Алые узлы

— Можешь открыть глаза, — раздался властный, низкий голос где-то над ухом, как только повязка была снята. Николай справился со всем удивительно быстро. Разомкнув глаза, Достоевский тут же осмотрел свое тело, оценивая работу партнера. На нагом теле красовались красные веревки, стягивающие большую часть мышц и больно врезающиеся в белоснежную кожу, оставляя на ней алые следы. Потеря контроля отзывалась неприятным уколом тревожности в груди, но в то же время в глазах пылал азарт. Ему было до безумия интересно, каким окажется следующий шаг клоуна, — того, чьи действия не может предугадать даже сам демон Федор. — Ну как, нравится? — несвойственно серьезным для себя тоном почти прорычал Гоголь, наклонившись к чужому лицу и запрявляя растрепавшиеся черные пряди за ухо. — Я старался, Дос-кун. — Заметил, — сухо бросил Достоевский, прерывая зрительный контакт от смущения. — Ты должен похвалить меня, не забыл? Сказать, какой твой господин восхитительный, — уже шепотом опалил и без того красное ухо партнера Николай. Федор тихо фыркнул, выказывая свое недовольство. — Не переигрывай, — холодно процедил демон, глядя в разноцветные глаза напротив. Такой ответ Гоголя явно не устраивал. Он хотел иного: большего. Намотав на кулак поводок, блондин резким движением дернул его на себя, заставляя Достоевского подняться следом, усаживаясь на колени перед своим мучителем. Ошейник больно впивался в нежную кожу на шее, из-за чего брюнет начал задыхаться. Николай продолжал натягивать поводок, взявшись за самое основание и притягивая юношу к собственному паху. — Ты ведь хочешь продолжить, верно? — елейным голосом спросил Гоголь. — Тогда хорошенько попроси. Федор понимал, что это необходимо, ведь он сам дал согласие на эту игру и должен следовать ее правилам, а именно — подчиняться Николаю. Но, черт, как же это сложно: переступить через собственную гордость. — Прошу, дай мне свой член, — тщательно изображая покорность, высоко протянул Достоевский, — я хочу его. — Ты ничего не забыл? Федор замер на мгновение, метаясь между стыдом и легким флером возбуждения, витающем в горячем воздухе. — Умоляю… господин… «Как же жалко это звучит», — думает про себя Достоевский. — Хороший мальчик, — благосклонно отозвался Николай, после чего освободил налитый кровью орган из плена штанов и белья, сразу же насаживая на него голову брюнета во всю длину. Последний, вполне ожидаемо, начал задыхаться, едва подавляя рвотный рефлекс. Член Гоголя был весьма внушительных размеров и доставал до самого горла. Николай начал двигать головой обездвиженного партнера, насаживая, словно секс-игрушку, без какой-либо жалости к возлюбленному. Когда из глаз Федора уже ручьем полились слезы, а с подбородка капала слюна, Гоголь остановился, вытащив член из измученного рта. Достоевский тут же закашлялся, судорожно вбирая носом как можно больше воздуха. Он смотрел на блондина исподлобья. — Не нужно делать такой взгляд, будто собираешься меня убить, — в ответ лукаво улыбнулся Николай. — В конце концов, это твоя жизнь сейчас у меня в руках, а не наоборот. Он роняет Федора на кровать, после чего, как бы в доказательство своим словам, обхватывает тонкую шею того и начинает душить. Длинные пальцы с силой впиваются в тонкую кожу, царапая ее ногтем. Достоевский отчаянно пытался сделать вдох, но чужие руки совершенно перекрыли доступ к кислороду. Глаза закатились, картина мира стала расплываться. И как только пульс Федора начал замедляться, предзнаменуя потерю сознания, Гоголь ослабил хватку, давая сделать полноценный вздох. Достоевский снова закашлялся. — Ха… как-то слабо, — нервно улыбнулся Федор, изо всех сил пытаясь натянуть азартную улыбку. — Да ну, а кто это минуту назад едва сознание не потерял? — напускно удивленно, с нотками стеба, ответил Николай, взяв Достоевского за щеки, делая его губы «рыбкой» и разворачивая к себе. Гоголь тщательно всматривался в глаза напротив, словно ища в фиолетовых омутах настоящие эмоции демона. Он хочет увидеть их. Прочувствовать изнутри. Острые зубы дарили алые метки молочной коже, будто помечая это нежное тело, как свою собственность. Клыки впивались в шею, оставляя кровяные подтеки. Совсем скоро вся шея Федора была усеяна пурпурно-красными засосами и укусами. Николай медленно перешел к розовым набухшим соскам, которые так и просили ласки. Он начал вылизывать, щипать, покусывать горячую плоть, замечая, как тело под ним вздрагивало от каждого прикосновения к чувствительным местам. Не выдержав, Гоголь жадно впился во влажные губы Достоевского, постанывающего от стимуляции сосков. Он больше не может ждать, ровно как и его партнер. — Не томи, — с придыханием сказал Федор, разорвав поцелуй, невольно ерзая бедрами, пытаясь справиться с возникшим возбуждением. — Не тебе решать, буду я томить или нет, дорогой Дос-кун, — Гоголь резко потянул за поводок, из-за чего тот с новой силой врезался в искусанную шею, слегка приподнимая Достоевского и притягивая к лицу клоуна. — А будешь много болтать — я тебе язык отрежу, — блондин хитро засмеялся, глядя в недовольные глаза Федора. Внезапно он отпустил поводок и юноша тут же рухнул на кровать. Достоевский не осмелился возразить Николаю, так как не хотел получать нежелательных издевательств в свою сторону. Гоголь резким движением перевернул Федора на живот, после чего начал оглаживать спину, стянутую узорами из красных веревок, уделяя особое внимание ягодицам. Он, не предупредив, ударил по ним ладонью, оставив багровый след, заставляя Федора вздрогнуть от неожиданности, и после клоун повторил это действие еще несколько раз, пока кожа не приобрела пунцовый оттенок. Достоевский тихо шипел от боли, но все еще не осмеливался возразить, пока мучения не переходили рамки дозволенного. — Какая-то у тебя скучная реакция, — сказал Николай, и затем, замахнувшись, ударил так сильно, что Федор съежился, заскулив. — Ха-ха… ха… — злобно посмеялся Федор, тяжело дыша. — Тебя ждет мучительная расплата. — Ой, боюсь-боюсь, — Гоголь с силой сжал раскрасневшуюся ягодицу, разминая ее рукой, делая парню еще больнее. — Но, но, но, но, но! Если ты подумал, что это все, то ты глубоко ошибаешься, мой дорогой друг. Рядом с кроватью находилась заранее заготовленная плеть из жесткой резины. Николай взял ее и, хорошо замахнувшись, врезал по красным ягодицам Федора, из-за чего последний вскрикнул от боли, выгнувшись. Достоевский громко зарычал, осознавая свою беспомощность в данной ситуации. — Что, больно, Дос-кун? — наклонивнись к уху юноши, сказал Гоголь. — Хорошенько запомни это чувство, грязная псина. Федор и так прекрасно помнил это ощущение: унижения, боль, обида, скользкое чувство внутри. И зачем он только согласился на такую авантюру? Николай снова замахнулся и огрел нежную кожу хлестким ударом плети. Достоевский опять выгнулся. — Я не остановлюсь, пока не начнешь умолять. Отвратительно, унизительно, больно, — не хватит слов, чтобы описать то, что испытывал Федор в эту минуту. Третий удар, пятый, десятый, двадцатый. В гениальной голове крутились тысяча вариантов мести за такие унижения. И вот, подходит уже тридцатый удар, кожа на спине и ягодицах горит жарким пламенем, а из глаз льются слезы. — Оу, ну не плачь, дорогой, все хорошо, — насмехался Гоголь, после чего снова ужалил спину орудием. «Еще и издевается…» — подумал Федор. Собравшись с силами, он все-таки смог выдавить из себя кроткое: — Умоляю, хватит, господин. Достоевский едва не захлебывался в слезах. — Не прошло и года. Что ж, так уж и быть, принимается. Наконец, плеть откладывается в сторону. — Умоляю, начни уже, — внезапно осмелев, взмолил Федор. — Ого-го, у кого это у нас тут голосок прорезался? Неужели так нетерпится начать? — продолжал издеваться над ним Николай, взяв за шею, слегка придушивая одной рукой. — Или, может, закончить, м? — блондин отпустил горло того и несдержанно ударил по ягодице. — Ладно, так уж и быть, сегодня гуляешь. Потрепав Достоевского по взмокшим волосам, Гоголь поставил партнера раком, после чего, смазав пальцы лубрикантом, ввел сразу два внутрь брюнета. Последний застонал от боли, подавшись вперед, желая уйти от неприятных ощущений. Почти сразу же Гоголь ввел третий палец, пытаясь как можно быстрее расправиться с растяжкой, из-за чего Федора еще сильнее выгнуло от боли и он почти взвыл, проклиная Николая за его садизм. Блондин все же решил долго не мучить возлюбленного и, найдя простату, начал активно массировать ее. Достоевского вновь выгнуло, но в этот раз уже от удовольствия, пронизывающего все его хрупкое тело. Он издал сладкий стон, сжимая простынь в ладони, уткнувшись лицом в мягкую поверхность кровати. — Что, так сильно приятно, ничтожество? — лукаво улыбнулся Гоголь. — Хватит, пожалуйста, — плакал Достоевский. — Вставь уже быстрей. — К чему такая спешка? Разве ты не хочешь полностью насладиться процессом? Или тебе есть куда спешить? — сказав это, клоун снова надавил на простату, заставив Федора заскулить, а его бедра — задрожать. Следом влез и четвертый палец. Достоевский весь сжался от боли. Этот маньяк не собирается же засовывать всю руку? — Расслабься, сегодня плохой день для фистинга. Ну, знаешь, там, звезды, убывающая луна, Меркурий в ретрограде, — будто прочитав мысли Федора, пролепетал Николай. Брюнета вновь словно прошибло током, как только ловкие пальцы надавили на комок нервов. Он хотел, чтобы тот не прекращал массировать чувствительную точку внутри, подаваясь бедрами навстречу движениям пальцев, как бы насаживаясь на них, и сладко стонал от удовольствия, скуля, как собака во время течки. — О да, Дос-кун, скули громче. Твой жалкий голосок — рай для моих ушей, — пропел Николай, резко надавив на простату, создавая эффект неожиданности, чтобы Федор вскрикнул от контраста ощущений. — Ха-а… ха… — тяжело дышал Достоевский, плача. Слезы катились по щекам, словно жемчуг, капая на белоснежную простынь. Слышались тихие всхлипывания. Голос дрожал вместе со всем телом. — Кто бы знал, что у такого демона может быть такой ангельский голосок. — Хватит… п-перестань… — тихо взмолился Федор. — Почему же? Что-то не нравится? — даже не смотря на то, что Достоевский не видел лица Гоголя, он чувствовал его хищный оскал и пробирающий до костей змеиный взгляд гетерохромных глаз. — Не хочу… хватит… Николай взял его за волосы, оттягивая, чтобы заглянуть в покрасневшее лицо. — Тебя кто-то спрашивал, хочешь ты или нет, шавка? — утробным голосом сцедил Гоголь, больно натягивая темные волосы, наматывая их на кулак, из-за чего Федор зашипел, зажмурив глаза. Достоевский выглядел настолько горячо, что собственное возбуждение Николая уже неприятно саднило, упираясь в живот. Эти приподнятые дрожащие бедра, жалкий плач, покрасневшее лицо с изломленными бровями, пухлые распахнутые губы, мягкие изгибы, и то, как он извивался от проникновения пальцев, заставляли сердце замирать в исступлении, желая поскорее войти в это разгоряченное тело, познать его изнутри, изучить внутренности. Внутренности своего самого близкого друга. — Прошу… господин… вставь в меня свой член, молю… — всхлипывал, давясь слезами Достоевский. Гоголь был удивлен такому рвению обычно незаинтересованного в интимной близости Федора, которого он, чаще всего, брал силой без согласия последнего. А тут он сам добровольно умоляет вставить в него — да еще как! Неужели, он преследует какую-то цель? Но какую? Поскорее закончить? Ждать Федору долго не пришлось, ведь и сам Гоголь уже едва сдерживался. Смазав член лубрикантом, Николай сразу вошел во всю длину, из-за чего Достоевский выгнулся от боли, простонав. — Нет, нет, вытащи!.. — прохныкал Федор. — Что такое? В попе бо-бо? — с издевкой прорычал низким басом Гоголь над ухом юноши, навалившись на него сверху. Разумеется, своего партнера он не послушал, начав почти сразу же долбить хрупкое тело в довольно быстром темпе. Но, чтобы уж совсем не обделять Федора, Николай, подобрав правильный угол, начал вдалбливаться прямо в простату. Из глаз Достоевского посыпались искры, а комната наполнилась звонкими фальцетными стонами и похабными звуками шлепков плоти об плоть. Федор бы солгал, сказав, что ему не нравится такая грубость. Было в этом что-то особенное, что-то возбуждающее и опьяняющее, что заводило русского демона: изнемогать от удовольствия, пока тебя грубо насаживают на член, словно секс-игрушку, быть таким беспомощным и беззащитным, полностью завися от действий партнера. Словно ему нравилось терять контроль перед своим возлюбленным, отдаваясь ему полностью, — ему и только ему. Связанные руки дергались, непроизвольно сжимаясь в кулаки. Стоны перерастали в скулеж и плач, лаская слух Гоголя. Глаза закатились от удовольствия и язык бесконтрольно вывалился изо рта. Толчки становились все жестче и быстрее, пока темп не превратился в полное безумие. И теперь, Достоевский уже стонал во всю глотку, срывая голос, теряя контроль над разумом и телом от раскаленной истомы, растекающейся по каждой клетке грешной плоти, словно вулканическая магма. Внезапно, Николай перевернул Федора на спину, и ему открылся невероятный вид на похотливую гримасу последнего: на лицо пунцового цвета, тяжело вздымающуюся грудь, мокрые глаза и стекающие по щекам слезы, смешанные с потом. Аритмичное дыхание то останавливалось от удовольствия, то вновь возобновлялось. Гоголь ухватился за левую грудь Достоевского, сминая ее рукой и чувствуя, с какой силой и скоростью колотится его сердце, словно готово было вот-вот выпрыгнуть в эти сильные, жилистые руки. — Ты такой красивый, Дос-кун, — сказал Николай, наклонившись к лицу Федора и целуя его в уголок губ. — Особенно, когда такой жалкий. Он поцеловал его, проникая в рот языком, сплетаясь с чужим и ловя губами высокие жалобные стоны. Толчки слегка замедлились, создавая контраст ощущений, но ненадолго. Как только Гоголь отстранился, то начал набирать прежний темп. Скулеж перешел в размеренные вскрики. Кто бы знал, что Достоевский может быть таким громким во время секса. — Когда ты так выгибаешься, — Николай тронул бугорок внизу живота Федора, чуть сжимая его пальцами, — я вижу свой член. — П-прекрати!.. — не успел возразить Достоевский, как Гоголь начал надавливать на это место пальцами, массируя. — Хватит… — Тебе нравится, как я трогаю твой пупок изнутри своим членом? — лукаво уточнил Николай с явной издевкой. — Ах! Н-нет… не трогай там.! — Федор запрокинул голову от наслаждения. То, как Гоголь массировал свой член сквозь его живот было таким странным, но одновременно чертовски приятным ощущением, что Достоевский не смог удержаться и беспомощно захныкал. — Душа моя, не сжимай меня так сильно. Или тебе настолько нравится, когда я делаю так, что ты аж весь сжимаешься? — он снова надавил на выпирающий сквозь живот орган, из-за чего Федор выгнулся, заскулив. — Как мило, я вижу, как мой член двигается внутри тебя. Это было невыносимо. Еще немного — и Достоевский взорвется от ощущений. Разум совершенно затуманился, он уже не отдавал себе отчет в собственных действиях. — А еще, я вижу, как у тебя сердце колотится, — усмехнулся Николай, нажав пальцем на место между ребер, где было видно сердцебиение. Палец выталкивался в такт ударам, и чем сильнее Гоголь давил, тем видимее он выталкивался. — Как приятно и мило. — Н-нет… не дави там… кха, хах… — умолял Федор. Его дыхание стало еще более тяжелым и прерывистым. Достоевский чувствовал, что к нему подступает что-то сладкое и теплое. Еще пара быстрых фрикций, стимулирующих простату, и он с громким стоном излился прозрачной жидкостью себе на живот. — Ого, неужели тебе настолько приятно, что ты кончил сквиртом? — издевался над полуживым Федором Николай. Однако тот даже не думал останавливаться. Подняв Достоевского на руки, Гоголь положил чужую голову себе на плечо и насадил ослабшее тело на член до упора, после чего начал поднимать дрожащие бедра, входя внутрь полностью и основательно. Федор вжался в плечо парня, опьяненный удовольствием, вдыхая приятный аромат тела своего возлюбленного, возбуждаясь от этого еще больше. Он громко хныкал в плечо Николая, но, когда член со всей силы проехался под нужным углом горячей головкой, Достоевский резко выпрямился, прогнувшись в спине и запрокинув голову назад, давясь в высоком стоне, который жадно украл весь оставшийся воздух из легких. — Какой хороший мальчик. Несколько толчков — и Федор кончил, извиваясь в судорожной дрожи, до боли закатывая фиалковые глаза, истекающие слезами, и разрывая глотку протяжным, по-женски высоким стоном. — Шлюшка так быстро кончила? Хах, не ожидал, что ты станешь настолько распущенным, если тебя обездвижить. А говорил, что у тебя нет кинка на обездвиживание. Врунишка! И снова клоун резко поменял позу, поставив едва держащегося на ногах Достоевского на пол и войдя в него стоя, притянув к себе за веревки на руках. Казалось, Федор уже почти сорвал голос, хрипя и всхлипывая, переживая целый букет ощущений. Внутренности будто плавились от горячего шара ноющей истомы, от которой хотелось лезть на потолок, пускать слюни, стонать что есть мочи и бесконечно кончать. Звук кровотока в ушах перекрывал собственные стоны и громкие шлепки плоти об плоть, которые звучали так пошло и непристойно, насколько только могли звучать. От такого удовольствия Достоевский едва ли не терял сознание, а то и вовсе умирал. Наступила эйфория, раздавливая тело в неумолимой дрожи и наслаждении. Звуки из его рта превратились в мольбы, сопряженные с плачем. Только о чем он умолял — даже он сам не понимал. Не хотел понимать. Не мог. Разум впервые в жизни находился так далеко от его гениального мозга, который прежде всегда прекрасно анализировал происходящее. Однако теперь он напоминает лишь живую куклу, которую используют для удовлетворения своих грязных потребностей. Но, впрочем, ему было так хорошо, что становилось плохо, — и это превращало все в единую цельную картину, продав которую на аукционе можно было бы стать долларовым миллионером. Весь этот жалкий вид такого прежде холодного и недостижимого Достоевского, его милые стоны, разгоряченное тело и беспомощное состояние возбуждало сильнее любого афродизиака. То, как он извивается под Гоголем и жалобно стонет, умоляет войти глубже, долбить его жестче просто сводило Николая с ума. Ему было до безумия приятно осознавать, что сам Федор Достоевский, некогда ледяной и недосягаемый, мог так сладко стонать и отдаваться без остатка, изнемогая от того, как в него входит член его коллеги. Гоголю было трудно в это поверить — в то, что это действительно тот Дос-кун, который однажды разделил его жизнь на до и после. Что это тот самый гордый, хладнокровный гений с вечно отрешенным выражением лица, которому важна только его сверхценная цель. Он провел по разгоряченному телу Достоевского рукой, дабы убедиться, что это действительно не сон, приложил руку к груди, чтобы почувствовать его бешеное сердцебиение, но все равно не мог поверить, что оно и вправду принадлежало Достоевскому и он не бредит. Это была далеко их не первая близость, однако каждый раз, как в первый, Николай не мог поверить, что перед ним действительно Федор. А сейчас, когда последний изнемогает от удовольствия, как никогда раньше, — и подавно. Может, Достоевский и вправду так сильно завелся от связывания? Иначе как объяснить настолько сильное возбуждение, которого прежде до этого у него никогда не было? И вновь Федор кончил с пронзительным стоном, выгибаясь от судорожных сокращений мышц. Слабое тельце не выдерживает таких испытаний и начинает терять сознание. Гоголь заметил это, но уже не мог останавиться, будучи одурманенным предзнаминующимся оргазмом. Он уронил обмякшее тело на кровать, разворачивая на спину, после чего начал зацеловывать мокрое лицо, грубо вдалбливаясь в бессознательное тело. И, наконец, с тихим низким стоном он излился глубоко внутрь парня. Обняв Достоевского, он еще несколько минут полежал с ним в обнимку, наслаждаясь ароматом любимого, и только потом вытащил. Сперма красиво вытекала из дырочки, капая на простынь. Через некоторое время Федор пришел в себя. — Доброе утро, спящая красавица, — лучезарно улыбнулся Гоголь. — Развяжи меня, — уже с привычным холодным взглядом приказал Достоевский. — Зачем? Ты мне таким даже больше нравишься, — Николай отодвинул мокрую челку Федора, поцеловав того в лоб. — Быстро, — наконец-то вернулся родной надменный тон. — Ладно-ладно. Завязал Николай добротно, поэтому пришлось попотеть, чтобы развязать собственноручно намертво завязанные узлы. Когда Достоевский был освобожден, то хотел было направиться в душ, однако ноги не слушались и он упал, не пройдя и пары шагов. Тогда, Гоголю пришлось радушно помогать своему дорогому другу добраться до ванной, неся его на руках, словно принцессу. Не о таком принце на белом коне мечтал Федор. Он вообще ни о каком принце не мечтал. Но, к сожалению Гоголя, помыться вместе Достоевский ему не разрешил, как бы он ни просил.