Поломатый

— Слыш, брат, по Октябрьской не проедем — утонем. А на Ленина дорогу ремонтируют, едем по Объездной, — водила лихо выкручивает руль старенькой шестёрки. — Я не ради денег, — горячо объясняет он, бросая короткий взгляд в зеркало, — просто мы там встрянем на полдня! А по Объездной хоть и дольше, и подороже, но... Он поднимает взгляд в зеркало, и Саша кивает в ответ. — Всё нормально, командир, договоримся. Водитель, получив гарантии дополнительной оплаты, удовлетворённо замолкает, перестраиваясь на разворот. Саша смотрит в окно, на белую стену обрушивающейся с неба воды, которую сложно назвать банальным дождем или ливнем. Потоп, наводнение, разверзлись хляби небесные — вот что приходит в голову. Вот тебе и курортный город в середине сезона. — У нас такое часто, — словно читая его мысли, говорит водитель, ловко вытряхивая из мятой пачки сигарету. — Потоки воздушные с гор, а навстречу с моря, и вот... — щелкает зажигалкой, и, уже выпустив густое облако дыма, вежливо интересуется, — не против? А то можно окно открыть, у меня спойлеры японские, так что не зальёт, побрызгает немного, и всё. — Да кури, конечно, — невпопад отвечает Саша, отворачиваясь. Воздушные потоки, столкнувшись с морскими, превратили улицы в полноводные реки. Надсадно ревущая шестёрка, как понтонный катер, смело влетает в самую стремнину, веером разбрызгивая воду, оборванные дождём листья, щепки и прочий уличный сор. Водитель, по-южному болтливый, воспользовавшись молчанием пассажира, всё говорит и говорит, сетуя на местное начальство, перекопавшее весь город сверху донизу, что и в хороший день не везде проедешь. — Дорогу они кладут! Целый год уже кладут! Всё в асфальт закатали, вместе с ливнëвками, и так-то лужи постоянно, а теперь вообще болото! Как с Морской на Строителей сворачиваешь, там низина, вода до декабря так и стоит! Жабы, жабы скоро заведутся! Федеральная программа, ëпт... А аэропорт?! Аэропорт вообще закрыли, реконструкция у них! И это в самый сезон! О людях вообще не думают, лишь бы в Москву отчитаться! «Как это, аэропорт закрыт, Саш? — всплывает в памяти утренний разговор с Ольгой, — Значит, приеду на поезде. Не знаю, когда точно, билетов нет. Спроси у Славы, пусть по своим каналам поищет, доеду с проводниками, если что...» Голос у нее был усталый и надтреснутый, как будто случившееся давно превратилось в привычный фон жизни, рутину, которой невозможно избежать. Поэтому улыбаемся и машем, как те мультяшные пингвины, которых любят смотреть Егор с Марусей. — Оль, ты особо не нервничай, — пытался подбодрить её Саша. — Не всё так страшно, обычный перелом, отлежится и будет как новенький. — Я не нервничаю, — глухо отозвалась Ольга, и сразу стало ясно — действительно не нервничает, — родителям и Леше я сама сообщу. Ты, это... — голос у неё на мгновение изменился, или так показалось из-за чуть подхрипывающего динамика, — дай там ему... по башке, что ли. Только не сильно. Скажи, что лично от меня. Приеду — вообще голову оторву. Мимо на крейсерской скорости проезжает приземистая маршрутка, плеснув водой в стекло. — Куда летишь, чёрт бешеный! — начинает было водитель, но замолкает, покосившись на своего пассажира. — Тоже в больницу едет, только на такой скорости не доедет. Сейчас застрянет на Ленина, где ремонт, ну а мы в объезд, как раз перед ним и проскочим. А ты, брат, извини, что интересуюсь, тоже к кому-то в больницу, да? Саша вздыхает. — Да, — говорит он, для убедительности пошуршав пухлым пакетом с вещами. — Друга навестить. — Болеет? Небось отравление, да? У нас тут отдыхающие вечно травятся, нахлебаются морской воды, потом животом страдают. А врач и не нужен, надо просто взять водки, выдавить два лимона, ложку соды, пачку активированного угля... — Да нет, не отравление, перелом. — Ух ты, мать честная! — водитель аж подскакивает, будто Саша сказал что-то веселое. — Как же так умудрился, не спина хоть?! — Нога. — Ну, нога не страшно, до свадьбы заживёт. По пьяни, что ли? — Почти... — Да, по пьяни это как всегда, это уж как водится... Честно говоря, Мишка даже не был сильно пьян. Так, перебрал немного, бывало и хуже. Если совсем честно, то они все перебрали. Подло-лёгкое и адово вкусное молодое домашнее вино, легкомысленно обозначенное Михой как «компотик», принесли благодарные фанаты и поставили несколько бутылок за сценой. К подарку прикладывались все по очереди. Саша почувствовал неладное ещё на «Отражении», когда Захар выронил ушной монитор и не заметил. А на Марионетках заволновался по-настоящему, потому что Горшка как-то опасно накренило и повело вперед, к самому краю сцены, прямо на вентиляторы. К «Леснику» развезло уже всех, даже стойкого, почти не употребляющего Пашу. Заканчивали они в полном чаду и пьяном угаре, доиграв сет-лист на чистом упрямстве и остатках профессионализма. — Мих, договаривались же, — заплетающимся языком бурчал  Саша за сценой, отбирая у Горшка пластиковую полторашку с остатками вина. — Перед концертом не бухать! — Так я это, перед концертом ни-ни! — отвечал Мишка, хлопая кристально-честными осоловелыми глазами, мгновенно превращаясь из седого аксакала панк-сцены в дурашливого подростка, которого спалили с сигаретой за школой. — Я в процессе, на самом деле, понимаешь, да... Ну, чего смотришь, ну, Сань, я-то причём, я ж это, ни при чём, ë-мое, и ваще, чё ты начинаешь-то, нельзя, что ли, расслабиться, на сам деле... И всё лез и лез под руку, пытаясь невзначай вернуть себе остатки молодого домашнего, бултыхающегося за пластиковыми стенками, как кровь в реторте алхимика. Саша бормотал в ответ что-то хмельное и невнятное, решив ни за что не отдавать свой трофей. Так они и толкались на пятачке возле гримёрок, сопя и фыркая друг на друга, пока конфликт не разрешил проходящий мимо Поручик, с ловкостью фокусника подрезавший бутылку, даже не сбившись с шага. — Ну вот... Было из-за чего эт самое...— сказал Горшок, увидев, что вино раздора скрылось за дверью гримёрки. — Жарко, бля... Так, ладно, я в душ. Тут же есть душ, да? Наверное, надо было настоять, чтобы Мишка не дурил, а дотерпел до гостиницы. Наверное, надо было отыгрывать няньку до конца, раз уж взялся, и проверить, что за душевые в этом клубе. Но Саша полностью проебал вспышку. Ему и самому было жарко, потно, пьяно, и тоже хотелось в душ, а лучше сразу в бассейн или в море, поэтому реплику Горшка он пропустил мимо ушей. А через десять минут случилась катастрофа. — Гаврила наебнулся, — пророчески выдал Пор, когда гримёрку сотряс невероятный грохот из-за стены, — там у них света нет. Шестёрка подпрыгивает на невидимом под водой ухабе, пакет падает и застревает между сидениями. — И что, сильно поломался? — интересуется водила, получив от Саши краткий, без имён, пересказ случившегося. — Не открытый перелом, надеюсь? Саша втаскивает пакет на колени, кулаком запихивая вылетевшую наружу футболку. — Закрытый, но со смещением. — Дела... Недели две проваляется, не меньше, — с видом знатока кивает водитель. — У меня в прошлом годе кум в баньку пошёл, тоже усугубил немного, для сугреву. Да так в парной приложился на мыльном полу, что обе ноги поломал. А он мужик здоровый, за сто кг, доктор сказал, что ему ещё повезло, с таким весом мог вообще весь расшибиться. Так вот, он сперва месяц с гирей лежал, а потом еще полтора на костылях прыгал. — А сейчас? — Сейчас-то нормально уже, бегает. Ты не смотри, братан, что мы не столица и все улицы перерыты, врачи у нас не хуже чем в Москве! А может и лучше, не за бабки поганые стараются, а ради людей! — водитель важно поднимает палец с жёлтым от табака ногтем, как будто пришпиливает им слова к воздуху, — Кума собрали как надо, прихрамывает, конечно, но если не знать, то и незаметно. Вон травматология, приехали! Машина выруливает к двухэтажному кирпичному зданию с большими квадратными окнами. Саша открывает дверь и через лужи мчится к высокому крыльцу, подхватив пакет под мышку и нелепо натянув на голову край куртки в безуспешной попытке спрятаться от дождя. — Братан, ты меня вызвони, когда своего поломатого обратно повезешь! — орёт ему вслед водитель. — Довезу дешевле и быстрее такси, отвечаю! Саша кивает не оборачиваясь, дёргает на себя дверную ручку. Он бы вызвонил, но куда, если водила не оставил ни своего имени, ни телефона? И ещё вопрос — когда, и понадобится ли им машина в ближайшее время? Рассказ про пострадавшего кума и собственные познания в медицине настраивают на скептический лад. Как бы им не пришлось застрять в этом городе с непредсказуемыми воздушными потоками надолго, какое уж тут такси. Сонный охранник записывает посетителя в толстую тетрадь и пропускает на второй этаж, в отделение травматологии. Шурша бахилами, Саша поднимается по лестнице. Длинный коридор, застеленный старым потёртым линолеумом, навевает дурацкие ассоциации с тем самым тоннелем, по которому души усопших спешат на свет. Здесь же в конце ждёт высокое окно с откинутой фрамугой, как поворотный камень, от которого коридор расходится в противоположные стороны. Саша стоит у окна, не зная, куда повернуть, рассматривая ряды напольных кадок с растениями, выстроившимися вдоль таких же окон. Фикусы, монстеры, какие-то вьющиеся под потолок лианы — типичное, и часто единственное, украшение медицинских учреждений по всей стране. Почему-то в больницах они всегда разрастаются до каких-то невероятных размеров, словно питаются людскими страданиями. Или тут их просто не забывают вовремя поливать. — Девушка, пятая палата где? — останавливает Саша спешащую по коридору медсестру. Девица смотрит на него из-за пухлых папок, которые держит в руках. Наконец кивает куда-то влево и так же, не говоря ни слова, сворачивает к лестнице. Не очень-то приветливо. Нужную дверь Саша находит довольно быстро. Толкает, ожидая услышать типичный гомон многоместной палаты, но, к удивлению, большая светлая комната встречает его тишиной. У окна стоит кровать с почти вертикально поднятым изголовьем, ещё две, пустые, примостились вдоль стены. Саша, немного оробев, тихонько ставит пакет на пол. На мгновение ему кажется, что он ошибся, по незнанию ввалившись не туда, но кровать вдруг издаёт тихий скрип, и знакомый голос с хрипотцой произносит: — Ну, чё ты встал столбом-то, Сань?! Живой я, ëпт... Из-под простыни, прикрывающей тело на кровати, появляется рука в татуировках, манит к себе. Подхватив пакет, Саша подходит ближе, хватает и крепко жмёт протянутую ладонь. Миха криво улыбается, пытается  приподняться навстречу, но с гримасой боли оседает обратно. — А я вот... — он указывает на свою загипсованную почти до колена ногу, словно извиняясь и перед ногой, и перед Сашей, — хуйня, на самом деле, но эти говорят, что пока не выпустят, а когда выпустят, не говорят... — Да лежи уже, поломатый, — Саша вворачивает смешное словечко, подцепленное у водителя, — хорош, набегался. Мишка улыбается с явным облегчением, как будто ждал, что Саша сейчас, прямо от дверей, начнет хуесосить его последними словами. И за пьяный концерт, и за перелом, и за срыв тура. Вообще-то, по-хорошему, надо бы ему мозги прополоскать, но что случилось, то случилось, и от ругани нога волшебным образом не срастётся. Да и есть ли смысл, если Горшок по жизни поломатый? Хорошее слово, вместительное. — Оля сказала, что билетов пока нет, но она приедет, как только сможет. — Саша деловито разгружает пакет, доставая из него вещи и нехитрые гостиницы, складывая их на подоконник. — Опохмелиться не принёс, извини. — Иди в жопу, шутник... — Миха тянет шею, пытаясь разглядеть, что там ему принесли.— Не-не, йогурт надо в холодильник, а то ругаются. — А где он? — Да там где-то, в коридоре вроде... О, а это чё? Давай сюда! Саша передаёт ему книжку в яркой обложке, то ли детектив, то ли историческое фентези, то ли всё вместе. Книжицу он прихватил в холле гостиницы, ещё не зная, можно ли тащить в больницу ноутбук. Миха тут же прячет её куда-то под простынь. –Куда тебе курево убрать? — Не знаю... Да пусть в пакете пока повисит, мне к вечеру обещали тумбочку притаранить. Только всё равно в палате курить нельзя, а до курилки я не допрыгаю. Не, мне-то похуй, — хорохорится Горшок, — я если захочу, то закурю, но тут прям чистенько... Жалко дымить, понимаешь, да? Врёт, конечно, не будет он в палате курить. Времена юношеского угара, когда нарушение всех возможных правил считались доблестью и геройством, остались далеко позади. И слава богу. Но надо что-то придумать с куревом. У Мишки всё ещё лихорадочно блестят глаза,  и лицо при каждом движении перекашивается страдальческой гримасой, но когда боль немного отступит, он взвоет без привычной дозы никотина. Саша вешает пакет с сигаретами на спинку стула, наконец-то оглядывая палату. Честно говоря, он ждал чего угодно — забитого под завязку отделения, койко-места в коридоре, старых, скрипящих растянутыми панцирными сетками кроватей и облупленных стен. Да и приёмный покой, в который они ввалились всей пьяной орущей толпой, чуть не на руках волоча матерящегося Горшка, не внушал особых надежд на комфорт. А тут внезапно пустая палата, функциональная кровать, холодильник... Выходит, не привирал водила, и правда хорошая больница. — Лежу как король, бля, — продолжает Миха, хватаясь за верхнюю перекладину стойки и осторожно подтягивась, чтобы найти удобное положение, — Вообще один. Почти вип-палата, ë-мое. Вы чего наплели дежурному врачу, что меня сюда засунули, какой я вам "заслуженный панк России", придурки? Мне на завтрак два какао дали, типа заслужил... Мишка ржёт, и Саша хмыкает следом. Он вообще плохо  помнит, что они несли, потому что говорили, точнее, орали, все одновременно. Могли не только заслуженного присвоить, но даже народного, космического, вселенского. Саша бы точно присвоил, если бы председательствовал в том комитете, где звания выдают. Дежурный врач — медаль ему за выдержку и долготерпение —  несколько минут молча наблюдал за этим базар-вокзалом, скорбно сдвинув на лоб очки. Потом гаркнул, хлопнул ладонью по столу, прекращая пьяную истерику, вышиб всех в коридор и занялся осмотром пациента. — Это ты жалуешься или хвастаешься? — отсмеявшись, спрашивает Саша. — Кстати, я зарядку привёз, давай телефон поставлю. Горшок долго елозит рукой под простынёй, наконец вытаскивает и передает свой полностью разрядившийся мобильник. — Да хер знает, — его широкие брови подлетают вверх, складываясь грустным домиком (не делай так, Мих, смотреть же невозможно). — Заебись, конечно, что никто в ухо не храпит, но скучновато. Щас перед обходом ко мне мужики заглянули, ну, это, из соседней палаты. Тоже лежат, на самом деле, кто с рукой, кто с головой... Короче, спасибо, пацаны, уже вся больница знает, что заслуженный панк ногу сломал. Теперь Саша хохочет в голос, отмечая про себя, что надо бы перетереть с Мишкиным лечащим врачом, или кто тут главный, чтоб журналистов не пускали. Наверняка же полезут, как тараканы. — Зато мне вон чё дали! — Миха с торжественным видом выуживает из-под простыни (да что у него там, портал в другое измерение?) длинный девчаче-розовый цилиндрик с круглой кнопкой.— Хуйня, вообще-то, но на первое время сойдёт. Он подносит цилиндрик к губам, адская машинка издаёт булькающий звук, и Мишка выпускает целое облако густого белого пара, жмурясь от удовольствия. — Ты потише пари, Мих, — Саша бросает вороватый взгляд на двери, — увидят же. — Так не настоящая же сигарета, электронка, понимаешь, да! — Горшок затягивается во всю мощь лёгких и теперь выпускает пар из ноздрей, становясь похожим на какое-то лохматое лесное чудище, — Нормальная тема, на самом деле, хоть и выглядит по-пидорски, зато не воняет вообще. Я только не понял, как её заправлять, но Димон обещал, что сам заправит. — Это кто? — А, да парень, который её дал. Дальше по коридору лежит. Тут вообще народ нормальный, ровные все мужики... Саша присаживается на свободную кровать, пока Мишка жадно парит, рассказывая про своих соседей по несчастью. Удивительно, но за короткое больничное утро, между завтраком и обедом, он, кажется, успел перезнакомиться чуть ли не со всем отделением. По крайней мере с теми, кто может передвигаться самостоятельно. — А там дед один, старый совсем, как начал гнать про этого, как его, про Зюганова, понимаешь, да?! Тема такая, что он последний нормальный политик, типа за него голосовать надо. Не, Сань, ну ты прикинь, ë-мое, Зюганов! Я ему про то, что анархизм, а он, что голосовать за Зюганова, понимаешь, да?! Да как так-то, блядь, он же с попами дружит, он этот, как его, даже не коммунист нихуя! Мишка привычно кипятится, оседлав любимого политического конька, рубит ребром ладони матрас, с булькающим свистом затягивается, выжимая из электронки последние никотиновые соки — живой, нервно-говорливый, развинченный, взбудораженный новым местом и людьми. Чуть похмельный и от этого немножечко злой. За столько лет, дорог и городов не растерявший интереса к спорам и попыткам всем и каждому доказывать свою правоту. — Короче, дед полностью не прав, полностью! А Зюганов вообще продажная сволочь, ë-мое! — Горшок припечатывает своё мнение ударом кулака в несчастный матрас и вдруг начинает яростно драть всей пятерней затылок, ероша и без того растрёпанные волосы. — Блядь, зудит, как будто вши кусают! Нахуй я в этот душ поперся, даже шампунь смыть не успел! Сашу моментально выбрасывает в реальность вчерашнего вечера, когда он ворвался в тёмную, пахнущую затхлой водой и травкой душевую клуба. Голый мокрый Горшок сидел на полу, под нелепым углом вывернув ногу, и ржал как идиот, отфыркиваясь от воды, херачившей из так и не закрытой душевой лейки. В дрожащем свете зажигалки это зрелище казалось настолько нелепым и жутким, что Сашу передергивает. Нахуй, это не то воспоминание, которое пригодится для рассказов внукам долгими зимними вечерами. — На этих козлов надо в суд подать, — говорит Саша, — не клуб, а  гадюшник. Лампочки заменить не могут. У них ещё и щиток постоянно коротил, мне Оркадий жаловался. Мишка смотрит удивлённо. — Да ладно тебе, Сань, клуб как клуб, бывало и хуже. — Вот именно, бывало. Когда мы были никто и звать никак. А теперь с какой радости в подвалах играть, Мих? Вроде группа с именем, со статусом, не новички, они могли бы хоть о безопасности подумать и прочих нормальных условиях. — Ой, ну всё, бля, звёзды приехали, подавай им особые условия! Тут не Москва, да и клуб не из худших, ну не было света, подумаешь. Я вообще-то сам туда полез, никто силой не загонял. А им потом проблемы ловить, начнутся проверки, хуë-моë... — А если бы ты голову расшиб?! — Ну, не расшиб же... Остаётся только рукой махнуть — что с него взять, с поломатого? Горшковское восприятие действительности непредсказуемо так же, как и его настроение. До организаторов какой-нибудь пафосной площадки Мишка может докапываться долго и муторно, требуя предоплаты и соблюдения райдера до последней запятой, устраивая истерики не хуже попсовиков, которых так презирает. А тут смотрите, внезапный приступ скромности обуял. Не зря Миха смотрел так испуганно, Саше очень хочется прямо здесь и сейчас устроить разбор полётов. Настучать по седой, но всё такой же дурной башке, и не за перелом, а за общий похуизм и наплевательское отношение. Ну хуй с ним, не привык Горшок о себе заботиться, хоть бы о других подумал. Нашёл кого жалеть, каких-то местных мудаков, экономящих на лампочках и проводке. Наверняка, если копнуть как следует, окажется, что клуб дешевле снести, чем отремонтировать до безопасного состояния. Попытки разобраться с михиной прихотливой логикой — это тоже самое, что запихивать кусок шоколадки в полностью кариозный зуб с оголившимся нервом. Кроме острой боли ничего не получишь, тут либо рвать к чёртовой матери, либо ждать, когда само отпустит. Раздражение вскипает, как пивная пена, грозя моментально перелиться через край, поэтому Саша быстро перескакивает на другую тему. — Чем мучаться, лучше бы голову помыл, — говорит он, когда Миха снова громко скребет ногтями затылок. — Тут наверняка и свет есть, и душ нормальный. — Я, блядь, до унитаза на костылях еле прыгаю, понимаешь, да?  — буркает Горшок. Убирает волосы назад, закладывает седые пряди за уши, и снова чешется. — Ещё несколько дней не встану, а душ хер знает где. — Санитарку попроси, это её работа. Миха на мгновение замирает, словно обдумывает предложение, по-собачьи наклонив голову, а потом отрицательно фыркает. — Не... Да ну, че я как этот... Олька скоро приедет, не дотерплю, что ли... — Она неизвестно когда приедет, может вообще через неделю. — Ну, вот, через неделю, значит. И снова скребётся, как шелудивый. — Мих... — Да всё, хули доебался? Не буду я никого просить, у санитаров другой работы мало, что ли? Тут половина отделения лежачих, а я чё, я и сам скоро встану. — Но для общей гигиены ведь надо... — Кому надо, мне надо? Мне не надо. Тебе надо, ты и мой! Пена все же вырывается наружу, щекотно ползёт по раздраконенным нервам. Саша молча встает с кровати и под удивленное: «Санёк?.. Сань!» выходит из палаты. Никто Горшка за язык не тянул, сам напросился. Душевая обнаруживается в конце коридора — длинное гулкое помещение с пятью открытыми кабинками. Полюбовавшись на инструкцию, прилепленную скотчем к двери (за мытье без резиновой обуви и курение нарушителю грозят ад, смертные муки и изгнание из больничного рая за нарушение режима), Саша прихватывает глубокий таз с загадочной надписью «сан. травм.» на сером боку. Ещё бы раздобыть что-то типа кувшина, но ничего подходящего здесь нет. Саша выходит из душевой и, держа таз за жестяную ручку, идёт искать кого-нибудь из медперсонала. На стук в дверь ординаторской отзывается давишняя неприветливая медсестра. Саша кратко обрисовывет ей проблему и буквально видит, как у девицы в стеклах очков собираются грозовые тучи. — Знаю я этого вашего Горшенёва, — сообщает она, когда Саша, не получив никакой реакции на свою просьбу, пытается зайти с козырей, — у меня муж вас слушает, вчера на концерте был. Лось, вы же Лось, да? Такой приём обескуражит кого угодно. — Александр Владимирович, — уточняет Саша, гадая, чем же они успели разозлить строгую медсестру. — Юлия Васильевна, — парирует девица, — этот ваш Горшок... — Может, автограф для мужа? — Еще чего! Зачем вам кувшин, что за помывки прямо в палате? Берите кресло и везите пациента в специально отведённое для гигиенических процедур помещение! — Девушка, милая! Юлия Васильевна, Юленька, — Саша молитвенно прижимает к груди таз, надеясь расстрогать несговорчивую медсестру, — ну, хотите, я вашему мужу диск подарю? Или вам. Хотите? Вы какую музыку слушаете? Девица сердито сопит, смотрит неприветливо. Наконец выдавливает с вызовом: — Стаса Михайлова, и что?! — Для тебя рассветы и туманы, — затягивает Саша, вкладывая в улыбку всё обаяние, на которое способен, — для тебя моря и океаны... — пиздец, Мих, за такой позор ты со мной по гроб жизни не расплатишься, — для тебя цветочные поляны, для тебяяя... Девица шикает на него, машет руками, из дверей  выглядывают любопытные лица больных. Саша допевает до конца под смех и аплодисменты, шутливо кланяется своим немногочисленным зрителям, обрадованным нежданным развлечением. — Что за цирк вы устроили, — сердится Юлия, но уже видно — оттаяла. — Ладно уж, пойдёмте, а то всю больницу на уши поставите. В санитарной комнате Саша получает старый пластмассовый кувшин, помнящий ещё советские времена, кусок ветоши для мытья полов и указание непременно убрать за собой, когда процедуры будут окончены. А вот шампуня там, конечно, нет, только бруски хозяйственного мыла. — По палатам пройдите, — советует Юлия Васильевна. — Кто-нибудь обязательно поделится. И не шумите, и чтобы никаких луж на полу! Искомое находится в первой же палате. Саша обозревает широкий  ассортимент мужских Шаум и Хэд-Энд-Шолдерсов, которые ему приносят, наконец выбирает питательный для сухих волос. Рядом вертится какой-то дедок, сует под локоть пушистое махровое полотенце. — Слыш, сынок, — для убедительности дед постукивает палкой в пол, — скажи этому своему, молод он меня учить! За Зюганова, за Зюганова голосовать надо! Я жизнь прожил, я знаю! И про Махно он не прав, он и не знал того Махна, а туда же! Нагруженный как вьючная лошадь, Саша возвращается к Горшку. Тот аж подтягивается за перекладину, от любопытства чуть не сворачивая шею. — Санёк, я ж это, ну, не хотел, — Мишка смотрит с искренним раскаянием, опять непростительно выламывая брови. — Ну, грубо получилось, чё, ну я это... Ты не обижайся, Сань... Саша сваливает свою поклажу на кровать, подтаскивает стул, застилая сидение ветошью. — Проехали. Сейчас будем тебя мыть. — Да ну, бля, ты серьёзно, что ль? — Дичайше серьёзно! Дверь открывается, пропуская Юлию Васильевну, толкающую перед собой лёгкое инвалидное кресло. Она обжигает Миху пронзительным взглядом, от которого тот неожиданно вжимает голову в плечи. — Сами пациента пересадите или помочь? С ногой аккуратнее. И уходит, получив заверение, что Саша справится сам. — Видал какая, — Мишка морщится, гладя ладонью живот, как будто его прихватило на нервной почве, — суровая. Этого, как его, пидора Михайлова любит, прикинь. Я ей говорю, ну попса же, попса! Панк надо слушать! Да хоть Арию, всё лучше! Молодая же совсем, ë-мое! А она мне... Саша как раз выходит из туалета с полным кувшином тёплой воды и останавливается как вкопанный. Так вот в чём причина суровости милой Юленьки. — Мих, тебе сколько лет?  Ты зачем к девушке пристал? Какая разница, пусть любит кого угодно. У Горшка от негодования, или смущения, даже розовеют небритые щёки. — Да я-то что, я ничего, я просто спросил! Интересно же! И скучно. — Ну, сейчас будет весело, — Саша подкатывает кресло вплотную к кровати. — Сам или как? Мишка, конечно же, дёргается сам, но тут же оседает обратно, зашипев от боли. Тогда Саша закидывает его руку себе на плечо, и сквозь бесконечный придушенный мандëж «Да, бля, да Сань, да хорош, хуйня затея, ну...», осторожно перетаскивает на кресло тяжёлое горячее тело, стараясь лишний раз не шевелить ногу. Наконец Миха кое-как устраивается, даже с интересом пытается рассмотреть механизм коляски. Как ребёнок вертится туда-сюда, гладит ручные обода, ещё немного, и попытается сделать круг по палате, лавируя между пустых кроватей. Пока только получается немного сдать назад, чуть не свалив таз со стула. — Да хорош уже, — Саша ловит беглеца, разворачивая коляску спиной, подкладывает на изголовье полотенце, чтоб Мишке было удобней. — Деточка, закрой глазки, а то мыло попадёт! Горшок хмыкает и показывает средний палец, однако не протестует, когда Саша начинает перебирать спутанные пряди. — Вот и сиди, вот и ладно. — Вода медленно льётся из носика кувшина, с громким стуком барабаня по цинковому дну, как по пустой бочке. — Не горячо, Мих? — Нормально, — Мишка вздыхает, закрывает глаза и наконец-то полностью расслабляется, плавно стекая по сидению ниже. — Можно даже погорячее. — Ну, когда буду споласкивать... Шампунь выдает сильный ментоловый залп с мелкими летучими пузырьками. Саша набирает целую горсть тягучей перламутровой жидкости, наносит на каждую прядь, медленно и вдумчиво втирает в волосы. Собирает пену, снова намыливает, прочесывает пальцами от основания до кончиков. Медитативное занятие. Волосы у Мишки здорово отросли, и Саша не может удержаться — осторожно наматывает пряди на палец, любуясь влажным серебряным блеском. Удивительно, но Горшку идет седина, кто бы мог подумать. Придаёт не столько возраста, сколько зрелой уверенности и внутренней твёрдости, как сверкающие кварцевые частички на гранитном сколе. Кто вообще выдумал, что панки должны быть непременно юными взбалмошными придурками? Вот же, прекрасный пример, что можно иначе, по-другому, не пряча отметин времени и жизненных вех. Так ведь лучше, значительней, красивее... Миха так и сидит, расслабившись и закрыв глаза. Уснул, что ли? Саша был бы не против. Тогда можно не торопиться, наслаждаясь каждым движением и ощущением гладкого шёлка в руках. С этого ракурса Саша видит Мишкин высокий лоб, внушительный нос с застарелой ямкой от ветрянки и длинные, как у девушки, чуть подрагивающие ресницы. Между широких бровей, прямо на переносице, залегла тонкая морщинка, которая превращается в складку, когда Миха хмурится. Хочется потрогать пальцем, провести самым кончиком, не надавливая в попытке разгладить, а невесомо считывая каждый бугорок и неровность на коже. Погладить. Приласкать... Нет, не пальцем, губами. Или даже языком... Саша шумно выдыхает, отирая плечом внезапно выступившую испарину над губой. Хорошо, что Горшок не видит, а то не избежать расспросов, почему у Саши горит лицо и даже очки немного запотели. Да от горячей воды, Миха, от чего же ещё?! Ты же хотел погорячее, ты и представить не можешь, как Саша сейчас горит и плавится изнутри. Лось здоровый, нудный институт, сто лет знакомый Ренегат, надёжный, как старый продавленный диван, пылает так, что, наверное, спалил бы любого, кто войдёт в дверь и помешает этому почти откровению. Он продолжает наглаживать и разбирать волосы на пряди, то и дело въезжая пальцами глубже, проходясь массирующими движениями по коже головы. Наматывает скользкие концы на кулак, несильно потягивая на себя, представляя, как мог бы делать это в другой, более интимной ситуации. Даже входит в какой-то свой странный ритм, почти транс, натягивая и отпуская волосы, дурея от того, что сейчас можно, сейчас вот так, и это почти как... Как секс, да, почти... И тут Горшок открывает глаза, поднимает поплывший взгляд вверх, на Сашу. — Я щас кончу, блядь, — голос у него хриплый и низкий, как после двухчасового концерта. — Ты че, в своём Тайланде на курсы эротического массажа ходил, что ли? Хрена се камасутру в башке затеял, у меня аж яйца ломит, ë-мое... Мишка шутит... Шутит же? Саша медленно выдыхает, пытаясь удержать расшалившееся воображение. Ну, ладно, он увлёкся, а Горшок-то что? Камасутра, эротический массаж... Он же не мог заметить и догадаться, Саша ведь просто мыл ему голову, а не что-то там... Да нет, не может быть. — Придётся теперь этого Михайлова слушать, чтоб медсестричку завалить, — между тем продолжает Горшок, поводя затёкшими плечами, — а то не даст, понимаешь, да? Саша уязвлённо шлёпает его мокрой ладонью по лбу, возвращая в исходное положение. Берётся за почти остывший кувшин, смывает пену, отжимая и приподнимая пряди, чтобы не испачкать в грязной воде, которой в тазу уже почти вровень с краями. — Кое-кто велел передать, что оторвёт голову, как приедет. — Это не месть, а тот самый лимон, который предлагается съесть нагло-счастливому человеку, чтобы своим довольным видом не портил серые будни окружающим. — Смекаешь, кто? Саша набрасывает ему на голову полотенце — сам вытрется, не маленький. — Олька, конечно, кто ещё-то? — гудит Миха в махровом коконе. — Санёк, без шуток, охуенно было! — орёт он, пока Саша осторожно тащит переполненный таз к туалету. — Не, я серьёзно, размазало как масло по хлебу, ваще тема, на самом деле. Саша смотрит, как воронкой уходит в сток мыльная вода. Поворачивается к зеркалу над раковиной, долго вглядывается в красное, словно горящее лихорадкой, лицо. Зря он распсиховался на ровном месте, не мог Мишка ничего заметить. Он такие вещи не то что не считывает, у него на всём, что касается секса и эротики, огромное слепое пятно. Ему можно прокричать в лицо "я тебя хочу!", а он только почешет мизинцем ухо и предложит по пивку. В палату Саша возвращается почти успокоившись. Горшок всё так же сидит в кресле, из-под накинутого на голову полотенца торчит только нос и доносятся горестные вздохи, как будто Миха изображает правоверного иудея во время молитвы. — Сань, ну, Сань... — Мишка смотрит побитой собакой, — да я пошутил же. Не буду я ни к кому приставать. Ну, чё ты сегодня такой обидчивый, слова, бля, не скажи! Уже не знаю, на какой козе подъехать! Саша обходит кресло, встает за спиной. Молча вытирает длинные волосы, которые с сегодняшнего дня официально занесены в богатый список его личных фетишей. С добрым утром, страна, мало было всего остального, добавим ещё немного, наша баржа берёт на борт любой крупнотоннажный груз. — Санëк... — Голос у Мишки почти жалобный, просящий. Он изгибается в кресле и хватает Сашу за руку. — Ну, правда, чё ты... Он правда не понимает. И, скорее всего, не поймёт никогда. И не Мишкина здесь вина, а только Сашина. Поэтому он позволяет себе немногое. Просто накрывает ладонью Мишкины пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в его запястье, пожимает, задерживая руку чуть дольше дружеского и приличного. — Да нормально всё, Мих, — спокойно и ровно произносит Саша, вооружаясь массажной щёткой. — Давай заодно и расчешу. И не надо ни на какой козе ко мне подъезжать, я всегда тут. А ты уже и так доездился, поломатый...