Вне времени и пространства

Из-за закрытой двери кабинета владельца звукозаписывающей компании разливается тягучая музыка. Хенджин вздыхает, пытаясь унять дрожащие руки. Ни в какой другой день он бы не посмел пойти на нечто подобное. Только не сегодня — потерпеть хотя бы до вечера кажется пыткой куда большей, чем он может получить за сорванный рабочий день. Ему нужно. Срочно. До напряженных икр, что вот-вот сведет судорога. До потеющей под отросшими волосами шеи. До горящих ушей, не спасаемых никакими серьгами из благородных металлов. До готовности кинуться на колени и заскулить, лишь бы получить свое. До иссохшего горла и отсутствующей слюны. Руки мелко трясутся — Хенджин ждет пару секунд, глубоко выдыхая, прежде чем все же ухватиться за холодную ручку. Надавить. Потянуть. Опустить голову, делая маленький шаг внутрь. Со Чанбин разворачивается сразу же в своем массивном офисном кресле, обтянутом черной кожей. Любой на его месте, наверное, не ставил бы стол с несколькими экранами таким образом, чтобы сидеть спиной к двери. Любой — только не Чанбин. — Ты вконец ебанулся, Хван? — практически рычит Со, и во взгляде его ничего от дружеской поддержки. Все вокруг знали, что кабинет директора — святая святых. Место, в которое ты не имеешь право просто так взять и прийти, даже руку заносить над массивной дверью и стучаться. Уединение, требующее уважения и признания, с которым считались не только сотрудники его кампании, но и приглашенные бизнес-партнеры. Только по личному приглашению, если Чанбин будет расположен. Только после него, подрагивая от оказанной чести. Хенджин нарушил правило, о котором прекрасно знал. Принцип, что важнее сложившейся дружбы и рабочих отношений. — Мне нужно. Сегодня. Сейчас, — в подтверждение, изворачиваясь, Хенджин закрывает за спиной дверь, запирая на замок. Поправляет на плече тяжелую спортивную сумку и, против всего существа, поднимает голову выше, встречаясь с черной пропастью в глазах напротив. Чанбин злится. Конечно же, злится. За это придется расплатиться сполна — волна мурашек медленно простреливает позвоночник, все же вынуждая прервать зрительный контакт первым. Знали бы СМИ, вовек не отмылся бы. Хван Хенджин — звезда среди танцоров, основатель самой популярной студии, что не только проводила уроки для начинающих, но и сотрудничала с крупнейшими исполнителями, предоставляя танцоров. Идеальных, отобранных лично им, готовых выкладываться не на проценты — на собственную жизнь. Как он сам на редких сольных выступлениях, что обходились заказчикам слишком дорого. Хенджин не был звездой — он был недосягаемым идеалом, на которого молились в тесных квартирках, просматривая записи. Чьи слова проглатывали и просили еще, приоткрывая рты на интервью. Журналы с его фотосессиями пускались в дополнительный тираж и украшали стенки спален вырванными страницами. Миллионы запросов на присоединение к команде и готовность стоять на коленях, лишь бы Хван дал один шанс. Вторых он никогда не давал — лишь самому себе. Пресса называла его принцем контроля. Над телом. Над основанным бизнесом. Над всей сферой развлечения. Хенджин им действительно являлся. Вот только когда все находятся под тобой, рано или поздно ты начинаешь искать то, под чем окажешься сам. — Рехнулся? — шипит Чанбин, не вставая со своего кресла. Хван понимает больше, чем полностью. Рабочий день, запрещенный к допуску без приглашения кабинет, совершенно не предназначенный для того, о чем он так горячо просит. В чем отчаянно нуждается. Но он посмел рискнуть, и отступать теперь уж точно не намерен. Попытаться стоит, даже если ценой станет абсолютная потеря, уничтожающая их маленький секрет. — Я подготовился, Со. Даже обед специально пропустил. Чанбин смотрит внимательно. Откидывает голову на подголовник кресла, складывая руки на груди. Едва заметно наклоняет голову, прищуриваясь. Хенджину это слишком знакомо, чтобы не анализировать на ходу. Не принимать сигналы чужого тела, запечатленные глубоко на подкорке. Не отвечать ссутуленными плечами, нервно пробегаясь языком по нижней губе. Не скрывая сбившегося дыхания. Чанбин думает вместо того, чтобы выгнать за дверь. Они все еще друзья с тесно завязанными друг на друге кампаниями. Они все еще хранят общий секрет. — Здесь ничего нет, — медленно цедит Со, и у Хенджина хватает смелости опустить тяжелую сумку на пол кабинета. — Я все принес, — отвечает он не с вызовом — с предложением. Просьбой. Мольбой. Никто другой не смог бы подарить ему освобождение. Всегда Чанбин — только Чанбин. Тот, что поднимается с кресла без лишней грации, одной лишь жирной линией приземистого силуэта. Звук расстегиваемой молнии Хенджин слышит ярче, чем все еще играющую музыку. Напрягает бедра, ожидая реакции. Он положил в сумку все, что только сумел отыскать у себя дома. Далекое от арсенала самого Со, но все же. Он действительно постарался, насколько только смог. Чанбин должен быть доволен достаточно, чтобы смилостивиться и простить наглость отчаянной встречи. Снизойти до него и помочь так, как мог только он. — Раздевайся, — коротко бросает Чанбин. Хенджин лишь мельком успевает увидеть то, как он закатывает рукава облегающей рубашки, натягивающейся на массивных бицепсах. Торопится, путаясь в узких брюках, едва не падая от чрезмерного рвения. Без штанов в кабинете оказывается достаточно прохладно — Хенджин снимает лонгслив стремительно, кидая его в кучку сброшенной одежды. Пол под босыми ногами кусает ледяными челюстями, не вставший член сжимается еще больше. Темные подстриженные паховые волосы и вовсе навевают какой-то похоронный мотив. Музыка — вторит, переходя на нечто томительно-лирическое. Хенджин не имеет права сделать и шага. Они были друзьями. Чанбин был его Господином, когда того требовалось Хвану. Он с трудом бы мог вспомнить, когда именно это началось. Кажется, после громогласной премьеры или награждения, когда Хенджина вместо дома поехал на студию. Вымаливал встречу и разговор за бокалом вина — вместо этого узнал о том, что такое настоящая свобода. Нырнул с головой в пленительно-прохладную воду, снимая с опущенных плечей ответственность и контроль. Это было похоже на новый глоток, новую жизнь. Второе дыхание, в котором Хван отчаянно нуждался. От которого не смог отказаться, сделав сессии регулярными. У Чанбина не было стоп-слова. Лишь абсолютное беспрекословное подчинение всему, что взбредет ему в голову. И от этого Хенджина вело сильнее всего. — На диван, — он подчиняется сразу. Не обращает внимания на собственную одежду, валяющуюся на полу. На наготу и холод. Занимает место на кожаном хрустящем диване, до того отполированном, что задница съезжает сразу же, стоит лишь присесть. Хенджин старается ерзать как можно тише, внимательно наблюдая, вопреки правилам. В конце концов, сегодня он нарушил минимум одно — от второго хуже уж точно не будет. Да и как не смотреть, когда Чанбин с закатанными рукавами вытаскивает из сумки тканевую косметичку. Открывает, едва заметно дергает бровью и смотрит прямо в глаза, приподнимая подбородок. Господин удивлен и доволен — Хенджин чувствует приливающую к паху кровь, согревающую вопреки работающему кондиционеру. Удерживается от скулежа и прикусывания губ, когда Чанбин подходит ближе. Разводит ноги от одного взгляда, откидываясь на покатую мягкую спинку. У Со Чанбина были свои фетиши, и о них Хван прекрасно знал. Пена для бритья шипит домашним котом, когда Чанбин нажимает на рычаг. Собирается белыми облаками на мозолистых ладонях. Практически не холодит на лобке, когда уверенные пальцы размазывают. Приподнимая волоски, втирая в кожу. Идеально выложенным треугольником, не задевая все еще мягкий член. Уходящим ниже, захватывая переднюю поверхность мошонки. Хенджин задерживает дыхание и лишь смотрит, не рискуя открыть рот. Опасная острая бритва раскрывается в знакомых руках со знакомым щелчком. — Не дергайся, если не хочешь остаться без члена, — коротко советует Со. Каждый раз. Каждую сессию. Воспоминания обо всем будоражат сознания, сворачиваясь тяжестью внизу живота. Чанбин действительно любил его брить, и Хенджин терял от этого голову с каждым разом все больше. Опасное наточенное лезвие в чужих руках, срезающее волоски под пеной под идеальным углом. Шуршащий звук. Сосредоточенность на лице. Идеально выстроенные линии и направления. Хван никогда не заморачивался доведением себя до идеальной гладкости — ему вполне хватало триммера, чтобы держать себя в чистоте. Вот только Чанбину этого не было достаточно. И доверять подобное Хенджину он так и не смог, начиная каждую их особенную встречу с ритуала. Опасной бритвы возле самого сокровенного. Методичного бритья, неисправимо заканчивающегося идеальной гладкостью. Когда бритва проходится совсем рядом с членом, ощутимо надавливая плашмя, Хенджин все же закусывает губу. Возбуждение накатывает стремительно и позорно. От одной лишь опасности, разгоняющей адреналин по кровеносной системе. Неспособности что-либо контролировать. Внимательности Чанбина, берущегося за дело с особой сосредоточенностью. Аккуратно, выверено, деликатно и полностью сосредотачивая внимание. Ведущего лезвием по коже столь искусно, словно перед ним симфонический оркестр, а он сам — дирижер. Он всегда оставляет дорожку от пупка, вырезая треугольник идеальной гладкости. Хенджин никогда не спрашивает зачем. Металл не холодит, кожа не раздражается. Член привстает с каждым новым движением, облегчая работу. Чанбин медленно водит рукой, смазывая пену вместе с волосками. — Перевернись. Хенджин слушается сразу же, не подбирая ноги. Упирается животом в согретую кожу дивана, шире расставляя ноги и прогибаясь в пояснице. Шипение. Холод. Горячие пальцы, размазывающие пену для бритья между ягодиц. Шорох сбриваемых волосков. Потяжелевшее дыхание Чанбина. Мягкое прикосновение, стирающее липкость. Хенджин не оборачивается и не дергается, сосредотачиваясь на мажущих движениях. В обычной ситуации Со использовал бы теплое влажное полотенце, чтобы убрать смесь пены и сбритых волос. В этот раз ткань не кажется пушистой, сухая и прохладная, как комната вокруг. — Сядь, Хенджин, — требует Чанбин, и Хван подчиняется. Опускается на колени возле дивана, сжимая меж бедер привставший член. Смотрит на собственную кофту, ставшую салфеткой в сильных руках, и вовсе не думает о том, как именно доберется домой. Чанбин отходит, убирая бритву — возвращается с размашистой пощечиной, от которой звенит в голове. — Ты нарушил правило. — Да, Господин, — тихо отвечает Хенджин, не думая сопротивляться. Опускает голову, разглядывая начищенные ботинки, не отвлекаясь на жжение на щеке. Он заслужил. Вместо боли — лишь расслабление, отпущение всех грехов и надежда выйти к свободе. Это было сложно, если смотреть с позиции привычных интервью. Спроси кто из журналистов, почему, как и зачем — Хенджин бы не смог ответить. Лишь внутри самого себя и рядом с Чанбином, понимающем без слов. Не притрагивающимся, но возбуждающим своими развернутыми плечами. Рубашкой с закатанными рукавами. Тесными брюками. Взглядом, который Хенджин ловит, все же осмеливаясь посмотреть. Кивком в сторону дивана. — На спину. Голову на подлокотник, — очередные команды, которым Хван не собирается сопротивляться. Охладевшая кожа вновь разносит порцию мурашек, вынуждая поджимать пальцы на ногах. Хенджин ерзает, задевая собственные волосы — у корней в одном месте неприятно тянет, но о подпорченной прическе он не собирается думать даже после. Уж точно не когда Чанбин подходит ближе, опуская руку ему на шею. Прямо под нижней челюстью, властно обхватывая и подтягивая настолько, что голова свешивается. Позвоночник изгибается. В висках планомерно начинает пульсировать. Перевернутая реальность выглядит нависающим и строгим Со Чанбином, расстегивающим собственные брюки. Маячит полувставшим членом и пахнет знакомым мужчиной. Хенджину не нужны лишние приказы — рот он открывает покорно, едва скашивая глаза, до того, как будет озвучен очередной приказ. Сосредотачивается на материи чужой рубашки, рассматривает темные подстриженные паховые волосы, и послушно ждет, когда ему позволят. Когда допустят. Когда разрешат. Чанбин подходит ближе, шире расставляя ноги. Его рост и высота подлокотника — идеальнейшее совпадение из всех возможных. Словно только для этого он и выбирал мебель в свой кабинет, в деталях представляя, как однажды удобно будет кого-нибудь разложить поверх черной отполированной кожи. — Шире, — командует Чанбин, и Хенджин повинуется моментально. Распахивает челюсти до нытья возле ушей, тщательно прижимая язык плашмя, упираясь кончиком в нижние зубы. Дышит носом как можно тише и ждет-ждет-ждет. Сухость в горле уступает место копящейся слюне, стекающей из уголков губ по щекам, грозя попасть в глаза и добавить слез. Минута. Вторая. Третья. Со лишь смотрит, и член его все так же остается больше в покое. Хенджин сводит глаза к носу, рассматривая темную кожу крайней плоти и мошонки, моргает часто от желания закрыть рот или дернуться навстречу. Держится до звона в ушах. — Несравненный гений Хван Хенджин, — с насмешкой произносит Чанбин, собирая указательным пальцем слюну с щеки, чтобы протолкнуть обратно в рот. Добавляет средний и давит сразу двумя на небо. Хмыкает, выскальзывая наружу — забирается тремя до самого корня языка, от чего Хенджину приходится сдерживать рвотные позывы и мелко смаргивать выступившие слезы. Во рту становится действительно влажно, когда Со продолжает. — Знали бы они, что ты на самом деле лишь жалкая маленькая шлюшка. Отчаянно хочется провести языком по пальцам или насадиться на них, умолять о большем и беспомощно скулить. Хенджин держится изо всех сил, едва цапая кожаную обивку. Игнорирует пульсацию в члене и наливающуюся тяжесть в яйцах. Терпит, как послушный мальчик, который так нравится Чанбину. — Оставить бы тебя вот так за твою выходку, — практически ласково говорит Со, и Хенджин не сдерживает всхлипа, вызывающего лишь смешок. — Думаю, на этом и закончим. Хван приподнимается в мольбе инстинктивно, не успевая даже подумать. Крепкая рука тут же перехватывает его за горло, помогая протолкнуть привставший член как можно глубже. Нос утыкается прямиком в мошонку. В уголках глаз собираются хлынувшие от облегчения и благодарности слезы, а звон в ушах усиливается стократно. Хенджин не двигается, старательно протягивая язык вдоль твердеющей плоти, даже не прикрывая глаза. Мир вокруг стремительно сужается, унося периферическое зрение в мутный белый туман. Остаются лишь ощущения. Твердеющий во рту член, с каждым движением мешающий дышать все больше. Ударяющиеся по носу тяжелеющие яйца. Крепкая рука, поддерживающая горло. Ощущение давления с двух сторон от гортани, вызывающее желание утробно зарокотать. Влага на лице, щиплющая глаза. Хлюпающие звуки. Тяжелое чужое дыхание. Чувства. Каждый новый толчок глубоко в его горло заставляет Хенджина чувствовать себя свободным. Лишенным необходимости вершить чужие судьбы. Отдавшего себя во власть кого-то другого. Того, ради наслаждения которого сейчас он готов сделать что угодно. Только бы слышать больше тихих хриплых стонов, чувствовать сжимающиеся на шее пальцы. Его Господину хорошо — от мысли об этом все вокруг исчезает и превращается в бесконечность. Ничего не имеет значения и даже время перестает существовать. Лишь где-то на границе сознания Хенджин тихо скулит, когда рот оказывается вдруг пустым. Пытается сфокусироваться и не успевает — на язык опускается мошонка, и тот сам собой заходится в привычных ласках. Лижет, вбирает губами под одобрительные выдохи, втягивает и мелко щекочет кончиком языка. Выпускает с мягким влажным звуком, чтобы приняться снова. Пальцы в волосах обнаруживаются внезапно — меняющие мягкие поглаживания на крепкую хватку, заставляющую судорожно втянуть носом воздух и проморгаться, пытаясь сосредоточиться. — Живот на подлокотник, ноги на пол, — коротко командует Чанбин, и Хван затуманенно цепляется за изменение тембра его голоса. Подняться оказывается сложнее, чем должно было казаться. Горло саднит, в носу застряла влага от слез и слюны — Хенджин не в состоянии сосредоточиться на этом. Лишь обойти диван, занимая место, где до этого стоял Со. Опуститься животом на влажную от его же слюней кожу. Член ощутимо дергается от подобной стимуляции, когда Хван устраивается поудобнее. — Вытяни руки, — запястья практически любовно оборачивают канатной веревкой. Вяжут идеальные узлы, которые Хенджин видит словно сквозь толщу воды. Ему до одури, до опьянения, до забвения спокойно и свободно. Одна лишь бесконечная благодарность и желание угодить еще больше. Дать Господину все, чего он только потребует, чтобы вознестись в бесконечность. Локти выпрямляются, когда веревка разделяется на две — Хван прогибается в пояснице, укладывая голову набок. Видит где-то впереди, как уверенно и сосредоточенно Со завязывает один из концов вокруг ножки дивана. Натянутые веревки удерживают крепко, и за это Хенджин благодарен втройне. Дыхание медленное, глубокое, кружащее голову на далекой перине небесных облаков. — Действительно подготовился, — раздается одобрение позади, когда горячие ладони разводят его ягодицы в сторону. Холод льющейся прямо на приоткрытое отверстие смазки лишь на мгновение пытается вернуть Хенджина куда-то в реальность. Он лишь прикрывает глаза и расслабляется полностью, чувствуя нечто совсем незначительное, проталкиваемое вовнутрь. — Ты ведь давно мечтал о тайских бусах, не так ли? Хван пытается зацепиться за вопрос, но ни черта не получается, когда к бесхитростной игрушке добавляются сразу два пальца. Ощущение растяжения почти острое, на грани. Мелкие шарики мягко прокатываются по внутренним стенкам — настолько чувствительно, что Хенджин не жалеет ни секунды о том, что рискнул закинуть их в сумку. Даже если не рассчитывал на подобную милость. Чанбин растягивает его медленно. Мягко, растирая, разглаживая. Выходя, обводя по кругу. Согревая. Усиливая приток крови. Со всегда любил подготовку, томить и расплавлять до состояния абсолютной потери реальности. Хенджин плавает в тягучих волнах, не чувствуя затекающих рук. Не двигаясь, отдавая себя целиком и полностью в чужие руки. И голова от этого затуманивалась в разы сильнее, чем от любого классического секса. От самых красивых партнеров, готовых ради него на что угодно. От пьянящей голову власти в реальности. Обжигающий шлепок по ягодице заставляет коротко застонать и вернуться обратно. Под щекой влажно от натекшей со рта слюны, запястья чешутся от веревки, а в заднице отвратительное чувство пустоты. Хенджин инстинктивно сжимает мышцы, чувствуя лишь нанизанные линией мелкие шарики, которых катастрофически недостаточно. Он коротко хнычет, подаваясь бедрами назад — и получает за это второй удар ладонью. — Посмотри-ка на себя. Успел улететь, а теперь вместо благодарности обвиняешь Господина в том, что он недостаточно постарался? — шипит Чанбин на ухо, дергая за волосы. Вынуждая упираться пальцами в пол, вытягивать шею и проверять на прочность веревки. Хенджин шустро качает головой, всхлипывая в протесте. Он бы никогда, никогда, никогда. — Маленькая ненасытная дрянь. Чужие пальцы отпускают голову слишком резко — Хван падает лбом на диван промеж собственных рук и гортанно стонет следом. Чанбин входит в него одним плавным движением, не вытаскивая игрушку. Ощущения до того яркие в разработанном, доведенном до предела тела — милость Господина оборачивается внезапным расслаблением и шумом в ушах. — Кончил только от этого? — цокает Со, набирая уверенный твердый темп. Хенджин даже не всхлипывает — плачет молча, запрокидывая голову и приоткрывая рот. Освобождение пахнет потом, отдает на вкус солью и сворачивается внизу живота практически болезненной сверхстимуляцией. Слишком чувствительный член продолжает тереться об испачканную кожаную обивку. Ритмичные толчки проезжаются по шарикам, надавливая четко на простату. Остро. Запредельно. Невыносимо. Идеально. Море вокруг него вновь раскидывает свои безмятежные волны — Хенджин перестает видеть чужой кабинет, полностью погруженный в ощущения, граничащие с болезненными. Натягивает веревки до предела, подаваясь навстречу. Теряет время и реальность, оставаясь в пустоте, заполненной чужим дыханием и влажными шлепками о кожу. Сосредотачивается на деталях — руке на ягодицах, сминающей плоть уверенно и сильно. Ударах чужих яиц о собственные. Упавшей на спину капельке пота. Внезапного распирающего чувства между ягодиц, когда Чанбин тянет за игрушку, вытаскивая первый шарик. Хриплый вскрик вырывается моментально, сменяясь высоким дребезжащим стоном. Он не видит — слышит довольную усмешку. Чанбин наращивает темп, безжалостно втрахивая его в подлокотник. Тянет за бусы, вырывая звуки, которых Хенджин никогда от себя не слышал. Туман перед глазами темнеет резко, наливается алыми вспышками. Затапливает все внутри, стирая собой накопленные проблемы. Дарующий освобождение, за которым он пришел. О котором рискнул попросить посреди рабочего дня. В котором нуждался. С последним шариком Хенджин кончает повторно — слишком сильно и ярко, срываясь на очищающие рыдания и теряя контроль над собой. Ноги мелко дрожат, бедра вскидываются сами собой, изо рта позорно капает слюна, и все тело разливается невыносимой тяжестью. Реальности больше не существует. Даже звуков и запахов не осталось. В себя он приходит на том же диване, только горячих объятиях Чанбина, завернутый в мягкий плед. Никаких веревок, никаких игрушек — лишь приятное расслабление в голове и теле. Заботливые поглаживания по голове и мягкие поцелуи в висок. Щеку. Уголок губ. Кончик носа. Хенджин жмется ближе потерянным зверьком. Вслушивается в добрый смешок. Тычется в пряно пахнущую мужскую шею. Жмурится от мягкого поглаживания по спине. Чувствует себя дома. — Расскажешь, что случилось, Джинн-и? — тихо спрашивает Со, укачивая его на своих руках. Хван устало откидывает голову на чужое плечо, рассеянно поглаживая воротник черной рубашки. — Пришлось отчислить одиннадцать студентов и уволить трех преподавателей, — голова не начинает болеть, а бушевавшее утром сожаление не способно пробиться в его спокойствие. Не сейчас, когда все так правильно. Не сейчас, когда его Господин действительно доволен, и ответил сполна, подарив новый период освобождения. Не сейчас, когда он действительно на своем месте, где не нужно продолжать быть безжалостной мировой звездой, на чье мнение равнялись и от которого всегда ждут лишь лучшего без права на ошибку. — Значит, останешься сегодня у меня, — не предлагает, но ставит перед фактом Со, оставляя очередной поцелуй на лбу. Хенджин улыбается открыто и честно. Чанбину он готов доверить не только ночь, но и собственную жизнь.