   — Он остался там навсегда.   Чанбина вызвали на работу, поэтому, когда Чан пришел проститься, хозяина дома он не застал. Минхо хотел бы вменить ему это в вину, но Крис действительно не мог подгадать, когда Ли вновь останется один. Сначала он долго прощался с Феликсом, тот все время плакал и взял с нового друга обещание обмениваться с ним открытками. Потом спустился на кухню и сухо заявил:   — Завтра в полночь уезжаю. Если хочешь — приходи.   И тут мысленно себя одернул: будет только хуже, если Минхо останется его провожать.   — Я не приду, — говорит ему Ли, и Чан кивает. Всепонимающие и всепрощающие глаза смотрят без единой обиды, им все, конечно, известно.   Минхо неторопливо встает, подходит на безопасное для них расстояние и протягивает толстую стопку писем.   — Я написал их после того, как пришла похоронка. Не было смысла отправлять, все равно бы вернули.   Чан неуверенно принимает конверты и спрашивает:   — Что мне с ними делать?   — Можешь сжечь, — раздражается вдруг Минхо, чувствуя себя сейчас невероятно уязвимым и пытаясь хоть как-то закрыться. — Я тут при чем? Они предназначались для тебя, что хочешь, то и делай.   Чан слегка прищуривается.   — Зачем хранил?   Но Минхо нарочно ранит, не давая ему причин остаться.   — Выбросить не успел.   Он его не обнимает — слишком интимно, это теперь привилегия Чанбина. Обмен взглядами, кивок, по-военному Чан отдал честь. Дверь закрывается, и Минхо сползает по ней на пол. Закрывает рот ладонью, плачет тихо, чтобы Феликс не услышал. Чан уходит, забирая с собой огромный кусок его сердца, и Минхо не ощущает внутри ничего, кроме пустоты.   Он читает их поздно ночью, бережно распечатывая каждое и раскладывая по столу веером. Все без адресата, и так ясно, что писались одному человеку. Чан утопает в почерке Минхо, зачитывается строками о его жизни на передовой, о нескончаемых смертях, о крови, о боли, о молодых новобранцах. Минхо описывает так честно, что Чан видит госпиталь и окопы его глазами, оказываясь под градом пуль, раненным осколком снаряда. Чан бежит под проливным дождем и снегом, своими руками вытаскивает Сынмина и несет на спине уже мертвого сержанта. Чан проживает все, что прожил Минхо, от первого и до последнего дня, и Чану больно: «Как же сильно ты страдал».    Под утро остается последнее письмо. Написано уже после войны, конверт забывчиво не заклеен. Чан достает его и ждет, что там будет всего две строчки, но письмо больше всех остальных, и он начинает читать.   «Я сбился со счету, какое это письмо. Продолжаю их писать тебе в надежде, что ты ответишь хоть на одно, и каждый раз себе напоминаю, что этого не случится. Скоро меня должны отпустить из госпиталя. Чанбин снова зовет в кино. Я рассказывал тебе о нем в предыдущих письмах. Собираемся пойти в субботу на премьерный показ какого-то нового приключения. С ним я посмотрел фильмов больше, чем за всю жизнь.   Чанбин неплохой. Не ты, но тоже очень добрый. Наверное, он скоро сделает мне предложение. Я не знаю, что ответить. Я часто сравниваю его с тобой, никак не могу себя пересилить. Феликс все больше радуется моему приходу в гости. Иногда приношу ему шоколад, писк стоит на весь дом. Феликс чудесный. Мне очень жаль, что его родители этого не увидят.   Знаешь, наверное, Чонин прав. Все они правы. Я мог бы прождать тебя всю жизнь, да что толку? Ты все равно не вернешься. Первое время я злился, как только заходил о тебе разговор. Мне было жадно делить твое имя с кем-то еще, будто оно принадлежало только мне — единственное, что от тебя осталось. Я находил утешение в твоих фотографиях и первых письмах. Иногда я представлял, как старательно ты выводил предложение за предложением в ожидании приказа на вылет, как старался написать мне хотя бы пару строк в перерыв между бомбежек, чтобы я не волновался. Знаешь, сейчас я был бы рад получить от тебя даже пустой конверт — просто намек, напоминание о том, что ты есть где-то там. Мне кажется, я совсем забыл, как ты пахнешь и как смеешься. Пытаюсь вызвать в памяти твой голос и твой взгляд — все рассыпается. Мне страшно, что я тебя забуду. Я заставляю себя помнить, но правда в том, что с каждым днем ты становишься все дальше. Я ведь ничего так сильно не хотел, лишь бы ты вернулся. Все равно каким, без рук, без ног, любым, главное вернулся. А сейчас я не в силах даже представить нас вместе. Тебя нет, и это как будто больше невозможно.   Я должен был сделать это еще раньше, но все откладывал в надежде, что ты все-таки объявишься. Но тебя нет. А мне, наверное, следует двигаться дальше. Еще до конца не верю, что я это все-таки говорю, но я больше тебя не жду, Чан. Я знаю, что ты никогда не придешь  

Минхо»

  Он почти не спал в тот день, зная, что через несколько часов поезд увезет от него Чана, скорее всего, навсегда. Блуждал по дому, механически где-то прибирался. Вышел на прогулку и всю провел в своих мыслях. Минхо не существовало — просто телесная оболочка заглядывала в комнаты и искала в них Чана. Бин сильно расстраивался, но ничего Минхо не говорил. Он уложил Феликса спать, уже начал готовиться ко сну сам, но о чем-то подумал и вышел на кухню, где горел свет. Минхо сидел за столом, подперев лоб рукой.   — Тебе бы отдохнуть, — говорит ему Чанбин, присаживаясь рядом. — Ты ужинал?   — Не лезет, — вздохнул Ли, стараясь скинуть с себя траурный вид. — Я забыл прочитать Феликсу сказку.   — Я прочитал. Уже спит.   Чанбин улыбнулся, но грустные глаза его выдавали.    — Прости, — стыдливо шепнул Минхо, зная, что близкому за его состояние тревожно.   Они помолчали. Чанбин нашел его руку и поднес к губам.   — Я всегда хотел, чтобы ты был со мной счастлив, — сказал он, оставляя на запястье легкий поцелуй.   — Я счастлив, — заверил его Минхо, чувствуя тепло от прикосновения.   — Это не так.   — Так, — возмутился Минхо. Разговор пугал его. — Вы с Ликсом моя семья. Мой дом.   Чанбин выдержал паузу. Ему было тяжело говорить.   — А он?   Минхо застыл, не зная, как возразить. Чанбин, разумеется, заметил. Чанбин много чего замечал, и за честность он был ему благодарен.   — Чан мое прошлое, — Минхо сплел их пальцы. — Но ты настоящее.   — Вопрос в том, готов ли ты его отпустить.   — Я уже отпустил его, когда сошелся с тобой.   — Тогда ты не знал всей правды.   И Чанбину было нечего ответить. Он был прав, ведь вместе с Чаном к ним постучалась и вся прошлая жизнь Минхо.   — Первые дни я винил себя, — продолжил Бин, приобняв Минхо и уложив к себе на грудь. Он слегка покачивал его, ласково, как у них всегда бывало.   — За что?   — За то, что хотел, чтобы Чан по-настоящему погиб.   — И что поменялось?   — Ты. Ты поменялся.    Минхо привстал, поднимая голову, чтобы на него посмотреть.    — Я знаю, что это никогда не пройдёт. И я хочу, чтобы ты был действительно счастлив. Для меня это важнее всего, — Бин не пытался скрыть, как ему было непросто, но голос его был ровен, говорил он от чистого сердца. Собственные слова разрушали его изнутри, и все же он снова проявил мужество. — А твое счастье уезжает полуночным экспрессом.   Минхо не стал его обманывать, что все совсем не так, как Чанбину показалось. Лгать такому человеку, как Со, который разделил с ним и радость, и горе, было невозможно.   — Я забуду его, — Минхо стиснул его пальцы в своих еще крепче прежнего. — Обещаю. Одно твое слово, и я..   Чанбин улыбнулся.   — Я тебя отпускаю, Минхо.   Говорят, за любовь нужно сражаться. Биться за сердце Минхо с Чаном, делая близкому человеку немыслимо больно от попыток разорвать себя на части, Чанбин не хотел. Он сделал это из любви. Отпустил, потому что Минхо это нужно. Он знал, что Ли любил и его, и Феликса, но Чан всегда занимал особенное место в его душе, живой и мертвый, и Бин был бы вынужден с этим считаться всю дальнейшую жизнь, понимая, что призрак Кристофера всегда стоит между ними на той фотографии в гостиной. И Минхо ушел.    Он вбегал на вокзал в распахнутом пальто. Ли рассовал по карманам документы, не собрав даже чемодан — так торопился, ведь поезд Чана уходил с минуты на минуту. Он облетел все платформы, застыл у расписания, выискивая нужное отправление, и помчал на перрон, пробиваясь сквозь идущих пассажиров. Минуты ускользали сквозь пальцы, сердце бешено стучало в глотке. Еще немного, вот уже виден последний вагон, Минхо изо всех сил торопится и.. на весь вокзал раздается громкий гудок.    — Пропустите! — расталкивая локтями провожающих, Минхо спешит нагнать уходящий поезд, но он только набирает скорость. Вагон неумолимо от него отдаляется все дальше, Минхо ускоряется, оторвавшись от толпы, но спотыкается о чью-то сумку. Из карманов вываливаются документы, он собирает их по всему полу, запихивает кое-как обратно, встает и снова бежит, но вагон уже далеко. Поезд уходит по расписанию, ни минутой позже, оставляя после себя облако тяжелого дыма. Минхо смотрит и не верит: опоздал. Он упустил его навсегда.   Разбитый в беспамятстве он делает шаг назад, расходящиеся по домам провожающие стукают его плечам. Минхо все смотрит вдаль, как будто поезд развернется и вернет ему Чана, но все дальше уносится стук железных колес, и столб дыма становится практически не заметен. Кто-то окликает его, протягивая выпавший недавно паспорт. Минхо оборачивается. Чан.     Кристофер стоит в шерстяном пальто с дорожными сумками и смотрит на него с чувством, будто Минхо нереален. Ли смотрит в ответ идентично, разглядывает, словно видение. Ему нужна секунда, чтобы осознать, но секунда длится вечность. Он падает с разбега в объятия Чана, подхваченный им за пояс над землей. Минхо обнимает его так крепко, что руки сводит. Не отпускать. Никогда больше.   — Ты пришел, — шепчет Чан, прислонясь к его лбу своим. От эмоций перехватывает дыхание, голос Хо неумолимо дрожит.   — Почему ты не уехал?   — Не смог, — коротко и просто. Чан искал его в сотнях провожающих лиц и в последний момент вышел из вагона, не найдя сил уехать. — Минхо, я..    — Я знаю, знаю, — прерывает его Ли, слыша доносящийся из глубин вокзала гудок поезда. Начинается снег, медленно падают снежинки, оседая в волосах. Минхо смотрит ему в глаза, и Кристофер ждет ответа, как приговоренный к смерти решения о помиловании. Минхо говорит: — Я не могу, Чан. Не могу позволить себе отпустить тебя снова.   Он наклоняется к Чану и касается его губ своими. Кажется, что для них прошла тысяча лет, прежде чем это случилось снова. Чан утопает пальцами в его волосах, притягивает к себе, глубже целуя с такой страстью и истомой, что не нужны никакие слова. Снег падает на их головы, гудят прибывающие поезда. Минхо не вернул Чана тогда, он это знает. Но теперь все его письма наконец-то нашли своего адресата.