Ангельский свет

      На уставший от жаркого дня город плавно опускались сумерки. Они ещё не коснулись этажей высотных зданий центра, успели захватить только улицы и невысокие постройки. Город словно разделило надвое: те, кто жил в центре, ещё могли насладиться присутствием солнца, а остальные уже были лишены такой возможности.       Моя квартира находилась на тридцать шестом этаже. В комнате, залитой приглушённым золотистым светом из окна, я трахал девку, имени которой даже не удосужился спросить. Я держал её за мягкие бёдра и драл механически, резко, особо не задумываясь о том, что сейчас делаю. Моё тело послушно реагировало на физическую привлекательность этой девки без имени, однако, была одна проблема, которая с некоторых пор не давала мне покоя.       Я трахал её и не мог насытиться. Моя злоба росла с каждым разом, с каждым толчком всё сильнее. Я злился, рвал и метал, и это заставляло меня сжимать в руках её бёдра до боли. Всё, что бушевало во мне сейчас, проявлялось на её коже красными отметинами, синяками и ссадинами. Я вдалбливался в неё до онемения, пытаясь выплеснуть нахлынувшую на меня злость, и уже ничего не ощущал, как если бы трахался будучи пьяным, но, что бы я ни делал, как бы ни старался переключиться, отогнать захватившие разум мысли или найти себе оправдание, есть только одна, истинная причина моей злобы.       Эта девка — не она.       Я помню тот день, когда Сонхва познакомил меня с ней. Тогда, увидев её впервые, я подумал только о том, какого чёрта этому тихоне удалось узнать о ней раньше меня. Мою душу охватила та самая злоба, неимоверной силы, но на лице не дрогнул ни единый мускул. Я слишком хорошо научился контролировать любое движение, вплоть до того, каким образом, каким взглядом и на кого мне следует смотреть.       Оказалось, что Сонхва встретил её три месяца назад в том самом месте, куда я не захотел идти, когда Пак звал меня провести с ним вечер. Тогда я остался дома и не подозревал о том, что в этот момент, в это самое мгновение Сонхва осмелится забрать то, что должно принадлежать мне.       Потом я уехал в другой город. А когда вернулся, узнал про неё.       Она была восхитительна. Будто нежный лепесток едва распустившейся розы. Настолько хрупкий, что стоит не рассчитать силу и он рассыплется в твоей руке. Европейка. Сколько в моей жизни было девок, я не могу припомнить лица ни одной из них. Даже тех, кого трахал за последний месяц. Их образы перемешались в один, размытый и дымчатый; я не помнил их выразительных черт, чего-то такого, что могло бы врезаться в память. Мне хватало того, что они казались красивыми: их фигуры были соблазнительными, губы — пухлыми, крики, пока я вдалбливался в них, — громкими. И меня всё устраивало. До тех пор, пока не коснулся взглядом зелени её глаз.       Хрупкая ладонь показалась из кармана, и тонкое запястье изогнулось едва уловимым движением, будто шёлковая лента, ласкаемая порывом весеннего ветра. — Приятно познакомиться, Сан, меня зовут Лилли.       Лилли.       Её голос эхом прошёлся по телу и пробрался куда-то под кожу, минуя плотное пальто и чёрную ткань шёлковой рубашки; встрепетнул покрытые толстым слоем грязи и пыли струны моей души и заставил их колыхнуться. Эта встреча перечеркнула всё моё прошлое; оно обесценилось, и теперь ничего не будет так, как было прежде. Лилли заставила ощутить никчёмность моего существования, и всё то, что я делал до этой встречи, не имело больше никакого смысла.       Но внешне я оставался таким же невозмутимым.       Она была другой. Я не знаю, что отличало её от остальных, но каждая её деталь, каждое её движение, каждое её слово казались мне чем-то далёким от простого человеческого восприятия. Она обладала особым светом, который был чужд моей природе. Мне не хватало органов чувств, чтобы познать её многогранность; казалось, я лишён чего-то такого, что помогло бы мне увидеть и ощутить её полноценно. Оттого мне никогда не понять её суть, и всё, что мне было позволено, — смутно догадываться о том, насколько она в действительности была прекрасна.       Лилли улыбнулась мне, а я в ответ легонько пожал её протянутую в мою сторону ручку.       Почему? Почему ему удалось узнать о ней раньше? Сонхва, чёрт бы его побрал.       Спустя какое-то время мы встретились с Паком, и между делом я решил узнать о том, на какой стадии отношений они с Лилли сейчас находились. Я легко мог прочитать всё, что у Сонхва было на лице написано, поэтому решил особо не выбирать выражения, хотя, если вспомнить, я никогда их и не выбирал. — Ты уже трахнул её? — да, я выпалил это всё с тем же невозмутимым видом, с которым впервые встретил Лилли. Сидел расслабленно, потягивая пиво в местном элитном баре, вальяжно развалившись на спинке дивана. Однако, в глубине души я понимал, что до ужаса боюсь услышать ответ. Я не хотел знать этого. Мысль о том, что он побывал в ней, овладел её светом, забрал то, что должно принадлежать мне, сантиметр за сантиметром сдирала кожу с моих рук. Я инстинктивно, до боли в скулах стиснул зубы, но продолжал ухмыляться, поглядывая на своего друга. Внутри же я замер в ожидании его ответа. Мне показалось, что всё вокруг замерло вместе со мной: я перестал слышать музыку, которая постоянно мешала нашему разговору; привкус тёмного пива исчез, оставляя вязкую пустоту на моём языке, а посетили бара слились с его интерьером, и даже тусклый свет помещения мог пробиться сквозь них безо всяких для того преград.       Я не был удивлён, что Сонхва смутился моему вопросу. Его всегда заставлял краснеть мой лексикон, но сейчас, в его выражении лица я уловил не только неловкость от слова «трахнул».       От этой проскочившей эмоции на лице Пака у меня появилась надежда. Она едва сверкнула, будто падающая звезда в чернеющем, беззвёздном небе. Есть вероятность, что он не спал с ней. А значит, её свет пока ещё принадлежал ей.       Всё вокруг снова ожило и продолжило своё привычное существование. — Сан, ты выражаешься так, будто мы говорим об очередной твоей, — Пак, видимо, пытался найти в голове синоним слову «шлюха», — девушке на одну ночь. — Ладно, извини, погорячился, — я сам понимал, что не хочу употреблять подобные фразы в сторону Лилли, но мне пришлось это сделать, чтобы выяснить хоть что-нибудь. — Она ведь твоя девушка, и я должен её уважать, раз я твой друг. — Да, будь, пожалуйста, повежливее, — тактично продолжил Сонхва, — и, если честно, я бы не хотел обсуждать подробности своей интимной жизни, ведь она касается не только меня.       Пак Сонхва, ты был, есть и навсегда останешься самым вежливым ублюдком в истории человечества. — Да какие там подробности, я ж не говорю рассказать мне обо всём в деталях, — продолжал я выуживать у друга информацию так, будто бы забуду её сразу, как только услышу, — просто скажи: «да» или «нет».       Сонхва посмотрел на меня наивным взглядом девственника из старшей школы. — Послушай, — сказал я более серьёзным тоном, — я думаю, она из тех, которым важен как пройдёт совместный первый раз, так что, ты уж постарайся. Она заслуживает того, чтобы ты постарался.       Я крайне терпеливо выжидал момента, когда Пак расслабится и выдаст хоть какую-нибудь ниточку, за которую я мог бы уцепиться и вытянуть оставшийся клубок. Скрывать что-то от меня он никогда не умел. Но я никогда и не пользовался этим, до нынешнего момента. Я ни разу не предавал его, и никогда бы не подумал, что могу предать.       — Не ожидал услышать от тебя подобного…совета, — удивился моей реплике Сонхва и, как обычно, потёр указательным пальцем переносицу; он никак не мог привыкнуть к тому, что уже более полугода не носил очков. — Да что я, по-твоему, мразь бездушная, которая думает только членом? — я наигранно оскорбился, и попытался слегка открыть ему своё сердце, так же наигранно для себя, но правдоподобно для Сонхва. — Я просто хочу, чтобы у тебя всё получилось, но показывать кому-то свои переживания и чувства — не мой конёк.       Я уверен, он купится на это. На то, что во мне проснулась обеспокоенность о ком-то, что это была моя попытка проявить человечность, хоть и в своей, циничной манере. Но нет, это была чистой воды фальшь. Я не хотел, чтобы у него что-то получилось. Я хотел, чтобы это получилось у меня. — Я знаю, — банка светлого пива и редко проявляющаяся грань старого друга Чхве Сана сделали своё дело — Сонхва проболтался. — Я немного переживаю. Это не просто совместный первый раз.       Тут до меня и дошло. Её не касался не только Сонхва. Её не касался никто.       Пак замялся, так как понял, что сболтнул лишнего, но я уверен, что впоследствии он обвинит во всём алкоголь. — Ладно, давай не будем об этом, если ты не готов со мной поделиться, — проявил я напускное великодушие по отношению к другу, — поговорим о чём-нибудь другом.       Сонхва кивнул и, выдохнув, отставил от себя недопитую бутылку пива подальше, на середину стола. Как я и думал.       После разговора с Паком я находился в сомнениях по поводу того, чего мне действительно хотелось от Лилли. Да, я боялся услышать его ответ, но ещё больше я хотел, чтобы он оказался утвердительным. Тогда мне ничего не оставалось бы, кроме как смириться с тем, что она досталась ему. Она отдалась бы Сонхва, и я ничего не смог бы с этим сделать. Я бы так и остался во мраке, недостойным того, чтобы лучи её исцеляющего света разверзли темноту, в которой я пребывал сколько себя помню.       Все, кто были до встречи с ней, — лишь грязь. Я накопил её сам, перемешивал эту грязь с грязью очередной девки и пачкался всё сильнее. Разносил эту грязь дальше, множа её вокруг себя, но, что ещё хуже, — у себя внутри. Она разрасталась и становилась плотнее, превращаясь в темноту, настолько гнетущую, что сам свет отворачивался от меня. Мир не давал мне возможности встретить кого-то, кто мог помочь и показать мне путь, вытащить меня из пелены мрака; он оберегал своих любимчиков, а обречённого блуждать во мраке сводил с такими же обречёнными.       Я думал, может, Лилли — та, у кого получится пробить брешь в моей темноте? Может ли её свет стать частью меня?       Она сияла ярко; тёплым, согревающим светом, подобно Солнцу, и я желал стать тем, кому она подарит это тепло. Но, как и Солнце, Лилли всегда оставалась на одном и том же расстоянии, как бы я ни желал приблизиться к ней и попасть под её лучи. Она была приветливой и улыбчивой, но то была не более чем вежливость, которую следовало проявить по отношению к другу своего молодого человека. Я видел её своими глазами, ощущал запах белокурых волос, рассыпающихся по тонким плечам, но Лилли была отделена от меня, как «Мона Лиза» отделена от посетителя Лувра толстым слоем защитного стекла. Это стекло преломляло её солнечный свет, превращало его в ледяной и безжизненный; то был свет Луны, а Луна представляет собой лишь слабое отражение того, что является Солнцем.       Девка без имени стонала передо мной, выгибаясь и прижимаясь к простыни лицом, которое я толком и не помнил. Да плевать я на неё хотел. Мне не было до неё никакого дела. Это была уже девятая девка, которую я имел с тех пор, как познакомился с Лилли, и всё это действие сегодня окончательно потеряло для меня всякий смысл.       Это не она.       Я дёрнулся ещё раз, вышел из безымянной и слез с помятой кровати. — Вон, — прозвучало это до омерзительности холодно, но являлось именно тем, что я испытывал по отношению к ней. — Чего? — девка без имени не сразу догнала о чём я. Она смахнула с лица пряди волос и вопросительно на меня уставилась. — Говорю, на хер пошла, — я сказал это и спокойно сел в стоящее у окна кресло, закинул ногу на ногу. Я смотрел на безымянную и не видел её, не понимал как различить её образ. Я не мог собрать детали и соединить их воедино, так, чтобы передо мной проявился человек. — Придурок, — девка фыркнула с обидой и, быстро собрав свои вещи с пола, выбежала из комнаты. Через две минуты я услышал, как со всего размаха хлопнула входная дверь.       Я молча сидел в кресле какое-то время и пытался придать мыслям чёткую формулировку — слишком хаотично они сейчас летали в моей голове. Рядом, на журнальном столике как нельзя кстати оказалась бутылка виски, которую вчера мне было лень поставить обратно в барный шкафчик. Я решил, что алкоголь поможет вернуть разум к порядку: затемнит то, что не так уж и важно, и подсветит дорожку к тому, что является истинным.       Я осушил бутылку; выпил оставшуюся половину. Нет, я практически не опьянел — это не самая худшая дрянь, которой я мог себя напичкать, — но мой разум, наконец, прояснился. Мысли не исчезли; они только уплотнились, уменьшая гул от своего беспорядочного мельтешения внутри, и чем плотнее они становились, тем чётче я мог увидеть то, что до этого времени скрывалось за их пеленой.       Её ангельский свет должен принадлежать мне. Я хочу обладать этим светом. Я хочу обладать ей. Её свет заберу я.       А она…она всегда будет помнить, что именно я это сделал. На её душе и теле останется мой след, раз и навсегда, такое нельзя вырвать из памяти. Это будет выжжено в книге Судеб, и никто и никогда не сможет вырвать оттуда страницу, не сможет переписать или вычеркнуть ни единого слова. Миру придётся смириться, принять это. И это останется в истории навечно.       До сегодняшнего дня я считал себя законченным эгоистом, но теперь понял, что убивал себя как только мог, и это поведение идёт вразрез тому, что обычно вкладывается в понятие «эгоист». Я разрушал себя, своё тело и свою душу всеми доступными мне способами, и, если бы мне было на себя не плевать, я бы поступал иначе. Только сейчас, впервые в своей жизни, я поступлю по-настоящему эгоистично. Я стану единственным, кого озарит её ангельский свет.       Видимо, само мироздание содрогнулось от того, насколько твёрдым и незыблемым намерением я в этот момент преисполнился.       Мой телефон завибрировал. В кармане тех самых брюк, что небрежно лежали на полу между кроватью и дверью в спальню. Звонил Пак. Обмолвился, что его срочно вызвали в Париж и он вернётся через три недели. Он просил о помощи: нужно было что-то забрать для Лилли и привезти в её квартиру. Я вообще не слушал о том, что конкретно хотел от меня Сонхва. Мне не было никакого дела до того, что это за вещь и куда я должен был за ней поехать. Я узнал её адрес. Теперь я знал где она живёт.       Мир выбрал сторону. Ему оказалось проще примириться с моими условиями и выпустить зверя на волю, чем сдерживать в полуразрушенной клетке, из которой он рано или поздно всё равно бы выбрался.       Лилли будет моей.       Я хочу прикоснуться к ней, к её свету. Сделаю это и отберу у Сонхва возможность насладиться ею. Всё, что бы он ни делал после, — будет лишь отголоском, жалкой попыткой заявить свои права, но Лилли больше никогда не будет принадлежать ему полностью. Она никогда и никому не сможет полностью принадлежать. И причиной тому буду я.       Я рванул из квартиры. Свою белую, невыглаженную рубашку застёгивал уже на ходу, держа ключи от машины в правой руке. Не стал вызывать лифт, который, судя по экрану, находился на минус втором этаже — нырнул в лестничный проём. Я не смог бы спокойно стоять там, дожидаясь, пока этот громоздкий ящик медленно поднимется, а затем спустит меня на первый этаж, — я бы не стерпел и секунды промедления. Нет, ожидания. Я и так ждал слишком долго.       Я перепрыгивал за раз несколько ступеней, и казалось, что скоростное движение вниз помогло справиться с нахлынувшим на меня после звонка волнением. Оно ушло откуда-то из центра моего тела и распределилось по нему равномерно; прошло сквозь каждое нервное сплетение, сквозь самый маленький нервный пучок, дошло до границы между мной и окружающим миром и я вдруг впервые ощутил себя по-настоящему живым. Мир соприкасался с поверхностью моей кожи; я шёл насквозь, разрезал его плавно, как горячий нож режет застывшее сливочное масло, и он мне более не сопротивлялся. Голова моя полностью отключилась, но я продолжал наблюдать за всем происходящим от первого лица. Я был просто не в состоянии сделать или изменить что-либо.       Дело было не в алкоголе. Я всё осознавал и до сих пор помню каждый свой шаг: как спустился в паркинг, как добежал до своего чёрного мерседеса, как коснулся рукой растрепавшихся волос перед тем, как вдавить педаль газа в пол. Я помню каждый светофор и переулок, которые мне требовалось проехать прежде, чем я окажусь у её дома.       На улице единым облаком света вспыхнули старые двусторонние фонари. Местные магазины ещё не закрылись, но рабочий день практически подошёл к концу. Какая-то девушка стояла у входа в кафе и непринуждённо болтала с молодым парнем в чёрном пальто. Вокруг меня без остановки кипела жизнь: мимо проплывали автомобили, бродили люди, повсюду мигали разноцветные городские огни, но я будто вывалился из её общего марша. Я был прикован взглядом к незашторенному окну на третьем этаже. Я застыл, замер в ожидании. Я знал, что это её квартира.       Резким движением я дёрнул ручку и вышел из машины, хлопнул дверью и направился к своей цели, не отвлекаясь ни на что по пути. Остальной мир для меня более не существовал: я видел лишь узкий коридор, который связывал нас с Лилли вместе, и мне требовалось только пройти от пункта «А» до пункта «Б». Вся дорога вплоть до её дома промелькнула единым полотном, но путь от парковки перед домом до квартиры на третьем этаже показался мне вечностью. Каждый шаг превращался в дистанцию длиной в километр, каждый лестничный пролёт — вершиной высотой до седых облаков. По какой-то причине я не мог здесь ускориться, но меня охватило ледяное спокойствие: я знал, что рано или поздно окажусь у тёмно-серой двери и постучу в неё, и неважно, займёт у меня этот путь две минуты или тысячу лет. Я знал всё. Но она ещё ничего не знала.       Я сделал три коротких глухих удара по двери, опустив голову вниз, и сделал шаг назад. — Сан? — снова эта манящая, тёмная зелень её глаз; Лилли явно не ожидала гостей в такое время, и, тем более, меня в качестве гостя. — Здравствуй, что-то случилось?       Она, верно, подумала, что у меня должна быть веская причина, чтобы заявиться к ней поздно вечером. Её чёрный халат, отдалённо напоминающий кимоно и перевязанный широким поясом, намекал на то, что Лилли в скором времени собиралась ложиться спать. — Нет, — я смотрел ей в глаза не отрываясь. Только слегка приподнял голову, а оттого взгляд шёл будто бы исподлобья. Теперь я хотел вернуться на шаг вперёд, к двери, но пошатнулся и, чтобы удержать равновесие, выставил ногу правее.— Ничего не случилось.       С Лилли, в отличие от Сонхва, я был предельно честен. — Ты выпил? — брови её нахмурились; она слегка прищурилась и невольно подалась вперёд, чтобы разглядеть меня лучше и дать себе ответ на свой вопрос. — Да, но я не пьян, — и это так же являлось чистой правдой.       Лилли коснулась пальчиками пряди белокурых волос и заправила её за ушко; прижала ручки к груди, скрестив их между собой. Видимо, она всегда делала так, когда начинала нервничать. — Лучше тебе вернуться домой, я вызову тебе такси, — Лилли двинулась куда-то в сторону; хотела взять свой мобильный, но я заставил её остановиться. — Не надо, я сам сюда приехал. — Ты сел за руль машины?        Я утвердительно кивнул головой. — Я вызову такси, а машину заберёшь завтра, — робко предложила Лилли, пристально наблюдая за моей реакцией на её слова. — Я не хочу возвращаться домой. Я приехал туда, куда хотел, — твёрдо сказал я, понимая, что совсем скоро перекидываться фразами мне надоест. Я окинул взглядом дверь и мельком рассмотрел замок. — Хорошо, ты приехал, чтобы о чём-то поговорить? — она пыталась наладить наш скудный диалог и услышать от меня хоть что-нибудь вразумительное, но я ехал сюда не разговаривать. — Я ехал сюда не разговаривать, — чётко повторил я свои мысли. — Тогда зачем?       Этот миг.       Миг осознания того, почему я стоял сейчас перед ней на лестничной площадке.       Я вновь посмотрел на неё. Тем самым взглядом, объяснения которому не были нужны. Она всё поняла.       Та секунда, где она ещё ни о чём не подозревала, упорхнула; затерялась среди остальных миллионов, миллиардов секунд, разделив теперь и её существование на «до» и «после». Она жила этот день, эту неделю, этот год, эту жизнь ради того, чтобы всё сошлось на этом моменте, чтобы все события, происходившие на её пути, привели её к этой самой точке. Она никогда не сможет вернуться назад. Никогда не сможет больше оставаться в неведении. Никогда не сделает так, чтобы это мгновение не случилось.       Она, возможно, готовила сегодня завтрак, болтала с Сонхва по телефону, собиралась посмотреть новую серию любимого вечернего шоу перед сном, но я вмешался в размеренное течение её дня. Я появился, нарушив ход времени; заставил и её остановиться, выпасть из окружающей её действительности. Я обесценил то, что казалось ей важным. Разрушил всё, что было неотъемлемой частью её мира и что помогло бы ей вернуться обратно. И теперь всё происходящее зависело только от меня.