The siren

— Восхитительная постановка! — А какие костюмы! — Голос-то, голос у солиста — вы слышали? Умопомрачительный. — Господин Ши Уду знает толк в высоком искусстве — за такую оперу мне не жалко и вдвое больше заплатить! За дверьми гримёрных помещений шумно. Сейчас там царит атмосфера дорогих духов, сплетен и игристого шампанского — привычные и даже необходимые вещи для богатых господ. Отгремевшая премьерой постановка закончилась не так давно, поэтому людей в светлом фойе театра по-прежнему очень много и расходиться они совсем не торопятся. Тут и там сверкают бриллиантами драгоценные колье, украшающие глубокие вырезы на женских платьях, строго пошитые сюртуки наглажены до идеального состояния, на дамских руках изящно блестят шёлковые перчатки, увенчанные алмазными браслетами. От всей этой вычурной роскоши рябит в глазах, хочется спрятать взгляд в спокойный полумрак гримерной комнаты, а ещё — зажать уши ладонями, чтобы не слышать гомонящую на разный лад толпу восторженных поклонников оперного искусства. Ши Цинсюань прислоняется спиной к закрывшейся за ним двери, выпускает воздух сквозь плотно сжатые зубы. Три премьеры за день, оказывается, могут сильно вымотать. И вовсе не физически. В самой гримерной душно, а еще пахнет цветами, которые после концерта любезно собрали и принесли сюда помощники театра. — Столько цветов, надо же! — раздаётся восхищенный голос из глубины комнаты. Уставший вокалист поднимает тяжелую голову — звенят друг о друга жемчужные украшения в его волосах — и встречается взглядом с коллегой, который успел не только переодеться, но, кажется, еще и отдохнуть. Цветов на этот раз действительно много: высокие вазы занимают все свободное место на полу гримерной комнаты, оставляя присутствующим небольшую дорожку для прохода от двери к столикам. — Мне каждый раз их жаль, ведь я физически не смогу унести все это с собой. — Ши Цинсюань вздыхает, отбрасывает с лица выбившуюся из высокой прически вьющуюся прядь волос. Голова нестерпимо болит, кожу стягивает от чересчур затянутых заколками волос — красота, призванная сверкать во время постановки, после нескольких часов становится мучительной пыткой. Се Лянь — второй голос на сцене, но лучше всего у него получаются бэки. В театре он служит едва ли не с самого детства, но все равно каждый раз находит для себя повод восхититься. Ши Цинсюань даже немного завидует его опыту и положению в целом — быть на подпевках более приятно, чем вести всю оперу от начала до конца и быть в центре внимания в лучшем случае весь вечер, в худшем — на протяжении нескольких постановок за день. Ши Цинсюань не жаловался никогда, несмотря на всю тяжесть оперного мастерства. Музыка всегда была смыслом его существования. — Это не беда, господин Ши, — Се Лянь мягко улыбается, его теплые глаза светятся пониманием, — большинство дарителей осознают, что их подношения вряд ли доживут до следующего дня. — Вы не знаете… — с осторожностью начинает Цинсюань, но второй вокалист тут же перебивает его. — Как обычно, господи Ши, — махнув рукой в сторону расположенного вдоль стены небольшого туалетного столика, кивает Се Лянь, — роза с золотой лентой всего лишь одна. Ши Цинсюань благодарно улыбается, находит в себе силы отлепиться от двери и подходит ближе к столику, чтобы в самом деле обнаружить там изящную темно-бордовую розу, подвязанную золотистой ленточкой посередине стебля. Подцепив пальцами косой край ленты, Цинсюань невольно улыбается. — Вы так и не узнали личность дарителя? — проследив взглядом за его действиями, заискивающе спрашивает Се Лянь и едва заметно прищуривает раскосые глаза. — Нет, не узнал, — немного расстроено откликается Ши Цинсюань, вздыхает и опускается на стул перед зеркалом, — признаться честно, я могу только предположить… — Предположить? — уточняет второй вокалист, заинтересованно вскидывая брови. Цинсюань молчит какое-то время, после чего начинает медленно вытаскивать украшения из высокой прически — жемчуга и перламутровые раковины, насаженные на острые шпильки; серебряные цепи на заколках тихо позвякивают друг о друга. — Ложа номер пять, вы ведь знаете? — не отрываясь от своего занятия, отвечает Цинсюань вопросом на вопрос. — Она всегда пустует, но… Я точно знаю, что она зарезервирована за конкретным человеком, личность которого мне не раскрывается. Се Лянь непривычно долго молчит, опускает взгляд и поджимает губы. Его отражение в круглом зеркале напротив на мгновение накрывает тень. — Да, господин, я знаю, — наконец, отвечает второй вокалист, снова улыбается и тем самым развеивает нависшую над ним темноту. — Но почему вы уверены, что это именно он? — Такие же загадочные обстоятельства, — пожимает плечами Цинсюань, наконец, высвобождая длинную волну волос из плена шпилек и заколок, — в зарезервированной ложе еще ни разу никто не появился, но этот цветок всегда лежит точно по центру бархатной обивки кресла. Какое-то время в гримерной комнате стоит тишина, нарушаемая отдаленным гулом голосов из фойе театра. Когда Се Лянь снова начинает говорить, Ши Цинсюаню кажется, что в его голосе звучат едва заметные нотки таинственности. — Поверьте, господин Ши, вы и вправду заинтересовали этого человека. — Вы думаете? — обернувшись, беззаботно спрашивает Цинсюань, перекинув волосы на одну сторону. — Конечно, — глаза Се Ляня в этот момент сверкают не совсем понятным блеском. — Ведь всех ведущих вокалистов, что были до вашего появления, он убивал самыми разнообразными способами. Никто не видел этого человека, но все, кто живет этим театром с самого его начала, знают, как он ценит музыкальный талант и природные данные голоса, — заканчивает второй вокалист, небрежно откинув с плеча длинную прядь собственных волос. — У театра менялись хозяева чаще, чем можно себе представить, но, на самом деле, полноправный и единственный владелец у нас всегда был один. Ваш голос, господин Ши… он в самом деле оценил по достоинству. Ничего себе, думает Ши Цинсюань с прилипшей к губам улыбкой, разглядывая розу на своем столике. Слушок про нераскрытые убийства, совершенные в этом здании, в самом деле какое-то время хаживал среди работников театра. Мысли сменяют друг друга со скоростью резвых лошадей, в груди вспыхивает и тут же угасает волна страха. Если такой заядлый любитель искусства, как господин из пятой ложи, способен убить за не совпадающий с его ожиданиями тембр голоса, а он, Ши Цинсюань, все еще жив, значит, его талант и в самом деле благословлен. Талант к высоким нотам у Цинюсаня был сколько он себя помнил. В детстве он голосил на все лады сразу же, как расстраивался по какой бы то ни было причине, чуть позже капризы пришлось поумерить: лишившись родителей, Цинсюань помогал старшему брату, как мог — пел посреди рыночной площади, пел в переулках, пел в дешевых вечерних ресторанах, ублажая сладким пением уши обыкновенных работяг. Его голос как будто обладал магическим эффектом — прохожие на улицах интересовались волей-неволей, подходили ближе, кидали в подставленную деревянную миску медяки, некоторые из них не скупились на словесную похвалу. Ши Уду никогда не одобрял подобного рода занятие, считая, что младший брат ведет себя распущенно, но сделать особо ничего не мог — голос Цинсюаня кормил их обоих. В конце концов, старший брат смирился и, когда подвернулась возможность и они выбрались из нищеты и бедности, махнул рукой на высказанное желание Ши Цинсюаня: хочешь петь — пой. Но только не на улице. Потому очень скоро братья Ши стали счастливыми обладателями собственного театра, да еще и в самом центре столицы. Сделка оказалась более, чем странной — здание театра находилось в достаточно людном месте, но продали его с молотка за сущий бесценок. По городу ходили сплетни, что в этом театре происходят странные вещи, начиная, в самом деле, с нераскрытых и заканчивая бесследным исчезновением людей. Несмотря на то, что у театра действительно часто менялись владельцы и за счет этого репутация сильно проседала, высокая проходимость и страсть щеголять драгоценностями живущих в достатке граждан очень быстро привела Ши Цинсюаня к популярности. Популярности, которой поначалу он очень испугался. Петь — это приятно, но, когда после удачного выступления возле гримерной комнаты тебя, уставшего, еле живого, зажимает толпа надухарившихся господ, то даже полученный за все время на сцене восторг сходит на нет. Сцена Ши Цинсюаню нравилась, но вот рассказанное коллегой по этой самой сцене сейчас ввело его в легкий ступор. С одной стороны, тот факт, что загадочный «призрак» все еще не устроил ему темную в коридоре театра, не мог не радовать, но с другой — иметь такого придирчивого зрителя, кажется, не совсем безопасно для жизни. Однако поспешных выводов Цинсюань делать не торопился по причине самого главного аргумента — он все еще жив, а ничего из ряда вон выходящего до сих пор не случилось. Словом, сплетни могут оказаться простыми сплетнями, а коллега по сцене, кажется, обладает незаурядным чувством юмора. — Вы…так спокойно про это мне рассказываете? — не задумываясь, спрашивает Цинсюань, когда Се Лянь уже почти уходит. Тот останавливается возле двери, опускает изящную тонкую кисть на позолоченную ручку и улыбается привычной мягкой улыбкой. — Я знаю совсем немногим больше, чем вы, господин Ши. Оставшись в одиночестве, Ши Цинсюань очень долго сидит неподвижно, разглядывая переливающуюся в свете свечей золотистую ленту, обмотанную в несколько раз вокруг тонкого стебля. Постепенно стихают отзвуки посторонних голосов в фойе, угасает большинство свечей — театр плавно погружается в тишину и покой после суматошного дня. Вздрогнув, Цинсюань приходит в себя, осознавая, что в самом деле просидел, глядя в одну точку, достаточно долгое время. Сказанное Се Лянем никак не выходит из головы, уставший мозг прокручивал немного пугающую информацию, открывшуюся с совершенно неожиданной стороны. Хозяин театра, убивающий всех, чей голос ему не по нраву — неуловим, судя по всему? Иначе, как его еще не задержали с обвинениями? Настоящий призрак. Призрак Оперы. Улыбаясь про себя — надо же, какая околесица! — Ши Цинсюань собирает волосы в низкий хвост, обвязывая его лентой из белого шелка. Сценическая одежда исчезает с его тела, слой за слоем, оставляя только белую просторную рубашку с рюшевым воротом и легкие светлые штаны из хлопка. Устало выдохнув, Цинсюань собирается уже накинуть сверху легкий плащ и, наконец, покинуть театр темными коридорами, как вдруг его взгляд останавливается на так и оставшейся на столе розе. Рука сама тянется к нежным бордовым лепесткам, касаясь их, губы вновь растягиваются в загадочной улыбке. Призрак Оперы, имеющий определенные предпочтения в вокальном диапазоне исполнителей — поразительно капризная избирательность! Острые язычки свечей в канделябре вздрагивают, словно от порыва ветра. Испуганно дернувшись от неожиданности, Ши Цинсюань резко оборачивается в сторону небольшого витражного окошка, но то оказывается закрытым наглухо. Ручка двери с тихим щелчком проворачивается. У Цинсюаня перехватывает дыхание от резкой вспышки страха. — Се Лянь, вы, вроде бы, ушли? — В самом деле, кого здесь еще стоит ожидать в столь поздний час, в гримерной комнате, принадлежавшей двум вокалистам? Дверь с тихим скрипом и очень медленно распахивается, являя взору черный прямоугольный зев коридора. Ши Цинсюань нервно сглатывает — ему кажется, что темнота похожа на живой дым, она вьется, заползая за порог слабо освещенной комнаты, наблюдает своими невидимыми, но очень внимательными глазами. — Се Лянь? — повторяет Цинсюань, с глупой надеждой уставившись на дверной проем. В его бирюзовых глазах отражается свет свечей, отчего кажется, будто они сверкают лихорадочным блеском. Темнота не отвечает, но решительно делает шаг вперед. В черном прямоугольнике материализуется не менее черная фигура, разглядеть силуэт которой получается только благодаря бликам свечей, что отражаются на блестящей ткани длинного плаща. Фигура в плаще высокая, точно выше самого Ши Цинсюаня, но по комплекции они почти что одинаковые. Из-под черного капюшона смотрят два чуть прищуренных золотистых глаза. Цинсюань невольно делает шаг назад, почти что спотыкаясь о стоящую на полу вазу и едва успевает ухватиться за спинку стула. Цинсюаню не нужно гадать, кого он перед собой видит, но все равно на его лицо наползает замешательство и небольшой налет растерянности. — Господин?... Непривычно дрогнувший голос сейчас звучит хрипло, что совсем не подобает ведущему вокалисту оперного театра. Фигура в плаще останавливается, наткнувшись на край цветочного океана под ногами, после чего протягивает Ши Цинсюаню затянутую в бархат ладонь, беззвучно зовет его с собой. Все происходящее кажется чем-то сродни безумного и в то же время волшебного сна. Может быть, поэтому у Цинсюаня даже мысли не возникает воспротивиться или испугаться по-настоящему — он смело вкладывает изящную узкую ладонь в темный бархат перчатки и сразу же чувствует, как его пальцы сжимают в стальной хватке. Призрак — а в том, что это был именно он, Ши Цинсюань ни капли не сомневается, — ведет его сквозь плохо освещенные узкие коридоры закулисья, минуя привычный путь до сцены. Надо же, сейчас Цинсюаню кажется, будто он видит свой же театр, но совсем другим взглядом. И коридоры эти как будто незнакомы — изнанка сцены сплошь и рядом увита тайными ходами. — Господин, позвольте узнать, куда вы меня ведете? — все же не сдерживается Ши Цинсюань, задавая один из многочисленных вопросов, что сейчас осаждают его голову. — Увидишь, — спустя несколько мгновений тишины отвечает незнакомец. Его голос — словно черный бархат или терпкое бордовое вино с выраженным кисло-сладким привкусом, — звучит отстраненно и холодно. Загадочности это не добавляет, но зато теперь Ши Цинсюань хотя бы точно знает, что человек под плащом — мужчина. Не то, чтобы у него были какие-то сомнения изначально, на самом деле. Фантазия Цинсюаня рисует высокого худощавого мужчину в возрасте. Возможно, его волосы уже давно тронул серебристый налет седины, ведь Се Лянь сказал, что настоящий владелец театра живет здесь с самого его открытия, а судя по документам, которые Цинсюань видел у брата в кабинете, этому театру свыше ста лет. Призраку, получается, тоже где-то столько же. От неведения бросает в дрожь, но любопытство берет верх над всеми остальными эмоциями. Это ведь сон, что может произойти? Может быть, потому что Ши Цинсюань все еще уверен, что происходящее в самом деле всего лишь выданная уставшим подсознанием картинка из сна, он не задает вопросов, когда мужчина заводит его в каменный коридор, кажется, уже за пределами здания театра. Кто знает, проектировкам этих помещений свыше нескольких сотен лет, неудивительно, что здесь столько переходов между постройками. Куда больше Цинсюань удивляется, когда гуляющий по этому коридору сквозняк срывает капюшон с головы таинственного Призрака, а там… Ши Цинсюань пораженно замирает, даже останавливается, невольно тормозя и своего проводника. И, когда мужчина оборачивается, Цинсюань не сдерживается, нарушая все правила приличия и издает возглас удивления. Перед ним стоит даже не мужчина, скорее, молодой человек до тридцати лет. Кожа его лица бледная, будто в ней нет ни единой живой жилки, золотистые глаза немного заужены и приподняты к краям, губы кажутся слишком бледными в свете настенных свечей, но больше всего в ступор вводит закрывающая половину лица маска. Вопросов у Цинсюаня много, но задавать он их не торопится. Призрак напротив же не торопится набросить капюшон обратно на голову, будто позволяет себя рассматривать. Только тогда Ши Цинсюань замечает, что у него длинные черные волосы, частично собранные наверх блестящей золотой заколкой. У самого виска небрежно выпущена одна короткая прядь — то ли так задумано, то ли та просто короче остальных. Призрак смотрит на застывшего в онемении Цинсюаня немного насмешливо, но совсем беззлобно. У самого же Цинсюаня в голове всплывают выданные Се Лянем факты — мол, вот этот молодой человек переубивал всех ведущих вокалистов…до Ши Цинсюаня? — Вам нравится музыка, не так ли? — Из всех вопросов, что крутились все это время в его голове, этот, наверное, один из самых глупых. Но все остальные Цинсюаню казались…слишком. Слишком прямые, слишком в лоб, слишком неправильные, слишком нетактичные. Наверное, у этого человека есть причины для анонимности — ложа номер пять всегда пустовала, но, тем не менее, роза появлялась неизменно. — Не так ли, — кашлянув, соглашается собеседник, слегка склонив голову, от чего прядь волос с его виска упала на глаза, а белоснежный бок закрывавшей лицо маски сверкает перламутром. — Вы… — Предпочту ваше пение беседам, — с ухмылкой прерывает Призрак, оглядывая растерянного и немного смущенного Цинсюаня заинтересованным взглядом. — Только, извольте, не здесь. Прошу. И вновь коридоры, сменяющие друг друга, настолько бесконечные и одинаковые, что Ши Цинсюань уверен — самостоятельно обратно он не дойдет в любом случае. Придется просыпаться. Поистине, какой интересный и реалистичный сон получается: в лицо свежим потоком бьет гуляющий по коридорам ветер, рука ощущает бархат перчатки. Цинсюань невольно романтизирует все происходящее в силу своей неокрепшей юности — загадочный незнакомец совершенно не вызывает чувства опасности, наоборот, как будто бы с ним у Ши Цисюаня появилось больше уверенности в себе. Очередной коридор заканчивается очень неожиданным тупиком, внутри которого обнаруживается неприметная деревянная дверь. Ее доски частично прогнили от сырости, поэтому, когда незнакомец открывает эту дверь перед Ши Цинсюанем, тот невольно морщится от неприятного запаха прогнившей древесины. За дверью располагается просторное и даже уютное помещение, если так вообще можно сказать про местный антураж. Высокие колонны, подпирающие потолок, между ними старый ковролин — скорее всего, бывшее покрытие зрительного зала. Кое-где даже виднеются остатки когда-то бордового ворса. Множество стеллажей под книги, но они, в основном, пустые. Массивный стол из темного дуба, прогнивший точно так же, как входная дверь, кое-где виднеется почерневшая древесина, а на самом столе — Цинсюань невольно ахает — исписанные вдоль и поперек нотные листы. — Вы… вы музыкант! — пораженно выдыхает Ши Цинсюань, оборачиваясь к Призраку, который остановился в дальнем углу комнаты возле массивного рояля. — Но почему вы не публикуете свои произведения? Это же ваш театр, ваша сцена, вы… — А ты сам-то как думаешь, мальчик? — с усмешкой отвечает ему Призрак, проводя затянутой в черный бархат ладонью по полированной крышке инструмента. Цинсюань уже открывает рот, чтобы высказать свое предположение, но тут же замолкает. Ну, да. Конечно. Этот человек убил столько людей, он, наверняка в розыске. Вон, даже маску на лицо надел, скорее всего, чтобы скрыть свою личность от закона. — Можно… взглянуть на ваши произведения? — меняет тему Ши Цинсюань, с горящим энтузиазмом взглядом оглядывая заваленный рукописями стол. Ноты всегда интересовали его чуть больше, чем все остальное. — Для этого ты здесь, — усмехается Призрак. — Но я хотел, чтобы ты не просто взглянул. Ты верно заметил, я — музыкант, но мои творения ни разу не видели света. Причиной тому служит несколько факторов, главный из которых заключается в том, что я не смог найти человека с необходимыми вокальными данными. — Но сейчас вы… вы привели меня сюда, чтобы… — догадки сменяли одна другую, в конечном счете Цинсюань решает спросить сам. Призрак кивает совершенно невозмутимо, его не смущает ровным счетом ничего. Подбирает с подставки листы и сует их прямо в руки подошедшему Ши Цинсюаню. — Си… Сирена? — читает название арии вокалист и с любопытством пробегается взглядом по тексту оперы и нотным раскладкам — все буквы и символы нанесены ровным почерком с совсем небольшим наклоном. — Ведь у тебя не будет никаких проблем спеть, если я сыграю? — Вопрос звучит больше как утверждение, юноша хмурит брови и смотрит на Цинсюаня в упор. — Конечно, никаких проблем, вы ведь уже прописали ноты и…, — не договорив, Ши Цинсюань замолкает, во все глаза уставившись на молодого человека перед ним. Он красив, удивительно красив в уютном свете зажженных свечей. Его глаза переливаются расплавленным золотом, а белоснежная маска на половину лица сверкает перламутром, когда он с изяществом молодого лорда садится за рояль, встряхивает тонкие руки с длинными кистями, по очереди стягивает перчатки с длинных пальцев. Свободные волосы блестящими черными волнами укрывают худые плечи, молодой человек грациозно перекидывает их за спину и делает слегка заторможенный вдох перед тем, как начинает играть. Будто бы ему нужно вспомнить, как вообще дышать. Мелодия, что льется из-под его музыкальных пальцев, кажется надрывной и беспокойной, звучит немного тревожный и непривычный соль бемоль мажор. Цинсюань заставляет себя опустить глаза в листы бумаги — сделать это крайне тяжело, ведь вид молодого музыканта завораживает. Отследив нотную дорожку до первых слов, Ши Цинсюань набирает в грудь воздух и берет первые ноты — сначала низкие, они постепенно идут вверх. По мере того как ловкие пальцы извлекают звуки из инструмента, его голос становится громче, отражаясь раскатистым эхом от каменных стен, уносится в круглое решетчатое окно под самым потолком. Песнь повествует о прекрасной юной девушке, сгинувшей в морской пучине и переродившейся русалкой с ужасной судьбой — она обречена заманивать в свои сети проходящих мимо моряков в надежде, что однажды ее мертвое, задохнувшееся под толщей морской воды сердце познает дар настоящей земной любви и тем самым спасется от своего проклятия, вернет жизнь и красоту пропащей барышне. Музыка льется с еще большим надрывом, поймавшему ее волну Цинсюаню больше не нужны ноты, ведь он сам чувствует, как мелодия ведет его сквозь тонкий шелк повествования. Вот на горизонте перед его внутренним взором появляется еще одно судно, судно, которым правит молодой лорд из тех, кого называют «дитя удачи». Очарованная его красотой русалка бросается под киль, цепляется когтями за обросшее моллюсками днище корабля в желании любыми способами утянуть на дно морское и корабль, и его молодого капитана. Ее голос льется завораживающими переливами морских волн под ярким светом луны — голос Цинсюаня с точностью повторяет эти ноты, взмывая вверх, сплетаясь в общую какофонию с отзвуками эха от предыдущих напевов. В какой момент ему начинает вторить другой, более низкий голос. Ши Цинсюань не замечает, но слушать — вслушивается. Голос молодого моряка низок и имеет бархатистый тембр, он льется подобно расплавленному золоту, отвечая на мольбы погибшей девушки. Он сам зовет ее, но не может найти даже тени — голос, что зовет его из темноты, красив, но неосязаем. Он очарован, он готов идти за ней в морскую бездну, он слышит, но не может увидеть. Он привязывает руки к штурвалу, корабль врезается в подводный риф, оседает на нем и медленно наполняется черной морской водой. Выхода нет, но молодой капитан не отчаивается — голос зовет его точно из непроглядной черной бездны океана. Ши Цинсюань берет последнюю высокую ноту, ему вторит сидящий за роялем молодой человек, но ниже, гораздо ниже. Вместе они сливаются в консонантный интервал, заглушая все прочие звуки и отголоски подземелья. Ши Цинсюань встряхивает головой, лента в его волосах развязывается и опадает, кудри рассыпаются по белой ткани рубашки на его плечах и спине. Золотистые глаза наблюдают за ним из полумрака, звучат последние аккорды, затихает эхо раскаленных докрасна голосов. Затуманенный бирюзовый жемчуг встречается с раскаленным златом, они смотрят друг на друга — один тяжело дыша, другой, как будто бы, наоборот не дышит совсем. Цинсюань не выдерживает первым, пошатываясь, опирается руками на крышку рояля — он устал и его переполняют эмоции. В отличие от бушующих в груди девятым валом чувств, усталость ощущается хрипотцой в не отдохнувшем горле, ломотой в мышцах ног и легким головокружением. Странно, вроде бы сон, но такой реалистичный. Человек за роялем не двигается, не спешит подниматься с места или что-то говорить, но и взгляда не отводит. Он смотрит пристально и с невыраженным одобрением, смотрит так, будто бы его ожидания оправданы и по-другому быть никак не могло. — Как ваше имя, господин? — наконец справившись с собой, спрашивает Ши Цинсюань. В его голосе слышится отголосок пережитого шторма, сопровождаемый ненавязчивой заинтересованностью. — Тебе его знать ни к чему. Человека под этим именем не существует уже очень давно, — мрачно усмехается Призрак, поднимаясь и закрывая крышку рояля — от столь бурного порыва его плащ взлетает, словно снесенный ветром. В порыве эмоций Цинсюаню кажется, будто незнакомец, так и не назвавший себя, вот-вот уйдет, потому он спешит бездумно схватить его за руку и внутренне обмирает — изящная ладонь настолько холодна, что кажется вовсе не живой. Призрак вскидывает вопросительный взгляд, и Ши Цинсюань встречается с бурей эмоций в его золотых глазах — этот человек явно пытается что-то скрыть. — Ты, в любом случае, наверняка уже слышал истории про те убийства, — не выдергивая своей руки, начинает Призрак с легкой усмешкой на бледных губах, частично скрытой под маской. — Они называют меня демоном. Призраком. Считают хозяином этого места и, признаться, они правы — здесь никогда не было других владельцев. — Тонкие губы изгибаются в подобии кривой улыбки, золотые глаза на мгновение вспыхивают. — Как думаешь, почему я все еще не в тюрьме за свои прегрешения? Как давно построили это здание, ставшее театром через незначительный промежуток времени и какие выводы ты сделаешь, когда узнаешь, что в этом театре я живу с самого его основания? — Назвавший себя призраком опасно прищуривается, вглядываясь в растерянное лицо напротив, его длинные холодные пальцы перехватывают теплое запястье Цинсюаня. — Это… не проблема, — справившись с первыми эмоциями, выдыхает Ши Цинсюань. Он даже умудряется улыбнуться с теплом и пониманием, чем, кажется, немного охлаждает натиск златоглазого призрака. Музыкант смотрит пристально, но не говорит ничего и Цинсюань решает, что тот просто дает свое молчаливое согласие выслушать чужое мнение по поводу всего вышесказанного. — На самом деле, это никогда не проблема — какой у тебя статус, положение в обществе, сколько на твоей душе грехов, сколько раз в тебя кидали камни, вынуждая кидать эти же камни в ответ, — голос Ши Цинсюаня звучит чуть хрипловато, в бирюзовых глазах отражается теплый свет свечей. Его теплые пальцы накрывают холодную кисть призрачного юноши, мягкая улыбка касается розоватых губ. — Музыка, что ты пишешь, дело, которым горишь, мысли, которые вдохновляют тебя на такие великие вещи — вот, что важно. Красота в искусстве, сила в голосе и звуках, которые рождаются из-под твоих пальцев, а твоя личность — все это вместе, так что… — Цинсюань подходит на несколько шагов ближе, с непонятно откуда взявшейся уверенностью протягивает руку и отводит с прикрытого маской лица Призрака темную прядь волос, — … так что, как мне кажется, совсем не важно — богат ты или беден, жив ты или мертв. Если есть вдохновение и желание если не изменить, то хотя бы сделать немножечко лучше — значит, есть смысл для существования. — Ты говоришь глупости, — немного устало выдыхает Призрак, помолчав перед этим какое-то время, будто подбирал менее оскорбительные слова или выстраивал внутренние рубежи. — Может быть. — Ши Цинсюань соглашается беззаботно, тем самым рушит все недавно выстроенные стены. — Я всего лишь человек, который всю жизнь существует за счет искусства. Призрак усмехается и качает головой, но снова не отвечает, погружая их обоих в символическое молчание. Цинсюань благодарен ему за эту передышку, он успевает обдумать все, что произошло за последние несколько часов, с того самого момента, как он покинул украшенную россыпью цветов гримерную, следуя за собственным наваждением. Наваждение, откровенно говоря, приобретает смутные очертания — усталость ощущается очень даже реалистично, как и холодные пальцы под собственной ладонью. В любом случае, решает Ши Цинсюань, даже если произошедшее окажется невообразимо каким чудом случившейся реальностью, бояться здесь абсолютно нечего. Кажется, они с этим Призраком вполне нашли общий язык. Цинсюань усмехается про себя, — спелись на общей ноте. Тем временем бледный молодой человек напротив загадочно сверкает золотыми глазами, осторожно высвобождает свою ладонь из теплых пальцев Ши Цинсюаня и на мгновение подносит ее к глазам, разглядывая бледную кожу. — Хэ Сюань, — звучит приглушенный бархатистый голос, легким эхом отскакивая от мощных каменных стен. — Мое имя — Хэ Сюань… — …Хэ Сюань, — повторяет шепотом Ши Цинсюань перед тем, как его резко выдергивает из сонной пелены чье-то мягкое прикосновение. Резко распахнувшиеся бирюзовые глаза подернуты туманной дымкой, отчего кажутся немного темнее, чем обычно. Цинсюань моргает — раз, два, три, — приходит в себя и щурится от яркого солнечного света, проникающего сквозь резное витражное окно в гримерном помещении. — Вы так и не дошли до дома, господин Ши? — С пониманием спрашивает Се Лянь, снимая с плеч все тот же плащ. Ши Цинсюань неуверенно окидывает взглядом собственную гримерную комнату, замечает все те же цветы, расставленные по вазам на полу. — Устал настолько, что выключился прямо здесь, представляете? — Неловко рассмеявшись, первый вокалист театра зачесывает распущенные волосы назад и неожиданно вспоминает — с вечера на них должна была быть лента. — Такое бывает, — с все тем же безоговорочным пониманием соглашается Се Лянь, направляясь к выходу из комнаты. — Я иду в буфет, вам принести чашку кофе? — Буду благодарен, — мягко и натянуто улыбается Цинсюань, но улыбка спадает с его лица, стоит только двери гримерной закрыться за спиной коллеги. Повернувшись к столу, Ши Цинсюань опирается на него локтями, зарываясь пальцами в собственные волосы, и долго всматривается в собственное отражение. Наконец, решив, что минувшая ночь в самом деле была слишком странным сном, приправленным усталостью, он поднимается со стула, чтобы размять затекшие конечности, опускает взгляд. Сердце делает переворот, замерев и забившись заново. На столе лежат листы с нотами, поверх нот прописана вокальная партия с текстом. Ши Цинсюань присматривается и внутренне обмирает — название у арии тоже не кажется чужим. Сирена. Подняв взгляд выше, Цинсюань бледнеет и забывает, как дышать, почти давится воздухом — возле зеркала, в небольшой золотистой вазочке, стоит, выделяясь на фоне прочего пестрого великолепия, небольшой букет из нескольких бордовых роз. Золотистая вазочка обвязана не менее золотистой ленточкой, скрученная сбоку в аккуратный бант. Ши Цинсюань делает судорожный вдох, опускает взгляд в разложенные на столе листы и не может сдержать улыбки. Поверх титульного листа, рядом с названием арии мелким, но аккуратным и выверенным почерком написано всего лишь одно слово. Пой.