холод

юля знала, что пожалеет об этом. осознанный неправильный выбор считается ошибкой? тема для статьи, — она усмехается. остатки красного сухого скользят по стеклу, когда она наклоняет бокал к себе. стоило оно того? горячие руки игоря скользят по ее хрупкому телу, сжимают бедра, впиваются ногтями в ягодицы. ее ноги обвивают его торс. чужое тело над ней ощущается приятной тяжестью. алые волосы разметались по подушке, его лицо — прямо над ее, но он ждет, не торопится. спрашивает разрешения. его губы дрожат над ее, сбившееся дыхание греет кончик носа. пахнет табаком, мятой, лавандовой пеной для бритья. она проводит большим пальцем по его щеке, мягко касаясь губ. его ресницы вздрагивают. в глазах мерещится нежность. мерещится ли? он впивается в ее губы своими, проталкивает язык в ее влажный, горячий рот. ей хочется простонать и расплакаться одновременно. теплые игоря ладони мягко скользят по бледной коже. ей кажется, будто он пытается укрыть, спрятать ее за своим телом. юля запускает пальцы в его волосы. он вдруг отстраняется, смотрит на нее с немым вопросом. оба знают — дороги назад не будет. но этого тепла ей слишком сильно не хватало. юля мягко кивает, притягивая игоря к себе. это было начало конца. пчелкина в эту чушь про родственные души давно не верила. про любовь с перового взгляда — тоже. ничего общего с любовью здесь не было. у игоря были красивые руки, крепкая, широкая спина и точеное лицо, которое хотелось расцеловать от того, как красиво оно выглядит. от него всегда пахло табаком и мятной жвачкой, а коричневая куртка приятно грела плечи, когда становилось холодно. как пуховое одеяло. он сам был таким — грубым, резким, но его присутствие окутывало спокойствием и моментально усыпляло. за его широкоплечей фигурой было просто спрятаться. все началось в какой-то случайный день в университете, на потоковой лекции. случайные взгляды, прикосновения, общие знакомые, «приветы» в курилке и коридорах. ничего необычного. кроме странного ощущения притяжения. юле казалось, она себе все сама надумала — от переработок и одиночества. а гром отдавал ей последние сигареты из пачки, накидывал куртку на плечи и каждый раз смущался, прикасаясь невзначай. говорил мало, но когда говорил — словно боялся неправильно сложить слова в предложения. они друг друга практически не знали. да и не надо было. юля давно решила — сейчас не время, да и нет никого, кто выдержал бы ее железный характер. а игорю никто был просто не нужен. по крайней мере, так он говорил сам. они встретились однажды в баре. аня бросила юлю ради какого-то симпатичного стоматолога, который подкатывал к ней весь вечер — юля уже к такому привыкла и не сильно удивлялась. грома встретила в курилке. он, кажется, от своей компании тоже был не в восторге — сам подошел, предложил проводить. тем для разговора у них было больше, чем могло казаться на первый взгляд. октябрьский холод противно залезал под ворот свитера, руки мерзли даже в карманах. ей не хотелось одной возвращаться в пустую квартиру с еле работающими батареями. если честно, юле не хотелось делать этого каждую осень и зиму. но сейчас она была не одна. ей нравилось говорить с ним. они не были похожи друг на друга, но к жизни относились одинаково. словно, в отличие от других, существовали в одном и том же вакууме. рядом с ним все казалось не таким чужим. и он, хоть и был чужим, таким не казался. они оба знали, к чему это ведет. они оба знали, что он слишком часто засматривается на ее губы, а она льнет к его теплому телу, как бродячая кошка. она не помнила, о чем рассказывала, когда заметила, что он смотрит не в глаза, что нервно заламывает пальцы, стараясь отвлечься. она помнила, что поцеловала его первой. от его прикосновений к ее голой коже под свитером живот свело так, что стон вырвался сам собой. на самом деле, пути назад не было уже тогда. человеку, который ртом чувствовал, как от движений его ладоней по спине вибрируют твои голосовые связки, уже в глаза просто так не посмотришь, ведь так? но рядом с ним юлино тело горело, а кожа таяла, словно мед на жаре. возможно, потому что они оба были пьяны, возможно, потому что больше рядом никого не было. возможно было что угодно, но все это было уже не важно. игорь не смотрел на нее так, как все предыдущие. не смотрел так, словно она была только телом, не смотрел так, словно хотел использовать, показаться сильнее, обидеть. будто бы в первый раз в ее жизни в их глазах было одно и то же — глубокое, нескончаемое одиночество. соски больно твердели от холода, и она вздрагивала каждый раз, когда игорь прикасался к ее груди. он обеспокоенно поднимал голову, но она просила его не останавливаться. почему-то ему, которого она знает всего пару месяцев от силы, она в эту секунду верила безоговорочно. не сделает больно. согреет. сбережет. от того, что кто-то готов быть так близко, крепко держать обеими руками, оставляя красные отпечатки на коже, быть в ней, хотелось разрыдаться. когда ее спина выгнулась дугой, а игорь с шумным выдохом прикусил зубами кожу на ее плече, она подумала, что больше не выдержит иначе — больше не сможет без чьего-то тепла. но всего на пару секунд. а потом — звон в ушах, резкое отрезвление. словно «до» была не она. словно это все не нужно было на самом деле. игорь лежал рядом, тяжело дыша и не касаясь ее. она приподнялась на локтях, подтянула колени к груди. электронка осталась, кажется, где-то в сумке — жаль. — тебе больно? — осторожно спрашивает гром. — не больно. шумный выдох. будто бы с облегчением. игорь встает, одевается, достает пачку сигарет, вытаскивает две — одну протягивает юле. она мнется, но в итоге почти робко, зажав между средним и указательным, вытаскивает сигарету из его ладоней. он уходит на балкон, становясь к стеклу спиной. дает время. юля клянется себе, что это — единственный раз. всего лишь один глоток, больше не нужно. его лицо, запах, присутствие — все теперь поперек горла. она смотрит на сигарету между своих пальцев. ей не хочется курить. ей хочется в душ, смыть с себя противную горечь случайной ошибки. юля одевается. он возвращается, смотрит на нее — чуть ждет, а потом понимающе кивает. уходя, конечно, надевает кепку и тянет ее за козырек чуть вниз. не звонит, не пишет. «приветы» в курилке остаются. все как всегда. разве что, не разговаривают теперь дольше минуты. но это и нормально. аня никаких перемен не замечает — это же гром, он со всеми холоден. юля подносит к алым губам электронку и, вспомнив, какими теплыми были его руки, когда он сжимал ими ее грудь, безразлично молчит в ответ. они вновь встречаются, когда питер уже начинает заметать снегом. она почему-то смотрит ему в глаза, когда замечает на улице по дороге из универа, он зачем-то останавливается, проходя мимо. ветер в ноябре до жути неприятный — тканевое пальто не спасает. юлина челюсть почти начинает стучать от холода, когда он говорит: — не могу на это смотреть. пошли. она зачем-то идет. оказывается, он живет неподалеку. к концу осени батареи, слава богу, работают исправно. порывы ветра, задевающие крышу, слышны из квартиры — но ни единого холодного потока сюда не проникает. загадка. гром набирает немного горячей воды в ванную, велит ей разуться и сесть на бортик. она слушается. кожа краснеет, щиколотки начинает приятно покалывать. — чай? юля виновато тупит взгляд. — да, давай. скрипит дверца маленького холодильника. — тебе повезло, даже лимон есть. кроме него, правда, больше ничего. пчелкиной это почему-то кажется очень забавным. она улыбается. игорь отдает ей кружку с чаем и уходит на диван, скрываясь в какой-то — юля не видит издалека — старенькой книжке. — «капитал»? — по-идиотски шутит она. — история революции, — отвечает гром, закидывая ноги на спинку. — на пересдачу отправили. — я хорошо знаю эту тему. хочешь, расскажу? книгу гром откладывает и больше не поднимает. она действительно рассказывает ему все, что знает — пока он убирает что-то в комнате, доливает ей горячей воды, вновь ставит чайник на плиту. когда ее нос перестает быть похожим на красный елочный шар, он просит ее поднять ступню — и бережно промакивает ее полотенцем, пока она продолжает рассказывать про двоевластие. юля не замечает, как его зрачки становятся шире с каждой минутой, что он продолжает слушать ее. игорь сдается спустя час. чем дольше она говорила, тем театральнее и красочнее становились реплики и описания. ее очередное риторическое «и как тебе такой поворот?», когда она наклонялась к нему и улыбалась так, словно сейчас расскажет главную сплетню факультета, а не общеизвестный факт, не оставило шансов. гром просто целует ее, обхватив мягкое лицо ладонями. и тут же отстраняется — мол, извини, я не могу, если ты не хочешь — но юля сама, чуть пристав и заставив откинуться к спинке дивана, льнет к его губам. она вдруг думает, что не знает, как смогла вынести все это время без его прикосновений. дурной знак. она была слишком сложной. ему просто был никто не нужен. не надо было об этом забывать. глупо было обещать не делать этого снова. юля старалась не давать таких обещаний себе, поэтому ушла почти сразу, дежурно пожелав удачи на экзамене. на третий раз он звонит ей сам. — давно не виделись, — безразлично, но будто бы... разбито? а не виделись и правда больше месяца. — приезжай. гром приезжает. на его руках — кровоподтеки, на скулах начали проступать синяки. он поднимает взгляд, будто хочет что-то сказать, но не решается. — на работе? — спрашивает юля, припоминая анины слова про участок. он кивает. от странного чувства нежности будто бы сводит грудную клетку. дурной знак дурной знак дурной знак она снимает с него куртку, тянет за собой за запястье. в узкой ванной полтора на два его уставшее тело оказывается слишком близко. протирая ранки перекисью, она чувствует его взгляд на себе. они же оба знают, зачем приходят. сидя перед ней, он поднимает руки, касается разбитыми ладонями ее лица: заправляет пряди за ухо, рассматривает родинки, морщинки в уголках глаз. чересчур долго. чересчур для них. его руки спускаются к талии. он обхватывает ими юлино тонкое тело, прижимаясь лбом к ее животу. она касается своими узкими ладонями его шеи, запускает руки в волосы, легко проводит ногтями по голове. игорь вновь поднимает глаза, вопросительно смотря на нее. она только сейчас замечает, насколько красивые у него глаза. красивые и холодные. она кивает. он встает, наклоняется к ней, проталкивает язык в рот. она отходит назад и оказывается зажатой между ним и стеной. по внутренней стороне бедер проходит приятная дрожь: она прижимается к нему животом, заставляя проглотить ее стон. она хочет чувствовать его руки на своем теле. игорь засыпает, уткнувшись носом в ее голый живот. просыпается юля одна. снег валит крупными хлопьями, затянутое облаками небо за окном отсвечивает в спальню синим. она проверяет сообщения — ничего. она слишком сложная. ему никто не нужен. ее чувства слишком сложные. ему никто не нужен. она не думала, что эта ошибка в итоге ранит ее. только, кажется, ее. где-то за грудиной, с левой стороны, колет так, словно по ребру пошла трещина. подушки промерзли из-за открытой на кухне форточки. юля подтягивает колени к груди, чувствуя, как холодеют пальцы ног. ну, так и что, юль? — горько усмехается, закрывая лицо ладонями. — стоило оно того?