Все повязано на крови

      — Ты замерз. Дай я тебя согрею.       Нежные руки обвились вокруг талии, прижав к груди.       Ледяная.       Она стягивает плащ, набрасывая его на мои плечи. Едва удержавшись от того, чтобы не оттолкнуть ее, я делаю вид, что замешкал, поправляя костюм. Она… а она замечает. Язык немеет, отказываясь бросить даже скомканное: «Извини».       — Вот так. Лучше? — улыбнувшись, спрашивает Юки. На ней одна форменная сорочка да брюки, что слегка прикрывают щиколотки.       Я покачал головой: «Едва ли. Вот-вот сорвется первый снег».       Промозглый ветер нещадно треплет ее волосы, создавая смешной беспорядок на голове. Но она только смеется, приводя прическу в окончательную негодность. Я ничего не могу с собой поделать, когда улыбаюсь в ответ.       — Тебе не холодно? Правда, что ли? — перехватив узкие плечи, прошептал я. — А по-моему… просто хочешь, чтобы ректор сделал тебе выговор!       Шоколадные глаза опасно блеснули:       — Кирию Зеро!       — Ладно-ладно, никакого ректора! — примирительно задрав ладони, отозвался я. — Но лучше накинь что-нибудь, а то будут глазеть, сама знаешь.       Далее мы шли в молчании, минуя каштановые аллеи, засыпанные желтой листвой, и сворачивая на центральную улицу, к бульвару. Вечером там было немноголюдно, несмотря на фестиваль.       Тут и там мелькали разноцветные «махровые» шапочки хризантем. Около каждой лавочки или бистро, обязательно был выставлен горшок с цветами, остальные же, как вот очаровательная кофейня, куда мы сейчас направлялись, заставляли хризантемами только витрины. Юки без устали пыталась доказать, что там подавали лучшее парфе в городе. Но ни мертвые цветы за замызганным стеклом, ни слепая уверенность в чужом тоне, не могли убедить меня в этом.       — Эй, Кросс! Я согрелся, забирай.       Та молча приняла плащ, потупив взгляд.       — Ведь странно возвращаться в это место, а, скажи, Зеро? Странно быть снова тут, с тобой. Последний раз, когда я была здесь… я…       Странно.       Ведь я пообещал убить тебя.       У столика незаметно выросла маленькая фигурка официантки, внимательно ощупывающая нас взглядом:       — Добрый вечер! Уже выбрали, что закажите?       Юки выдохнула, с трудом скрывая облегчение от так удачно прервавшейся беседы.       Она никогда не заполнит пустоту в сердце, что поселилась там после роковой ночи, когда были убиты наши родители. Ничто уже не сможет ее заполнить. Я испытываю нечто сродни благодарности, видя, что Юки не пытается. Но ее любовь — безупречность с ядовитой червоточиной — заняла другую часть моего сердца. И та, пусть и отравленная предательством, все еще теплится внутри.       Поток ничего не значащих фраз… тягомотина и скука. Юки вовсе не весела и беззаботна, какой жаждет казаться, напротив, она напряжена, как струна.       Пистолет лежит на прежнем месте, извечный компаньон. В немом ожидании перед выстрелом. Вот же он кровосос — только выстрели! Тот, что был тебе обещан. Тот, что готов умереть от твоей руки. Тот, что не враг.       Не враг…       Ковыряя ложкой десерт, я стараюсь смотреть куда угодно, только не на Юки. Уткнувшись взглядом в носки собственных ботинок, я жадно припадаю к чашке дымящегося какао.       — Вкусно?       — Вкусно, — тихонько отзывается та, укладывая голову на скрещенные руки. Она не хочет показывать, что волнуется. И снова натягивает улыбку: вымученную, фальшивую, уродливую.       Следующий вопрос застал меня врасплох. Пальцы сами собой разжались, хрупкая посудина полетела на пол. Но чужая рука юрко взмыла вверх, перехватили чашку, не дав ей разбиться. Карие глаза вдруг посмотрели прямо, открыто, и Юки собиралась было повторить вопрос, однако…       — Ой, простите, а вы не из Ночного Класса?       Обернувшись, я натыкаюсь на восторженную парочку за соседним столиком.       Юки зарделась, стремительно мотнув головой, а я поплотнее сцепил челюсти, чтобы не рявкнуть в ответ.       — Ты доела? Пойдем отсюда?       — М-м-м… — пошарив по карманам, она нервно дернула головой, — подождешь на улице?       Пожав плечами, я поплелся к выходу. Спину жгло от чужих липких взглядов. В дверях остановила девчонка, что обслуживала нас:       — Господин, вам все понравилось? Может, хотите… — не успела та закончить, как я рванул на улицу, грубовато попрощавшись.       Улицы припорошило снегом. Он рассыпался мелкой трухой, оседая на голых кронах деревьев и кустарниках. Я усмехнулся: «Такая холодина, а сейчас ведь даже не зима».       На периферии мелькнул знакомый силуэт в белом.       «Ты хочешь есть?».       — Голод… — выдохнул я в темноту, выудив смятую пачку сигарет.       Мерзко.       Шея взмокла под высоким гольфом.       Глубоко затягиваюсь, присев на краешек скрипучей скамейки. Мы с Юки всегда сидели на ней, так как из окна напротив открывалась чудесная картина: когда солнце вставало в зенит, на подоконник выползал жирный, хозяйский кот, дабы погреть пузо. Сейчас из окна на меня смотрела лишь чернота. Наш городок давно впал в спячку.       — Зеро! — Юки уселась на противоположную сторону, неловко скрестив ноги. — А я тебя ищу!       — Ты все равно знала, где меня искать, правда? — мрачно улыбнулся я, потушив сигарету. — Проводить?       — А разве уже пора? Тебе нужно идти?       Промолчав, я повыше натянул воротник. Ветер пронзительно завыл, насыпав пригоршню снега за шиворот. Грязно выругавшись, я поднялся, направившись в сторону Академии. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть Юки.       Я ощущал ее запах, слышал осторожные, но торопливые шаги. Внутри отчаянно забилось сердце: «Вампир!». Держась на короткой дистанции, та не пропадала из виду, упрямо следуя за мной. Она не поднимала глаз, смотря куда-то под ноги, и обняла себя руками, будто ей было холодно. Не иначе как… Юки смущалась?       — Вот и все. Пришли. — Улыбка пугающе-быстро исчезла, уступив место тоске. Лицо напротив помрачнело, и пусть даже на ней не было траурного наряда, она скорбела.       Верно, Юки. Оплакивай себя, что не дотянула и до восемнадцати. Оплакивай себя, что была марионеткой в чужих руках. Оплакивай себя, что никогда не окончишь школы.       — Постой! — Прощание все затягивалось, но ведь я должен был что-то сказать!       Она небрежно опирается бедром о решетку, задирая вверх подбородок. Привычно. С виду щуплая и маленькая, но какая сила была скрыта в этих обманчиво тонких руках? Теперь Юки стала сильнее, гораздо сильнее, чем я. Пусть в моих жилах и течет ее кровь… кровь… и Канамэ-сама.       Воспоминания против воли возвращались. Возвращалась и боль, впившаяся когтями в виски.       Я даже не смог ее обнять.       «Жалкая тварь».       Зачем? Зачем я позволил ей жить?       «А кто ты? Такое же отродье».       — Мне пора. Правда, — сквозь зубы процедил я, отвернувшись. Клыки оцарапали губы, и я быстро утер кровь рукавом.       Только вот от нее ничто не укрылось.       — Не уходи. Только не так.       Больно… дьявол!       Боли стало слишком много.       — Это б-была ошибка, Юки. Нам не стоило видеться. Черт! — рывком вытягивают «Кровавую Розу», приставляя дуло к виску. — Почему ты не прикончила меня? Почему?!       Кровь.       Я ощущал под языком ее терпкий, металлический вкус. Податливо расступающуюся плоть. Зубы разрывают сухожилия и рот наполняется влагой.       Блаженная влага.       «Необходимая для тебя. Кровосос».       — Ты голоден, — вдруг заговорила Юки, вырывая меня из очередного припадка.       — Д-да.       Придвинувшись к ней вплотную, срываюсь, тянусь ниже, еще ниже — к шее. Она замирает, покорно оголив плечо, прикрывая глаза.       Позволяет.       Когда клыки вонзаются в горло, ее руки принимаются ласково перебирать мои волосы. Спокойна и уверена. И никакого страха. Все по-прежнему.       Они — Кураны — на вкус, наверное, почти одинаковы, проклятые чистокровки! Мысли путаются, ускользают прочь, подменяют друг друга, обманывая меня.       Канамэ-сама. Я с трудом мог вспомнить, какой именно ощущалась его кровь, но аромат был восхитителен.       Сладость с оттенком горечи.       Юки так и не оттолкнула меня, я лишь ощутил, как сильнее забилось ее сердце. Кровь стекала под рубашку, пачкая нас обоих. Она повсюду. Приносит столько чувств разом, и насыщение, и тепло, и тишину. И вдруг — щелчок! Влага больше не бьет потоком, иссушается, я пробую сжать челюсти крепче, кусаю вновь       — Хватит. — Велю самому себе, останавливая.       Она так и стоит, словно зачарованная, следы от зубов почему-то не исчезают, наливаясь багровым, белоснежная рубашка окончательно заляпана кровью. Когда Юки открывает глаза — те полыхают в ночи.       Вместе с наслаждение приходят и другие чувства: ненависть, отвращение, страх.       Знакомые.       Они никогда не оставляют меня, только не после того, как я вцепился в чью-то глотку.       — Зеро-кун, я рада нашей встречи. Ты и представить себе не можешь, как это много для меня значит. Спасибо, — подбирая слова, произнесла Юки, — что стараешься.       — Прощай, — только и выдавил я, стремясь поскорее убраться подальше от проклятого места, кишащего призраками и болезненными воспоминаниями.       Я хотел сказать что-то еще. Хотел вновь увидеть ее улыбку. Услышать звонкий смех. Хотел по-старому. А чувствовал лишь бездонную пустоту между нами.       Бреду куда-то прочь, оставляя позади мертвые руины Академии, минуя реку и мост, не слыша, что еще говорит моя Юки.       Зияющая каверна за место сердца — никуда не исчезла, но холод ненадолго отступил. Слабый огонек теплился в груди.       Когда я в следующий раз побывал в Академии — ректор Кросс (вернее сказать, бывший?) сообщил, что Юки вернулась в родовое имение.       — Куран… — с ненавистью выплюнул я, до боли стиснув кулаки. — Не собираются ли они сообщить всем радостное известие?       Молчание красноречиво свидетельствовало о том, что я оказался прав. Увидев, как губы ректора сжались в тонкую полоску, я не смог сдержать крика:       — Так скоро?! Будьте вы прокляты! Ты должен помешать им… это отвратительно! Отец?       Охотник поднял взгляд, просияв.       Черт.       Не мог же я… в самом деле, назвать его «отцом»?       — Мой милый мальчик, а что я могу поделать? Законы вампиров позволяют заключать такие браки. Более того, их судьба была решена еще до рождения, — печально протянул он, уложив тяжелую ладонь мне на плечо. — А Юки…       — Не произноси это имя! Ненавижу ее! Ненавижу…       Бессильно опустившись обратно в кресло, я принудил себя выслушать его. За окном разыгрался чудный осенний день, трудно поверить, что совсем недавно город замело снегом. Юки любила солнце. Она вечно тащила меня на улицу, непременно придумывая очередную изощрённую игру, даже когда я давал обещание прикончить ее. И говорила…       «Она все еще жива».       — … ты действительно хочешь убить Юки? — растеряв свое раздражающее очарование, Кросс ни оставил ни следа улыбки на лице.       — Разве это не мой долг, как охотника на вампиров? Я должен убить ее! Понимаешь?       — Сделаешь это — и Совет уничтожит тебя. И меньшее, чем ты ответишь за убийство чистокровной — твоя смерть. Но ты и так все это знаешь. Ты принял решение, за которое готов ответить… — едва слышно прошептал ректор, взглянув на меня.       Могу ли я…?       Учитель Тогари — что бы ты сказал мне? Следует ли мне идти за чистокровными? Найти погибель, которой я так страстно желал?       Потому я отозвался глухим шепотом:       — Не смей, слышишь? Ничего не говори.       — Не буду, мой мальчик.       Что же. Выбора не остается.       Родовое поместье семьи Куран представляло собой впечатляющее, хоть и довольно мрачное зрелище: старинная постройка из камня и дерева, возвышающаяся на фоне одинокого холма. Вокруг был разбит зеленеющий сад, отцветали поздние розовые кустарники, все еще наполняющие воздух нежным ароматом цвета. И все же территория вокруг имения казалась несколько заброшенной. Пустовал и внутренний двор.       Где они?       Оставив осторожность за проржавевшей кованной оградой, я проник внутрь. Встретившись с оглушительной тишиной двора, мне пришлось скрыться за густыми зарослями кустарников; в дальних комнатах загорелся свет. А когда тело охватила дрожь — почувствовал их присутствие. Пройдя по тропе, вымощенной сланцем, я оказался у входа, залитого бледным светом уличных фонарей. Скоро должно рассвести, а пока… задираю голову, вглядываясь в мерцающие огоньки на окнах. Вампиры. Сколько же было этих тварей, скрывающихся в глуби дома?       — Охотник.       Акацуке Каин.       Он двигался, словно тень, ничем не выдав себя.       Как давно за мной наблюдали?       — Я пришел за Юки. — Тяжесть пистолета приятно ощущалась в руке, успокаивая.       Мерзкое отродье продолжало молчать. Взгляд золотистых глаз упал на «Кровавую Розу». Правильно, вампир, бойся. По чужим пальцам полыхнуло пламя, охватывая кисть — и выше — запястья. Огонь смыкается вокруг меня полукольцом, но все еще не обжигает.       — Где она?! — жар лижет шкуру, жжет через пальто.       Я взвел курок, нервно улыбнувшись.       У меня есть предназначение.       Чем больше бессмертных сдохнет — тем лучше.       — Принцесса Юки на данный момент покинула поместье.       А вот и он. Разумеется. Сохраняющий лживое спокойствие, пока его рука удерживает Каина, не давай убить меня.       Стреляю без промедления. Ни малейшей осечки. Отдача небольшая, почти незаметная.       — О, ты попал, — бархатно заметил Канамэ, демонстрируя прореху на рукаве пиджака, где еще мгновение назад просвистела пуля. — Кирию, у тебя все еще скверные манеры.       Пламя исчезло. Акацуке стоит на прежнем месте, послушавшись своего хозяина, но не спешит убраться прочь. Я вновь бросил взгляд на поместье: где же остальные?       — Куран, — прорычал я, борясь с искушением спустить курок, — мне нужна только она!       — Убери свою «Кровавую Розу», она не сможет навредить мне. Прошу, — тихо продолжил тот, перехватывая пистолет, — Зеро-кун.       Нет! Нет, слышишь, отродье?       Сознание пронзила вспышка боли. Мир расступается, затягиваясь непрозрачным туманом. Вместе слов вырывается хриплый стон:       — В последний раз спрашиваю, где Юки?       — Ее здесь нет, — прорычал Акацуке, закрывая собою чистокровного. — А теперь уходи, пока можешь.       Куран отвечает ему мягкой улыбкой, приказав отступить. Как же я ненавидел эту извечную маску невинности и напускного томления! Чертов взгляд из-под густых ресниц и тонкого разлета бровей — и остальные начинают тлеть, безвольно пресмыкаться, очарованные и уничтоженные.       А что будет в их глазах? Робкая покорность и бесконечное обожание.       Так смотрела на него и Юки.       Ненавижу.       — Ты немного опоздал, моя супруга отбыла ночным рейсом, — он не успевает закончить, как пальцы смыкаются вокруг его глотки. За фарфоровой кожей — синеватая венозная паутина. Кровь играет ноктюрн, создает мезомерию.       В кармане пузырек от кровяных таблеток. Он бесшумно болтается взад-вперед, будто насмехаясь, утопая в полупустом кармане пальто.       Тук.       Куран тихо выдахает:       — Ты заходишь…? И запри за собой дверь.       Какое-то время я смотрю на его темный силуэт, пока он не исчезает в недрах дома.       Наконец, я переступил порог, оказавшись в пустой гостиной. Было тихо. Очень тихо для места, кишащего кровопийцами. Засучив руки в карманы, я принялся измерять гостиную шагами. Вперед-назад. Черт! Глупая привычка все еще приносила умиротворение. Не найдя себе иного занятия, я принялся слоняться по коридорам. Бессмысленная ходьба могла занять какое-то время, пока… трудно сказать, что именно должно было случиться.       Наткнувшись на бесконечные книжные ряды, я сунул руку на пыльную полку, вытащив нечто, пахнущее старостью и пылью. Видимо, вампиры не слишком жаловали здешнюю коллекцию литературы. Пролистав несколько страниц, я нашел книгу очередным бессмысленным сборником философских изречений некогда великих мыслителей.       Все так же тихо.       Где он?       Ведомый собственным чутьем, я взошел по крученной лестнице на второй этаж. Не найдя в себе желания и дальше слоняться по особняку, я остановился напротив дверей, одних из множества, с резными деревянными ручками. Как и все прочие предметы в доме, лак на ней потускнел и кое-где облупился. За внешним лоском скрывалась многовековая пыль и водянистый смрад сырости. Потянув за ручку, я обнаружил, что та легко поддается, и поспешно вошел внутрь.       Там я и отыскал Курана.       Его взгляд перехватил мой. Тот же упрямый излом бровей. Знакомый, отлично знакомый, проклятье!       «Скажи хоть что-то, выродок!».       — Надеюсь, ты не сочтешь за грубость, что я не предложил чаю? Для кого-то столько бестактного, как ты, подобный жест не требуется. — Узловатые пальцы, будто в растерянности, поглаживают острый подбородок.       — Манеры… я охочусь, а не напрашиваюсь в гости, — отозвался я, проходя вглубь комнаты, просторной и светлой, даже сейчас — в предрассветной мгле.       Ответом служило молчание, и я нетерпеливо воскликнул:       — Где остальные?       Чистокровный оторвался от разглядывания портьер, поднимаясь с софы, и будничным жестом оправляя сорочку. Должно быть, он не один час репетировал, не иначе, чтобы вот так запросто вывести меня из себя. Абсурд, и все же… лишь одна мысль о том, что кровососу и вправду пришлось повозиться ради меня — тешила.       — … глупая девочка. Она все не может понять, зачем ты возвращаешься.       Я подавил желание потянуться за «Кровавой Розой». Пустая трата патронов. Не дождавшись приглашения, опускаюсь в мягкое кресло у окна, сквозь пальцы наблюдая за Кураном.       Он решительным жестом потянулся к моему горло, играючи оцарапывая когтями шею:       — Вот поэтому. Ты кормился ею в тот раз, и хочешь еще, так ведь? Признайся самому себе, Зеро.       — Не так! — отшвырнув бледную руку, рявкнул я. — Нет! Она сама хотела!       — Теперь я понимаю, что все завязано на священной крови Куран. Ты ведь чувствуешь… это?       Порыв ветра нещадно трепал гардины, заставляя их нелепо развиваться за спиной. Потянуло по-настоящему осенним воздухом, какой бывает только лишь в преддверии холодной зимы. Но я задыхался, жадно хватая раскалённый жар; о, то оказалось вполне знакомое чувство! Трудно забыть о том, как я корчился от чудовищных спазмов в желудке, докатившись до уровня Е… зубы удлиняются, изо рта бесконтрольно сочиться слюна, перемешанная с кровью.       «Чувствую?».       Перевожу расфокусированный взгляд на чистокровного, не по своей воле застывая в кресле, неотрывно гипнотизируя точеный профиль. Странный взгляд карих глаз нашел мой.       Куран… Куран не лжет?       — Мы с Юки тоже. Пусть и не я поставил тебе проклятую метку… то, что тревожит тебя — нерушимая связь дитя и его создателя. Да, было опрометчиво думать, что связь не образуется, — озабоченно изрек вампир, принимаясь расхаживать по татам.       Пока он говорил, я все ярче чувствовал горечь, подступившую к глотке.       Жажду.       Нашлось место и смущению, злобно заскребшемуся внутри. Отбросив дурной тон, я, наконец, заметил, что вампир облачен в ночной костюм. С его обнаженных ступней, я перевел взгляд на перепачканные в грязи ботинки.       Убийца-невежда?       Юки бы улыбнулась этому прозвищу.       Отряхнувшись от неуместных мыслей, я устало произнес:       — Как жаль, что моя «Кровавя Роза» бесполезна против тебя.       — Тебе нужно отдохнуть, Зеро-кун.       Легкое прикосновение — и мир окрашивается в черное.       Первым, что я слышу, становятся чужие голоса; за окном уже светло. Не берусь сказать, как долго я пребывал в этом жутком подобии дремы. Кажется, мне даже удалось увидеть сон. Само собой, когда я поднялся, то память пошла рябью, услужливо подкидывая лишь обрывки не то грез, не то кошмаров.       Нехорошо улыбнувшись, я покрепче перехватил пистолет, проследовав в темноту поместья. Глупость, конечно, но «Кровавая Роза» прекрасно справлялась со своей задачей — если не Куран, то его прихвостни еще долго будут харкать кровью, зализывая раны.       Возвратившись в гостиную, озаренную бледным светом, льющимся из окна, я молча затаился у лестницы, прислушавшись к доносящимся оттуда голосам:       — … Канамэ? Господин?       Акацуке. Снова он.       Пресмыкается у ног Курана, как же! Сразу за двоих старается — драгоценного братца не видно. Пожалуй, я находил Каина лишь самую малость менее раздражающим, чем прочих кровососов. Но таким же чудовищем.       Подавив очередной приступ, ухожу еще глубже в тень. Расположившись на полу, ласково оглаживаю пистолет, неотрывно следя за происходящим.       — Ты остался, — холодно бросил чистокровный, подняв на него взгляд. — Боишься за меня.       — Да, так и есть, — выдавил Акацуке, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он не знал, куда себя деть, пока Куран не пригласил его сесть рядом.       — Говори.       Не помешает выждать подходящего момента, прежде чем… Терпение не входит в список моих качеств.       — Если позволите… зачем вы сохранили жизнь Кирию Зеро? До сих пор?       — Тебе известно, что на мне лежит вина за то, что произошло с его семьей… так или иначе. Пытаясь забыть об этом, я лишь сильнее уверился в том, что испытываю к нему нечто сродни жалости. Мне казалось, — Канамэ помедлил, прежде чем продолжить, — я отплатил ему, однако же недостаточно. Ничто не способно изменить того, что он связан с Юки. И я не в силах дать охотнику лекарство от нашего предательства.       Вампир поджал губы, умело скрывая эмоции:       — Право слово, ведь в произошедшем с вашей невестой, — аккуратно рассуждал Акацуке, — нет ничего столь ужасающего, как выставляет это сам охотник. Кровные узы вне понимая большинства смертных. Кирию — не жертва плана мести. Впрочем, не ты ли говорил о том, что ничего не должен их семье?       Куран кивнул, мягко улыбнувшись. Он вдруг показался каким-то беспокойным, нервным. Каин с легкостью считывает чужие чувства, об этом говорили быстрые движения его рук, словно отзеркаливая, вторя ему.       Любопытно.       — Все так. Не знаю, как я мог говорить об обратном. Глупо, если хочешь знать, — пальцы невесомо прошлись по губам, — с моей стороны.       — Я поддержу любое из твоих решений, Канамэ.       — Любое, говоришь? — забавляется тот, улыбаясь, — просто дразню.       Меня передернуло от отвращения. Сейчас он напоминал ее. И жест, и слова… не его, но ее.       — Акацуке, ты отдалился, — шепотом добавил Куран, осторожно касаясь бледной руки, — мы больше не дружны, как прежде. Тебе не нужно становиться тенью своего брата, молчаливо принимая его сторону. Если не желаешь — не нужно вынуждать себя оставаться в поместье.       — Нет, я всего лишь предпочитаю держаться на расстоянии, не мешая Ханабусе, — сдержанно отозвался вампир, прикрыв глаза, словно разговор утомил его.       — Не мешая чему? Выслужиться передо мной? — Улыбка сама собой заиграла на моем лице, и я с трудом сдержал смех, рвущийся наружу. Признаться, бессмысленные разговоры уже успели наскучить, и я в очередной раз бросил взгляд на дверь. Как же хотелось покинуть это проклятое место! Но не сейчас, слишком рано, ведь она так и не вернулась.       Каин холодно уставился в ответ, поджав губы:       — Сам сказал. А теперь… — он собирался встать, но был остановлен железной хваткой чистокровного.       — Останься со мной. Пожалуйста, Акацуке.       А отказать все равно бы не посмел. Каин молча подчинился, как и прежде.       — Мне так хорошо с тобой, спокойно, — почти шепотом произнес Куран, прижимаясь к нему спиной, фривольно развалившись на чужих коленях.       Тварь.       Ненавижу.       Она тоже позволяет ему?       Разве я сам не ощущаю этого яда внутри? Связь, о которой твердил кровосос — взаправду существовала?       — … странная откровенность, господин. Все в порядке? — уложив ладонь поверх его, ответил Акацуке.       — Все хорошо.       Невидимая нить, что соединяет чистокровного и остальных вампиров, наконец, оплетает его, и тогда он понимает — нет, чувствует, — чистокровный голоден. Я тоже чувствую, чувствую, черт подери!       — Ты разрешишь? — он позволяет голосу сохранить вопросительную интонацию.       — Но… — кадык жадно дергается, язык скользит по губам. Он подспудно ответил заветное «да», но для чего-то продолжил словесную игру. Ненужную.       — Тогда иди ко мне. Ну же! Ближе…       Секунда промедления — и тот подчиняется.       Словно поцелуй.       Словно они двое влюбленных.       Когда зубы погружаются внутрь, легкая дрожь Акацуке выдает таинство происходящего, а рука притягивает Курана за шею, мягко сжимая в ответ.       Он осторожен. Он учтив. Он нежен. Он не проронил ни капли крови.       Пожалуй, и впрямь все затянулось. Чего все это время я ждал?       — Может, хватить скрываться, охотник? Ты наш гость… все-таки.       О, ненавистное отродье!       Выбираюсь из укрытия, рванув вниз:       — Можешь прятать ее, сколько хочешь, только вот… она сама вернется ко мне. Она сказала, что будет ждать. Ждать смерти от моей собственной руки. Это ты тоже учел?       — Когда придет время — твоя рука дрогнет, — нечто нечитаемое скользнуло по его лицу, всего на мгновение. — Вновь. Как в тот раз.       Я улыбаюсь. И я не знаю, чему именно: своей ли маленькой победе или его проигрышу?       Морда другого кровососа представляет собой смесь из отвращения и злобы. Откровенно потешаясь, я видел его потревоженным любовником, готовым вскрыть мне глотку за нарушенное уединение с господином. Их господином.       — Нет. Разве ты не почувствовал, — передразнил я, делая акцент на словах, — что я стал сильнее? Вера окончательно укоренилась во мне. Сущность, поглотившая меня, та тварь, делает меня лучшим охотником. Кажется, убийство Юки — настоящее милосердие, так что, ты продолжишь влачить бессмертную жизнь, Куран!       Моя рука лишь крепче сжала рукоять пистолета, когда Каин в один рывок оказался подле, обнажив когти. Невидимые когти сжались вокруг сердца, полыхнув пламенем. Боль… боль! Верная подруга! Она отрезвила, выводя из того жуткого морока, что наслал на меня чистокровный.       К несчастью, все оборвалось так же внезапно, как и началось.       — Оставь его, Акацуке. Это приказ. Быть может, ты составишь компанию Луке? Она начинает всерьез беспокоиться… Заверь ее и остальных, что все в абсолютном порядке.       — Ты уверен?       Бледная рука осторожно прошлась по острому плечу.       — Зеро Кирию — наш гость, пусть и несколько нежданный. Он останется в поместье.       Я расхохотался: «В своем ли уме кровосос?       — Мне нужна только твоя дражайшая сестра, Куран. Неужели ты веришь, что я стану находиться тут против своей воли?       — О, Кирию-кун, разве это вежливо? — улыбнулся Канамэ, грубо ухватив меня за лацканы пальто. — Ты ведь собирался ее дождаться.       Он с напускной приветливостью обвел комнату широким жестом, предлагая тем самым то, что в простонародье называется: «Располагайтесь поудобнее».       Каин все еще околачивался неподалёку, бросая на меня взгляды исподлобья, словно мы все еще учились в Академии. Словно Дневной и Ночной класс действительно разделяла тайна. А сейчас, похоже, между нами осталась лишь ребяческая ненависть.       — Выродок. — На том беседа была закончена.       Благодарностью за гостеприимство стало убранное оружие.       — Чаю? — он позволил зазвучать своему голосу с толикой сарказма, улыбнувшись мне. — Значит, чай.       А затем я учуял других. Я потянулся к балюстраде, откуда открывался вид на внутренний двор: внизу замаячила высокая фигура, затянутая в длинную шубу, слишком роскошную, чтобы по-настоящему согревать. Со стороны имения, ей навстречу вышел еще кто-то; с такого ракурса я не мог разглядеть незнакомца, но он непременно являлся вампиром. Молчаливый спутник не спешил нарушить тишину.       — Пойдем внутрь, Лука, — подав руку в перчатке, незнакомка вышла из тени.       — Не желаю, чтобы меня прикончили в собственной постели, — небрежно бросила та, скользнув в объятия Акацуке. — Он выждет, пока кто-то из нас заснет и пустит пулю в лоб. О чем Канамэ думает? Проклятие, а наше слово имеет значение?       — Пока господин с Кирию, тот не представляет опасности.       — Охотник ведомый лишь одним желанием — уничтожать вампиров. И этого не изменит даже наш господин, — бледно прошептала Лука, входя в поместье. — Не давай ему одурачить себя.       Когда стих шелест многочисленных оборок на ее наряде, я по привычке потянулся за сигаретой. Как самонадеянно. Ведь там была только пустая пачка. Дурацкая затея, если честно, но как давно я не курил? Сколько ночей не спал, потеряв всякий покой? Забавной иронией стало то, что именно сейчас появилось это спонтанное, трудно объяснимое желание вдохнуть горький аромат табака. Если подумать, то судьба — шут-неумеха, уж очень любящий иронию, а я совсем не привык смеяться. Юки бы поняла. Она многое понимала, куда больше, чем я, потому и была мне наставником, которого не заслуживал, да и никогда не желал.       Кругом одни учителя и мудрецы.       А я был нерадивым глупцом.       «Сколь многое изменилось с тех пор?».       — Садись. Не знаю, как ты предпочитаешь, потому оставил на твой вкус, — пригласил за стол Канамэ, обрывая бессмысленные размышление ни о чем, к моему собственному удовольствию.       Просто кивнув, я поднес к губам небольшую посудину из порцелана. Надо же, сервиз тоже представлял собой вопиюще дорогое произведение искусства. Удивительно! Я ощутил прилив наслаждения, представив, как он с треском свалиться на пол. Но, должно быть, я не такой невежа… либо фарфор облагался особым видом чар. В любом случае, кровь Курана отлично дополнит убранство стола.       — Давай опустим любезности, — резко выдохнул я, устав от притворства. — Не хочу повторять вновь, но я четко обозначил свою цель, Куран.       — Так, я хорошо расслышал и в первый раз. Почему бы нам не допить чай? Не трудно, правда?       — Что ж…       В несколько глотков я опустошил кружку, вызывающе взглянув на чистокровного — лениво разглядывающего чаинки, осевшие на дне чайника.       — Я начну, Зеро, — повелительно начал Канамэ, встав из-за стола, — ты можешь оставить охоту. Насовсем. Живи тут, с моей семьей. Как равный. Как вампир.       Пользуясь тем, что я не смог ничего выдавить в ответ, тот продолжал, мягко приказывая подчиниться его желанию. Он действительно говорил что-то еще, но я лишь облизнул губы, шумно втянув потяжелевший воздух. Больше розами не пахло. Стоял терпкий аромат зеленого чая.       — … трудно принять волю моей супруги. И все же, я готов принять тебя, Зеро. Со временем другие тоже свыкнуться, нет никаких сомнений. Они не только преданы мне, но и вполне разумны. Я им доверяю. Говори же!       — Юки действительно, она действительно, — бормочу я, торопливо добавив, — просила тебя о таком?       — Она делится со мной всеми вещами. В особенности тем, что связано с тобой, Зеро-кун, ведь Юки не умеет лгать. А если пытается, то все становится совсем уж прозрачным, — склонив голову на бок, говорил Куран, без улыбки на лице.       — И теперь ты готов разорвать меня, вопреки ее желанию? — со смешком отозвался я. — Презирая, приглашаешь войти в свой клан?       — Отчего же… ненависти давно нет. Презрение? Нет, я никогда не презирал тебя.       — О, как глупо! — рывком вскочив на ноги, я настиг чистокровного, схватив его за грудки. — За кого ты меня принимаешь? За сумасшедшего? Имей мужество признать, что был готов избавиться от меня! Уничтожить! Чтобы я никогда не вставал между тобой и Юки!       Брезгливо отмахнувшись от меня, Куран вдруг разгневался. Шоколадные глаза загорелись багровым:       — Ведь я не утверждаю обратного? Но ненависти никогда не было, веришь или нет. Ненавидеть очень просто, взращивая в себе это чувство… но куда сложнее принять собственный эгоизм. Я позволил себе думать, что, завладев жизнью Юки, защищу её от опасности. Да, жестоко. Несправедливо по отношению к ней. И к тебе, Зеро-кун.       Вернувшись за стол, я уцепился за краешек кружевной салфетки, нервно теребя ее меж пальцев.       — Прекрати называть меня так!       — Как же следует называть тебя, охотник? — он говорит все так же твердо, но уже куда тише, спокойнее, учтиво заглядывая мне в глаза.       Должно быть, именно этот взгляд заставлял учеников в Дневном Классе терять сознание.       — Согласись, ты тоже не слишком-то вежлив по отношению ко мне. Груб, вернее.       — Так и есть, — процедил я сквозь зубы, оставив порядком изорванную салфетку в покое. — И ты… спрашиваешь меня? Или принять сказанное, как угрозу?       — Как пожелаешь.       — Значит, — осклабившись, ответил я, — можно послать тебя в пекло, Куран?       Он казался так вежлив и осторожен, что меня начинало выворачивать. Но за хорошим тоном скрывалась обычная усталость. Время затянулось. Совсем рассвело. Кровопийцы тоже нуждались во сне.       — Все верно, ты можешь. Но не обманывайся моим видом, тебе не одолеть чистокровного в открытом бою. Юки не хотела бы, чтобы я принудил тебя остаться… я мог бы, разумеется.       — Что я говорил о ненависти? Взгляни на себя, найдись подходящий момент, то ты оставишь вместо меня лишь пыль, как и от любого другого отродья уровня Е!       — Ты не уровень Е, и никогда не станешь одним из них, — уверено отозвался Канамэ, подойдя ко мне. Но за стол садиться не спешил, его пальцы скользнули вдоль кромки проклятой салфетки, поддев ее. И тут же отбросили в сторону, прижавшись к моей ладони, деликатно, почти невесомо проходясь по запястью.       — Что же я тогда? Твоя кровь, ее… что она сделала со мной?       — Лучше… сильнее… — рассеяно шепчет Куран, — можешь называть, как угодно.       — Сильнее, говоришь? Но я все еще жажду крови! Я ненавижу себя! Эта часть… она уничтожает саму суть охотника… моего предназначения!       Взгляд карих глаз остановился на мне. Чуть печальный, сочувствующий. И по-прежнему усталый. Канамэ легко потянул меня за руку, уводя за собой. Я медленно переставляю ноги, взбираясь вверх по лестнице, ловлю свое отражение у зеркала в столовой — изможденное и мрачное — и насилу улыбаюсь, только чтобы еще больше исказить его.       — Ты больше не человек, Зеро, да, признай. Остаётся лишь принять эту природу, свыкнуться, в конце концов, сосуществовать с ней.       Вхожу за ним в комнату, приворожившись обыкновенным осенним днем, оказавшись в ореоле утреннего солнца цвета янтаря. Чудесная игра лучей на стенах и полу, разноцветные слепящие блики на громоздкой хрустальной люстре и почти черный силуэт Канамэ, что стоит против света, закрывая вид на двор.       — Я не хотел, слышишь? Никто не спрашивал меня… на спрашивал! Моя судьба — умереть в руках чистокровной! Или вовсе не появляться на свет… но только не жить так… Урод. Чудовище. Проклятый близнец. И, наконец, охотник, что и сам стал кровопийцей!       — Знаю. Так не должно было быть…       Вампир опустился на тяжелые, набитые пером, подушки, и натянул вымученную улыбку, подзывая меня к себе.       И я отчего-то бреду к его постели, садясь у подножия. Когда чужие руки принимаются поглаживать по голове, мысли приходят лишь… лишь о ее пальцах, так же неспешно, с мягким нажимом, перебирающих мои волосы. Да, углубляясь в воспоминания, я отыскал совсем ранние, почти исчезнувшие, о том, к примеру, что Юки часто принимала со мной ванну, никогда не смущаясь, до тех самых пор, пока мы оба не начали испытывать стыд, повзрослев. Она была совсем ребенком, когда названный отец привел в дома незнакомца, велев принимать его, как «брата». Ее руки, пусть движения их и казались нескладными, нервными, тогда смывали кровь с моего тела… Слишком понимающая, слишком разумная… А я все тот же эгоист, взращенный сразу двумя охотниками на вампиров — Кросс Кайэном и Ягари Тога.       — Пей.       На этот раз я не чувствую омерзительных спазмов в желудке, кусая чистокровного. Голод пришел позднее, едва я сделал первый глоток.       Восхитительная.       Добровольно отданная.       Охваченный эйфорией, вгрызаюсь в розовеющую отметину, заставляя поток крови усилиться. Кровь заливает рот, жадно глотаю, давлюсь, поднимаю глаза, услышав глухой хрип: Куран смотрит на меня, не скрывая брезгливого высокомерия, скользнувшего во властном взгляде.       Много.       Я взял очень много.       — Грязно. Ты небрежен, — его голос полузадушенный, глухой, но все такой же повелительный. — Хватит.       Закрывает ладонью горло, обмякнув подо мной, и его неожиданный жест застает меня врасплох — накрываю его тело собой, вжав в матрац. Он негромко хохочет, видя, что я скалю окровавленные зубы, но не позволяет отстраниться, больно удерживая за плечи одной рукой.       Чистокровный сует под нос влажно поблескивающие пальцы:       — Слижи.       Я не хочу подчиняться, но язык сам тянется к бледной кисти, обводя выступающие жилы и тонкую сетку вен. Кровь почти остыла, покрывая кожу липкой корочкой… но и ее остатки пахнут одуряюще.       Голод утихает, сыто свернувшись калачиком во внутренностях, ненадолго, но даруя приятную усталость в мышцах и изумительную пустоту в сознании. Замечаю, что все еще удерживаю руку чистокровного, и все же не отпускаю, лишь придвинув к груди.       — Куран, я…       — Видишь? Мы можем быть семьей, — он смыкает руки за спиной, заключая меня в объятия, — чувствуешь это тепло внутри? Так может быть всегда, Зеро.       — Чувствую, — киваю я, свободно прильнув к нему, и поморщившись от влаги, липнувшей к коже, тяну чужую сорочку прочь. Тот бесстыдно выгибается, избавляясь от испачканного костюма. Блеснули алые всполохи в глазах.       Ненависть упрямо бьется, горчит на языке, ее абсолютно поглощает другое чувство, создавая контрастный коктейль из слепой привязанности и чистой агонии. Обескровленные губы ищут мои.       Брат.       Отец.       Противник.       Враг.       Возлюбленный.       Тошнота подступает к горлу, но я сдерживаюсь, еще крепче обнимая тонкий стан вампира.       Когда клыки вонзаются в плечо — проваливаюсь в беспросветную темноту. Тьма бархатно урчит, согревая меня, толкает в зияющую пропасть, все глубже и глубже. Падать не страшно. Оглушающая тишина и резиновое время, застывшее на одной единственной отметке.       Это сон?       Сердце пропускает удар. А затем еще один. В животе сладко сжимается. Разливается знакомый аромат. Аромат дома. Что-то или кто-то? Бездумно внемлю чутью, потянувшись следом, открывая глаза:       — Зеро-кун? — она знакомым жестом треплет меня по голове, приветствуя. От ее пальто пахнет дорогой и леденящей свежестью первого мороза. Длинные волосы щекочут шею.       Куран обнимает нас троих, скользнув губами по свежей ране.