Водка и кусочки сахара

Годжо любит песочное печенье в виде осьминогов. С орехами. Хрупкое и сахарное до тошноты — его упаковывают в бумажный пакет, который Гето совершенно некуда деть. Приходится тащить его в руках. Смутные тени в предрассветных сумерках окидывают его вопросительными взглядами, и он продолжает идти неторопливо, словно ожидая оклика. И в самом деле ожидая: давайте, попробуйте подойти ближе. Как раз жизненно необходим кто-то, на ком можно будет сорвать злость. Но его не трогают. Возможно, это просто слишком хорошо читается — его желание ввязаться в драку. Задание было несложным. Нудным до одури правда: два десятка мелких проклятий, Нанами в напарниках — не бестолковый, но слишком старательный, чтобы всё скинуть на Гето и не мешаться под ногами. Впрочем, отослать его в школу всё-таки удалось, когда очередная тварь чуть не сломала ему ключицу. Это нормально. Так нужно. Таскать за собой младших, прикрывать их, пока они не научатся... Блядство. Три последних проклятия тоже можно было поглотить, но Гето размазал их, распылил в космическую пыль, пользуясь тем, что Нанами этого уже не увидит. А ещё печенье. Его тоже хотелось размять под пальцами в мелкую крошку. Но Гето осторожно нёс пакет, неумолимо приближаясь к школе. И никто не хотел до него доебаться, нарываясь на драку. Хреновый день. Так трескается тонкая корочка глазури на пирожном — хруст и нити разломов тянутся во все стороны. Так не выдерживает и терпение Гето. Иногда. Совсем редко. Только тогда, когда приходится уничтожать одно за одним десять, пятнадцать, двадцать проклятий. Где-то здесь пролегает иллюзорная граница, за которой начинается «слишком блядь много для меня». Впрочем. Что значит «слишком», если ты всё равно справляешься? И справишься с чем-то большим. Здорово было бы, если бы вместе с печеньем, джинсовкой, спермой, совместно выкуренными сигаретами можно было позаимствовать часть самоуверенности Годжо. Ведь мы двое — лучшие. Нет, всегда кто-то один должен остаться позади. Годжо нет в спальне. Это вызывает стыдное облегчение. Можно отложить разговоры на потом — на какое-то абстрактное «потом», когда появятся силы держать лицо. Гето оставляет мятый пакет с печеньем на одеяле, потому что на тумбочке царит хаос, и пристроить туда что-то ещё — просто невозможно. То, что Годжо нет в постели в шесть утра, не значит примерно ничего. Он может оказаться в кресле в общей гостиной... Или? Или. В комнате самого Гето, свернувший себе гнездо из одеяла и нагло залезший туда в футболке и носках. Гето смотрит на него в отупении, не находя никакого выхода. Разбудить? Уйти спать к нему, чтобы Сёко утром с недоумение поднимала брови — вы двое решили поменяться комнатами? Нет. Пойти в душ. Снять с себя провонявшую сигаретным дымом футболку. Почистить зубы. — Ну и зачем ты вообще начал курить? — Помогает перебить вкус. — Вкус того, как я трахал тебя в рот? — Нет, не этот. Водопроводная вода тоже имеет запах. Если не торопиться вылить на ладонь лужицу раздражающе яркого мятного шампуня, а просто стоять под струями душа... Вода пахнет ржавчиной. Мокрые волосы пахнут сигаретами. Кровать Годжо будет пахнуть миндальным печеньем. Курение вызывает рак лёгких. Годжо вызывает приступ астмы, когда невозможно вдохнуть ещё больше этой сахарной сладости, словно скрипящей на зубах. Свежую царапину на предплечье пощипывает от воды. Можно по-кошачьи лизнуть ее, разбавляя мерзость во рту ещё и привкусом запекшейся крови. Но не стоит так делать. Вымыться и найти пластырь. Будь хорошим мальчиком. Разумным мальчиком. Курения уже достаточно.

***

Когда он возвращается в комнату, натянув свежее белье на ещё мокрое тело, Годжо там нет. Словно лунный луч просочился между неаккуратно задернутых штор, повозился на кровати, пачкая ее серебряной белизной, и ушел, не дожидаясь утра. Может, он и вовсе не приходил. Может, стоит повесить шторы блэк-аут. Приходил... И оставил свой запах на подушке. Даже мысленно не получается сказать «постель пахнет мной, но и кем-то чужим». Годжо — не чужой. Годжо — не «кто-то». Их смешавшийся запах заполняет эту комнату — с того самого первого раза, когда Годжо решил, что достаточно повзрослел, а Гето не стал противиться. — Ты принес печенье, — серая тень, в темноте ничуть не похожая на серебристый луч, проскальзывает в дверь, а не в окно. — Ты ходил проверить, что я принес печенье? — слабо удивляется Гето, заворачиваясь в одеяло. — Да. — И зачем притащился назад? — Здесь теплее, — босые холодные ступни — как это мило, он все-таки снял носки, пока был у себя, а потом так и шлялся по коридорам босиком — прижимаются к лодыжкам Гето, заставляя дёрнуться. — Я тебе не грелка... А если бы печенья не было? — Ммм?.. — Если бы я не купил тебе печенье? — Тогда мы сходили бы днём в парк, и тебе пришлось бы купить мне мороженое. Хотя, — кончик носа Годжо тычется ему в шею, разворошив мокрые волосы, — тебе и так придётся. — Почему иногда мне кажется, что я трахаюсь с первоклассником? Удар не достигает цели. — Расскажи, что было на задании, — вслед за ледяными ступнями и кончиком носа поперек живота его обхватывают прохладные ладони. Почему всегда так холодно? — Ничего интересного. — Эй... Мне вытаскивать из тебя каждое слово под пытками? — Попробуй вытрахать, — зло огрызается Гето. Переворачивается на спину, ощущая, что придавил чужую кисть. Когда это Годжо пугался его гневных взглядов? Кажется, даже два года назад это уже не работало.   — Это просьба? — Выеби меня или выметайся. — Не буду заставлять тебя просить дважды... — Я уже попросил дважды, придурок... Не успевшие согреться ступни выскальзывают из-под одеяла. — Вытрахать из тебя — это? — тонкие пальцы Годжо, такие бледные и хрупкие — он же помнит, как они перебирают кубики сахара — с неожиданной силой сжимают мокрые волосы, заставляя запрокинуть голову. Гето согласно опускает ресницы. Всё-то у них двоих почти идеально. Годжо каждые полгода неумолимо вытягивается на несколько сантиметров, грозя перегнать Гето. Наверное, его член тоже становится больше, они никогда не пытались измерить. Наверное, они ебутся достаточно часто, чтобы Гето не замечал этих изменений, всегда идеально растянутый под размер того, что в него собираются засунуть. Потрясающие отношения. — Сёко спрашивала, — Годжо переворачивает его на живот, но играть в доминирование совершенно не умеет и сразу же лезет потереться щекой о плечо. — Кто из нас маленькая ложка... — Что?.. — без единой мысли в голове переспрашивает Гето. Нужно было нарваться на драку в какой-нибудь подворотне, получить по ребрам и после спокойно выставить Годжо за дверь. — Ложечки в столовых наборах, — фыркает ему в загривок Годжо. — Я куплю тебе ведёрко мороженого, если перестанешь нести херню хотя бы на полчаса. — Думаешь, что продержишься целых полчаса? — Если кто-то не спустит за две минуты.   Пальцы неожиданно осторожно выпутываются из волос, чтобы щекотно нарисовать длинную линию на спине и потянуть резинку белья. Без одеяла прохладно, но не настолько, чтобы что-то предпринимать. — Куда ты засунул смазку? Годжо обиженно возится, обыскивая джинсы. Говорить ему, что таскать с собой смазку на задания — дурной тон, никто даже не собирается. — Я не буду тебя трахать по слюне, даже если у тебя случился внезапный приступ мазохизма... Какой же ты правильный мальчик, Сатору Годжо. — Там же, где резинки, — всё-таки снисходит подсказать Гето, когда из прикроватной тумбочки начинает сыпаться всё подряд. Ты же знаешь, где у нас лежат резинки? Впрочем, судя по тому, что они уже просрочены... — Я оставил бы тебя вот так навсегда — стоящим на коленях, идеальной задницей ко мне, — холодные руки дёргают его на себя, заставляя и правда встать на колени. Предполагается, что в коленно-локтевую, но Гето не собирается отрывать щёку от подушки. А для надёжности ещё и складывает под неё руки. — Только через мой труп... — То есть, я могу забрать твой труп, когда ты... — Мудак. — ...Думаю, я даже не замечу разницы, ты все равно постоянно отлыниваешь от... Подавшись назад, Гето касается задницей одновременно и члена, и чужой ладони. Член тычется между ягодиц, но, не придерживаемый у основания, не может войти, а только скользит по коже. — Без резинки, — просит Годжо, неуверенно, словно в первый раз, трогая ягодицу. Оттягивает в сторону, чтобы удобнее пялиться на то, как рефлекторно сжимается вход. Гето издает в подушку какой-то звук, который можно интерпретировать и как «да», и как «мудила». Пусть Годжо решит эту задачу в свою пользу. К дьяволу резинки. — Здесь так тесно, мне каждый раз кажется, что я не смогу поместиться, — щедро облитые смазкой пальцы легко входят внутрь. — А ещё ты сжимаешь меня, словно... Как если бы не хотел отпускать. Когда я выхожу наружу... — Завали, — уже более чётко произносит Гето, подняв лицо от подушки. — Нет уж. Когда ты станешь старым и скучным, никакая молоденькая студентка не расскажет тебе, как ты охуенно сжимаешься на члене. Ни один из них, очевидно, не доживёт до старости, но это не имеет значения для постельной болтовни. — Да уж надеюсь. Может быть, она не будет выливать на меня полфлакона смазки, и мы сможем жить долго и счастливо, не меняя каждый день постельное... — К херам постельное... Хочешь, я сделаю фото? Годжо наваливается на него, прижимаясь грудью к спине, и шепчет в ухо: — Хочешь? Я так стараюсь оставить в тебе больше смазки, но ты сжимаешь мои пальцы, и она стекает снаружи… И капли скользят от пальцев к запястью, раздражая и сбивая с толку. Как будто сам Гето не пытался сделать это с собой. Но у Годжо уже совсем отказали мозги. Его возбуждённый член трётся о бедро, горячий, ну хоть где-то ты горячий. — Отвали, — Гето дёргает плечом, стряхивая чужое тело с себя. Фотографии, наверное, даже не станут проблемой. Кто-то узнает — ну и что? Гето — не школьник, чтобы его можно было выставить за дверь из-за такой ерунды. Он нужен им. Всем здесь. — Блядь, ты же меня так хочешь, не будь уебком... Ладони Годжо ложатся на его задницу, сминая до синяков. Большие пальцы — оба одновременно — проникают внутрь, стараясь раскрыть так, чтобы увидеть ярко-розовые внутренности. Вскрой меня уже, если так хочется засунуть руки в чужие кишки. Между ними неуверенно тычется головка члена. Не может войти — слишком тесно рядом с двумя пальцами. Слишком тяжело вздрагивает член, не направляемый руками. О чем Гето никогда не говорил Годжо, так это о том, что, убирая свой невидимый барьер, он не соизмеряет силы прикосновения. Бесконечность — как привычные рукам перчатки. А без неё... Несколько синяков в дополнение к царапине на предплечье, не так уж это и важно. Губы наоборот касаются очень нежно, так, что иногда хочется надавить на белобрысый загривок, заставляя нормально вжаться в кожу. Можно и в самом деле попытаться сделать это, заведя руку назад. Но Годжо выворачивается, словно кот, которого пытаются поймать за шкирку. Кусает в плечо — снова едва ощутимо — и выпрямляется, заставляя поежиться от холода. — Да я подохну сейчас, — торжественно объявляет ему Годжо. Уточнить, что его так изумило на этот раз, Гето не успевает, головка члена тычется внутрь. Сначала это просто давление, которое усиливается, когда Годжо переступает коленями по кровати. Потом это медленное проникновение, которому невозможно сопротивляться, как ни сожмись — слишком много смазки. У Годжо хватает мозгов не въехать в него с размаху, а входить постепенно, придерживая член пальцами. — Это так охуенно выглядит, ты бы кончил, если бы видел, — чуткие пальцы скользят вокруг основания члена, гладят место соединения двух тел. — Сейчас вставлю тебе и посмотрю, — обещает Гето, но даже не пытается оторваться от подушки, которую уже удобно подмял под грудь. — Водка с тоником или клубничный коктейль? — Давай жёстко, — выбирает Гето. На самом деле, хочется спать. Гето кажется, что он уснул бы прямо сейчас, вот так, со стояком, если бы его перестали тормошить. А «жёстко» с Сатору Годжо — это всего лишь так, чтобы он кончил побыстрее. Никакого хардкора.   Пальцы впиваются в бедра так, что Гето молча морщится. Раньше было хуже. Годжо привыкает к нему, именно на нём учится соизмерять свои прикосновения с состоянием другого. Весь остальной мир мог бы не выдержать, а Гето обойдется парой синяков. — Мне кажется, я тебя наизнанку выверну, когда вынимаю его целиком, — не успокаивается Годжо. Гето, которого дёргают туда-сюда, удерживая за бедра, кажется, что его всего целиком пора бы перестать возить по постели, как плюшевую игрушку. Во-первых, от этого укачивает... Во-вторых... — Подрочить тебе? — неожиданно заботливо спрашивает Годжо. Вспомнил наконец. — Трахай, — уткнувшись носом в подушку, обрывает его порыв Гето. Сам прогибается в спине, добиваясь, чтобы проникновение стало ощущаться иначе. Тяжелее, медленнее. — Подрочишь себе сам? — голос Годжо скрипит и ломается от возбуждения. Ладони соскальзывают на талию Гето. Повторяют это движение несколько раз, словно пытаясь запомнить линию изгиба. Было бы, что запоминать, конечно, всё-таки лапает не Сёко. «Заебал», — с какой-то усталой нежностью думает Гето. Неудобно выворачивает плечо, запуская одну руку между ног. Собственный член, качнувшись, пачкает влагой запястье, но суть не в этом. Нужно ещё дальше. Кончики пальцев касаются внутренней поверхности бедра Годжо. Тот сбивается с ритма. Влажные от смазки тонкие волоски липнут к коже. Член выскальзывает из тела, послушно толкнувшись навстречу пальцам. Тоже скользкий и влажный, мокро тычущийся в ладонь. Гето сжимает головку пальцами, неторопливо поглаживая. — Я так хочу тебя выебать, словно не ебу прямо сейчас, — жалуется Годжо. На место вынутого члена с хлюпаньем проскальзывают пальцы. — Блядь, там так горячо, как будто у тебя температура... У него удивительные пальцы — мягкие подушечки, которые обычно не касаются ничего вокруг. Не сталкиваются с ежечасным мытьём, занозами, мозолями. Ебучая бесконечность. Гето трогал эти пальцы языком, думая, что будет не против, если его выебут в рот. В какой-то момент ему просто не стоило разрешать себе такие мысли о Годжо. В какой-то момент Годжо все равно добился бы своего, потому что он избалованный мудак, который получает всё, что захочет. Которому невозможно отказать, когда он недоумевающе хмурит белёсые брови. Есть два ощущения. Сладостной боли под ребрами, когда Годжо сворачивается в клубок под боком, обиженно хмурясь. И обволакивающего, словно патока, желания отсасывать ему, опустившись на колени. Главное, убедить себя, что второе важнее. Убеждать как можно чаще. — Кончу в тебя, можно? — Годжо продолжает тереться членом о его ладонь, трахая пальцами. Даже не пытается уже играть, растягивать и раскрывать, просто долбится в том же ритме, в котором вздрагивают бедра. — Можно, — соглашается Гето. Нет сил спорить. Нет сил вдохнуть достаточно воздуха, чтобы послать нахер. А член ощущается лучше, чем пальцы. О таком нельзя говорить вслух, но всё-таки лучше. Мягче, нежнее, без жёстких костяшек. Он растягивает так идеально равномерно. Внутрь и наружу. Почти выскальзывая. Почти. В последний момент не позволяя мышцам сжаться, и вновь толкаясь внутрь. «Ты такая шлюха», — без каких-то особых эмоций внутренне упрекает себя Гето. — Ты такой потрясный, — вслух возражает ему Годжо. — Я больше не могу... Он вздрагивает, прижавшись к спине Гето. Прихватывает зубами кожу на загривке, словно дворовый кот, дышит в плечо, тихо мурлычет, теребя губами пирсинг в ухе. — Слезь с меня, — ворчит Гето. Куда уж там. Годжо медленно заваливается на бок, обхватив его поперек живота и потянув за собой. Кровать могла бы быть и пошире. Годжо ещё несколько раз двигает бёдрами, то ли вообще ничего не соображая, то ли надеясь дотрахать, пока опавший член не выскальзывает наружу вместе с щекотной струйкой спермы и смазки. — Сам... потащишь одеяло в химчистку, — обещает ему Гето. Оба они прекрасно понимают, что никто никуда не потащит это несчастное одеяло. Утром Гето замоет пятна над раковиной, а потом они продолжат трахаться. Эта комната всё равно пропахла Годжо — вся. Насквозь. — Так подрочить тебе или как? Попытка скрыть возбуждение и попытаться вырубиться не прокатывает. Годжо бесцеремонно приподнимает его колено, запуская руку между ног. — Хочешь, я что-нибудь в тебя вставлю? — эта белобрысая тварь довольно улыбается в шею, приходя в себя. — Ты сможешь кончить только от руки? Гето не отвечает, и ладонь останавливает движение. Только большой палец настойчиво размазывает смазку по головке. — Посмотри на меня. Такой охуенный, — Годжо явно решил озвучить за вечер весь запас стандартных пошлостей из порно-роликов. Гето старательно жмурится и встряхивает головой, хлестнув ещё не высохшими волосами ему по носу. Своей рукой заставляет чужую ладонь продолжить движение и... Оргазм похож на избавление, а не на долгожданное томительное удовольствие. Словно тело выломало судорогой, а потом усталые мышцы наконец сдались и смогли расслабиться. Пальцы Годжо под его рукой опасливо замирают, не понимая, продолжать ли ласкать ещё или остановиться, чтобы не сделать неприятно. — Эй... Прости... Я перегнул. Его губы касаются загривка, спутавшихся волос. Гето не хотел бы видеть, как сейчас выглядит. Поэтому молча трётся скулой о подушку, пытаясь незаметно смахнуть выступившие на ресницах слёзы. Слишком сильно вымотался. Полное блядство. — Эй? Давай ты скажешь, что я мудак? Сугуру? Ты в порядке? — Отдай одеяло, мудила, — послушно произносит Гето. Становится и правда легче вытащить злосчастную тряпку из-под Годжо. Знобит. Хорошо бы сходить в душ, а потом стряхнуть на пол всю залитую спермой постель — вместе с чертовым Сатору Годжо, завернуться в свитер и проспать часов десять. — Я что-то сделал не так? — ладони Годжо снова обнимают его поперёк живота, обнуляя шансы волевым усилием поднять себя с кровати. Как ни странно — нет. Нельзя что-то сделать «не так», когда у тебя ресницы цвета сахарной пудры. — Ты пялишься, — несколько секунд Гето вслушивается в ощущение нарастающей паники, боясь шевельнуться и малейшим движением обрушить эту лавину. Потом вдыхает через силу, и задерживает выдох. — И руки у тебя холодные, — уже спокойнее добавляет он. Переворачивается, игнорируя боль в пояснице, лицом к Годжо. — Не смотри. — Что? Почему? — Годжо позволяет закрыть себе глаза ладонью, но под ней ресницы взволнованно дрожат, касаясь кожи. Собирать проклятия отвратительно. Извлекать их наружу тоже удовольствие ниже среднего. Вся жизнь Гето в целом крутится между ощущением тошноты и тошноты. — Я же сказал, ты всегда пялишься. Изумленные синие глаза возмущенно хлопают ресницами, когда он убирает ладонь. — Что это? Это тоже... Это такое проклятье? Сотни крошечных золотых огоньков, похожих на стайку светлячков, висят над кроватью. — Это — тоже. Да. Гето притягивает его к себе, накрывая одеялом. — И как оно работает? В чём его смысл? Пальцы Годжо, уже начисто вытертые об простынь, играют сначала прядью волос, потом серёжкой в ухе. — Ты не хочешь знать, — заверяет Гето. Золотые светлячки послушно исполняют роль гирлянды, Годжо возится и толкается локтями, никак не находя удобного положения. — Так что там про ложечки? — Гето вдруг разворачивает его спиной к себе, насильно замотав в одеяло. Ещё год и Годжо станет выше него. Шире в плечах. Ещё год и они не поместятся на эту узкую подростковую кровать. Что-то должно меняться. Даже если тебя это не устраивает. Так устроен мир. — Я схожу в химчистку, — врёт Годжо. Он умеет быть совершенно умилительным, просто ангелом, и иногда даже сам умудряется поверить в собственные добрые намерения. У него короткие взъерошенные волосы на загривке. Светлая-светлая кожа и череда позвонков, проступающих сквозь неё. Гето проводит языком по его шее, слизывая каплю пота, пока не наталкивается на колючий ёжик волос. — Что ты творишь? — На вкус — как обычный человек. — Что? — Годжо удивлённо замирает под руками. — На вкус ты — как обычный человек. Везде. — Как обыч... Дикий неудержимый смех Годжо точно должен разбудить всё левое крыло здания. Чокнутый. — Прекращай, пока никто не заявился... Гето машинально хлопает его ладонью по заднице, не успев подумать, что делает. Слишком устал. — Ай, блядь... Ты чего, я же убрал... Он же убрал свою вечную защиту. Непроницаемый кокон самой красивой в мире бабочки. — Извини. Я не подумал. — Ты мне должен мороженое. — Хорошо. К заднице тебе его приложу. — К своей приложи! — Было бы неплохо. Я хочу второе одеяло, — объявляет Гето, наконец отчаявшись укрыть их обоих так, чтобы наружу не торчали ничьи тощие колени. — Потом ты захочешь отдельную спальню, потом развод и вот мы уже судимся за опеку над детьми. Всё всегда начинается со второго одеяла. — Я оставлю тебе Хайбару. — Совсем сбрендил? Ты ему сердце разобьешь. У него твоя фотка над кроватью. — У него... Моя — что? — Мммхф... — невнятно вздыхает Годжо, окончательно перетягивая на себя одеяло. Ну и ладно, всё равно оно было грязное.

***

К утру ничего не решается само собой, но, отоспавшись, становится легче стоически принимать мир вокруг. Гето несколько минут смотрит на спящего Годжо, ощущая себя киношным сталкером. А если потрогать кончиком пальцем светлые ресницы, то удастся прикоснуться, или их тоже защищает невидимая оболочка, окутывающая всё тело? Он не трогает. Дерьмовая это привычка — будить людей, когда они и без того не высыпаются. Душ — второй раз за последние пять часов. Желание приложить чрезмерное усилие и содрать с себя ногтями полоску кожи вместе с засохшей спермой. Самоповреждения — тоже слабость. Всегда можно сцепиться с кем-то вовне. В этот раз — сразу собрать мокрые волосы резинкой в привычный пучок, чтобы не пытаться потом распутать их после беспокойных пальцев Годжо. Кстати, Годжо. Ёбаный Питер Пэн этого безумного кукольного домика. — Не смей есть в моей постели, — произносит без особой надежды Гето. впечатления его выговор не производит: Годжо, абсолютно голый, сверкая белоснежной задницей, продолжает потрошить бумажный пакет и жевать. — Скажи мне, что не ходил за печеньем без трусов, — просит Гето, остановившись посреди комнаты и обдумывая, насколько сильно они спалятся, если одеть Годжо в свою чистую футболку. — Я принес его ещё ночью. Но ты накинулся на меня с такой дикой страстью, что я и слова не успел сказать, как был завален на кровать и… Короче, выебан, и всё в этом духе, — Годжо пытается проглотить очередное печеньице, не запивая ничем, но, кажется, даже у него есть какие-то пределы.   — Вали в душ, а потом будешь менять постель. Почему у них нет одинаковых футболок? Тогда никто бы и не обратил внимания. — Что не так? — недоумевающий Годжо отбирает у него сырое полотенце, явно собираясь им воспользоваться. Гето отрицательно качает головой, перестав пялиться на его голую грудь и пытаться прикинуть, насколько у них может различаться размах плеч. Чёрт бы с ним, с полотенцем. И даже с футболкой. Сёко заметит, но чего она ещё не знает? Остальные промолчат, даже если. Вазочки для печенья у него нет, поэтому оно отправляется на журнальный столик все в том же бумажном пакете. Зато чай Гето заваривает неторопливо и с удовольствием. Для Годжо — в свою кружку. Он всё равно стащит её и будет обиженно фыркать, что слишком горячо. Для себя — в безликую гостевую. — Чистые шмотки, — одергивает он, когда Годжо, одетый только в мокрое полотенце, выходит из ванной и тянется к сладостям. Нужно было развлечься так раньше, почему ему не приходило в голову? Безжалостно наблюдая за тем, как Годжо, злобно шипя, сражается с одеялом, которое не хочет умещаться в пододеяльник, Гето даже машинально засовывает в рот печенье. Сладкое. — Можешь попросить о помощи. Годжо скалит на него мелкие белые клычки, а потом длинным прыжком соскакивает с кровати и уносится вместе с одеялом. Обиделся? Из-за такой мелочи? Нужно будет однажды приучить его не таскаться по коридорам босиком. — Вот! Ты же не говорил, как я это должен сделать! — одеяло, явно другое, из комнаты самого Годжо, победно падает на кровать. Вряд ли это может считаться идеально чистым и свежим постельным бельём, но… — Держи, — Гето меняет кружки местами. Пока его кипяток просто остыл, чай Годжо стал совсем холодным. — Да к чёрту, — игнорируя завтрак, Годжо подходит к нему, перекидывает колено через бёдра. — Давай ещё раз. Иногда кажется, что его просто бесит, когда Гето смывает с себя его запах, поэтому срочно необходимо залезть на руки и снова пометить собой. — Потерпишь до вечера, — отказывается Гето. Но не мешает чужим рукам залезть под футболку. — А ты потерпишь? — мягкие губы касаются его губ, язык задумчиво трогает нижнюю. Дальше последует короткий укус — Гето замирает, но не противится. — Давай, соври, что не хочешь… Как будто можно его не хотеть. Тонкую белую кожу, светлые ресницы, подвздошные кости, бесстыдно продемонстрированные из-под задранной футболки. Футболки Гето. Соврать не получится. Можно молча целовать щедро подставленные ключицы, сминать в ладонях тощую задницу, игнорируя тонкие мягкие спортивные брюки. — Слезь, — Гето сталкивает его с себя, заставляя встать на ноги и озадаченно пошатнуться. Прямо перед лицом маячат те самые косточки, вызывая желание обвести их большими пальцами. Прямо перед лицом оказывается напряженный член, рельефно обтянутый тканью. — А теперь пялишься ты, — Годжо касается кончиком пальца его скулы, словно обозначая важную мысль действием. Гето нарочито даже не смаргивает, стаскивая с него штаны. В эту игру он умеет играть гораздо лучше. Кожа на животе совсем гладкая, мягкая, только под линией резинки белья — мягкие короткие волоски. Не такие светлые, как на загривке. От Годжо пахнет миндалем и сахаром, и гелем для душа, и наглым подростковым возбуждением, и тщательно упорядоченным безумием. Очень правильно. Нет, на вкус совсем не так, как обычные люди. Член толкается в подбородок, в уголок губ, Годжо переминается с ноги на ногу, уже искренне не понимая, почему его рассматривают снизу вверх, ничего больше не предпринимая. — Красивый, — очень сухо заключает Гето. Дует на головку члена, касается её языком, и позволяет толкнуться в рот. Сдвигает губами тонкую кожу, обнажая самое чувствительное. В этой позе легче всего подтолкнуть ладонями чужие бёдра, превращая грубый флирт в полноценный трах. Член толкается в горло. Собственное тело отзывается возбуждением. Годжо позволяет управлять процессом, но запускает пальцы в волосы, стаскивая резинку. Пряди падают на шею, влажные, раздражающие. Ленясь выпустить член изо рта и высказаться по этому поводу, Гето хлопает ладонью по тощему бедру — Годжо возмущенно фыркает. Красивый. На него бы не дышать, не смотреть, и уж точно не срывать на нём злость на весь этот мир. Не отпускать контроль. Даже во сне, как с грёбаными проклятыми светлячками. Ногти врезаются в ладонь, почти вспарывая кожу. Чёрт с ним, со стояком, всё равно не хочется тащиться в третий раз в ванную. Чужая рука зарывается в волосы, оттаскивает, заставляя с влажным звуком выпустить изо рта член. Не одеваясь, Годжо просто сгибается почти пополам, заглядывая ему в глаза, удерживает за подбородок, не позволяя ни утереться, ни отвести взгляд. — Я же здесь, просто уже перестань… — удивительно спокойно произносит он. Почти не задыхаясь. У него синие-синие очень серьёзные глаза, синие, словно колотый лёд в кислотном алкогольном коктейле. — Я уже перестал, — соглашается Гето. И разжимает пальцы.